Жизнь Зигмунда Фрейда

В своих письмах Фрейд упоминал, что написал эссе «Жуткое» еще перед началом работы над «По ту сторону принципа удовольствия». Идея о «навязчивом повторении» как о силе достаточно мощной, чтобы победить принцип удовольствия, впервые была представлена именно здесь. В содержании этого эссе есть некоторые особенные моменты, которые могли повлиять на фрейдовскую концепцию влечения к смерти и навязчивого повторения1.
Слово «демонический», которое Фрейд использовал, приводя примеры, иллюстрировавшие его формулировки, появилось уже в начале этой статьи, заняв в ней центральное место. В языковедческом разделе своей работы Фрейд отмечал, что при переводе с немецкого на английский наиболее подходящим аналогом немецкого слова «unheimlich» здесь следует считать английское «uncanny» (жуткий). При этом слово «жуткий» в семитских языках имеет и еще одно значение — «демонический».
Фрейд назвал свою работу «эстетическим» исследованием, имея в виду эстетику не как учение о прекрасном, а как учение о наших чувствах, одним из которых и является чувство ужасного. В качестве отправной точки своего повествования он взял различные литературные произведения (в «По ту сторону принципа удовольствия» он обращался к этим произведениям только для дополнительного подкрепления своих теорий). Э.Т.А. Гофман — известный мастер рассказов о фантастическом и сверхъестественном. Фрейд выбрал его новеллу «Песочный человек» как пример жуткого. Он указал, что чувство жути вызывается у читателя особым художественным приемом, заставляющим его какое-то время сомневаться, заслуживает ли все «происходящее» доверия или же это просто сказки. Затем Фрейд разобрал чувство жуткого в нескольких мотивах этого произведения.
Он обратился к таинственной истории, в которой ранние детские (прикрывающие) воспоминания ее главного героя переплетаются со сценами, ставшими продуктом фантазий или искаженного восприятия, в том числе и с явными угрозами кастрации, смещенными на угрозы лишения глаз и рук, и в конечном итоге самой жизни.
Еще один мотив связан с расщеплением «образа отца». В результате одна «часть» этого образа наделяется положительными качествами (этец-защитник). Вторая предстает как злобная, кошмарная, угрожающая кастрацией и препятствующая любви главного героя новеллы фигура «песочного человека», который и становится, в конце концов, виновником его смерти. Сверх того — и Фрейд это не подчеркнул, — «песочный человек» не только приносит смерть, но и олицетворяет собой «демоническую» силу смерти, побуждающую свою жертву к самоуничтожению, что и произошло вскоре после того, как главный герой едва не убил свою возлюбленную. Так смерть — Танатос — разрушает и убивает любовь.
Далее Фрейд представил прочие элементы жуткого в творчестве Гофмана, в частности в книге «Эликсир Сатаны» [Die Elixiere des Teufels]. Из этой «дьявольской» истории он выделил такие мотивы, которые, как страх кастрации в «Песочном человеке», также могут быть связаны с детскими впечатлениями. Фрейд говорил:
«Все эти мотивы имеют отношение к феномену «двойников» <...> Так, мы можем наблюдать персонажей, которые из-за практически одинаковой внешности могут считаться идентичными. Это тождество подчеркивается тем, что те или иные душевные процессы переходят от одного такого лица к другому — мы бы назвали это телепатией1, — так что один начинает обладать всеми знаниями, чувствами и переживаниями другого. Или... субъект идентифицирует себя с другим лицом, в результате чего начинает сомневаться в том, кто он, или подставляет на свое место чужое «Я». Иными словами, в сфере «Я» наблюдается двоение, деление и перестановка. И наконец, имеет место постоянное возвращение одного и того же, повторение черт внешности, характеров, судеб, преступных деяний, даже имей па протяжении нескольких поколений, следующих друг за другом» [курсив добавлен. — М. Ш.].
В «По ту сторону принципа удовольствия» при обсуждении «невроза судьбы» Фрейд использовал ту же самую фразу, которая здесь выделена курсивом. Похоже, что она, как утверждал Стрейчи, была взята из книги Ницше «Так говорил Заратустра». Затем Фрейд обсудил феномен двойников, опираясь на одноименное исследование Отто Ранка «Двойник» (1914). Этот феномен берет начало от первых наблюдений человека за своими зеркальными отражениями и тенью, исходит от веры в духа-хранителя и в существование души, обнаруживается в страхе смерти. Двойник, вначале служивший гарантом бессмертия, что, к примеру, побуждало египтян увековечивать изображения усопшего, затем часто стал выступать в роли зловещего предвестника смерти. Так двойник превратился «в пугало, подобно тому, как боги после низвержения старой религии превратились в демонов».
Предполагая появление вопроса о том, почему же постоянное возвращение одного и того же следует рассматривать как источник ужаса, Фрейд предложил рассмотреть два дополнительных примера, описывающие случаи, когда человек терялся в тумане или темпом лесу и блуждал по кругу, приходя снова и снова на одно и то же место.
«По моим наблюдениям, такое повторение несомненно... вызывает чувство жути, которое, сверх того, напоминает нам чувство беспомощности в некоторых сновидениях. Однажды жарким летним днем я блуждал по незнакомым мне улицам одного маленького итальянского городка и вдруг очутился в квартале, в характере которого мне недолго пришлось сомневаться. Здесь можно было видеть одних лишь размалеванных женщин у окон маленьких домишек. Я поспешил покинуть эту узкую улочку, свернув у ближайшего поворота. Но после того как я бесцельно прослонялся еще какое-то время, я вдруг обнаружил, что снова оказался на той же улице, где на сей раз стал привлекать к себе внимание. Мое поспешное отступление имело следствием лишь то, что, пройдя каким-то новым окольным путем, я вновь попал туда же. Тут меня охватило такое чувство, которое я могу назвать бесконечным ужасом, и как же я обрадовался, когда, отказавшись от дальнейших попыток выбраться оттуда, я вскоре нашел площадь, через которую незадолго до того проходил».
Второй пример был приведен без указания иа личный опыт Фрейда. Он уже знаком нам по обсуждению его поездки в Грецию из письма к Юнгу от 16 апреля 1909 г. Фрейд писал:
«И в переживаниях другого порядка мы также без труда признаем, что именно момент непреднамеренного повторения делает пугающим то, что в иных обстоятельствах показалось бы совершенно безобидным, и навязывает нам мысль о роковой неизбежности там, где в другой ситуации мы бы сказали лишь о каком-то «случае». Так, например, мы определенно не придаем никакого значения, если за сданную в гардероб одежду получаем номерок с тем или иным числом — скажем, 62 — или если обнаруживаем, что паша каюта па корабле значится под тем же номером. Но впечатление это меняется, когда два таких события сближаются во времени, так что число 62 встречается нам несколько раз в день. Если мы после этого и вовсе начинаем замечать, что решительно все, на чем проставлены какие-то цифры — адреса, гостиничные номера, железнодорожные вагоны и т. п., — вновь и вновь показывает нам то же самое число, хотя бы в качестве составной части, то уже находим это «зловещим». Тот, кто уязвим для соблазнов суеверия, обнаружит в себе склонность приписать этому упрямому возвращению одного и того же числа какое-то тайное значение — усмотреть в этом, возможно, указание па отмеренный ему срок жизни».
Смысл этого примера очевиден. Не прошло и года после преодоления 62-летнего «судьбоносного рубежа», как Фрейд сел за написание этой работы.
В следующем абзаце Фрейд прямо связал эти эпизоды и их истоки с ключевыми формулировками «По гу сторону принципа удовольствия», сообщив:
«О том, каким образом навязчивое возвращение выводится из душевной жизни ребенка, я могу здесь лишь намекнуть и должен отослать читателя к детальному изложению этого вопроса в готовой к изданию работе [«По ту сторону принципа удовольствия»]. А именно в душевном бессознательном дает распознать себя господство исходящего от инстинктивных импульсов навязчивого повторения, которое, возможно, зависит от сокровеннейшей природы самих инстинктов и является достаточно сильным, чтобы поставить себя над принципом удовольствия, наделяет известные стороны душевной жизни демоническим характером. Оно очень отчетливо проявляется в стремлениях маленького ребенка и господствует над отрезком пути, проходимого психоанализом невротика. Эти рассуждения подготовили нас к тому, что жутким будет ощущаться все то, что может напомнить нам об этом навязчивом повторении».
Однако чувство ужаса от бесконечного повторения чего-либо было знакомо Фрейду не только по произведениям Гофмана. Нам известно по крайней мере о двух случаях, когда он встречал своих «двойников». Джонс упоминал, как во время поездки в Неаполь Фрейд увидел в поезде человека, который показался ему невероятно похожим на него самого, и спросил своего брата Александра: «Означает ли это «увидеть Неаполь и умереть»?».
Письмо, посланное Артуру Шницлеру1, известному австрийскому писателю и драматургу, по случаю его 60-летия, еще более важно в этом контексте как по причине его содержания, так и на основании того, что оно было написано 14 мая 1922 г.2 Фрейд писал:
«Я хочу сделать одно признание, которое попросил бы Вас сохранить в секрете, не рассказывая о нем ни друзьям, ни посторонним. Все эти годы меня мучил вопрос, почему я никогда не пытался завязать знакомство с Вами и не предпринимал попыток с Вами пообщаться (принимая во внимание то, что, возможно, Вы и сами бы не приветствовали эти попытки).
Ответ на него затрагивает самое сокровенное. Я полагаю, что подобное поведение с моей стороны было вызвано опасением повстречать моего двойника. Это совсем не означает, что я склонен легко отождествлять себя с другими людьми, или то, что я упустил из виду тот факт, что Ваш выдающийся талант не позволяет мне надеяться на возможность сравнивать себя с Вами. Но всякий раз, когда я погружаюсь в мир Ваших прекрасных творений, я неизменно нахожу в их основе нечто чрезвычайно близкое мне самому. Ваш детерминизм и скептицизм, который люди считают пессимизмом, Ваша увлеченность сферой бессознательного и значением инстинктивных влечений в человеческой жизни, Ваш анализ культурных традиций нашего общества, Ваша сосредоточенность на таких противоположностях нашей жизни, как любовь и смерть, — все это создало у меня жуткое [курсив мой. — М. Ш. ] впечатление крайнего сходства. (В маленькой книге, озаглавленной «По ту сторону принципа удовольствия», опубликованной в 1920 г., я пытался представить Эрос и влечение к смерти в виде двух главнейших сил, взаимодействие которых определяет все загадки нашего бытия.)».
Здесь мы видим прямую связь между собственными ощущениями Фрейда от встречи со своим «двойником» и двумя эссе: «Жуткое» и «По ту сторону принципа удовольствия».
В предыдущем абзаце этого письма Фрейд писал еще об одном источнике чувства жути — элементе «всемогущества мыслей»1.
«Если бы у меня еще оставались хоть какие-то остатки веры во «всемогущество мыслей», то я бы не колебался, отправляя Вам сегодня самые теплые и самые сердечные пожелания. Столь же своеобразно и, пожалуй, глупо я поздравил в свое время бесчисленное множество Ваших знакомых, которые почтили Вас в этот радостный день 15 мая».

Используя фрейдовский способ объяснения навязчивых суеверий, я указывал, что за суеверием Фрейда стояло желание смерти, проистекавшее из агрессии, направленной на самого себя. Его суеверие означало, что поскольку он как бы хотел смерти Флис-су, Фляйшлю, своему отцу, брату Юлиусу, сестре Анне и прочим, кого он якобы ненавидел, то должен умереть сам. Выражаясь иначе, он желал смерти не всем этим людям, а самому себе. В этой связи можно вспомнить слова, которые, согласно воспоминаниям Джонса, Фрейд произнес, очнувшись от своего обморока, который произошел в 1912 г.: «Как, должно быть, сладко быть мертвым». Многие из нас, ощущая временами отчаяние или крайнюю душевную усталость, страдание или горе, осознанно или неосознанно желали знать, когда же всему этому наступит конец. В годы войны, когда сыновья Фрейда подвергались смертельной опасности на фронте или позже, когда умирал его молодой друг фон Фройнд, он порой давал волю своему пессимизму, выливавшемуся на страницы его писем. Возможно, тогда Фрейд задавался вопросом: «Как долго еще я должен нести этот крест?» Это были временные моменты. Уже в следующем письме психическая гибкость Фрейда, его желание жить вновь напоминали о себе. Этой способности хватило еще на двадцать лет, шестнадцать из которых были отмечены тяжелыми страданиями и невзгодами.
Почему бы тогда не считать, что стоявшее за суеверием Фрейда неоднократное желание смерти совпадало с его желанием «сладкого покоя» и что он должен был воспринимать такое желание смерти как «демоническое»? Фрейд полагал, что «желания» могут быть связаны с инстинктивными влечениями. Не логично ли было бы тогда попытаться проследить связь желания смерти с неким инстинктивным влечением, которое оказывается сильнее прочих? Разве не столь же «логично» при известных обстоятельствах взамен утверждения, что «смерть есть нечто демоническое, пугающее», подставить теорию о существовании некоего влечения к смерти, стремящегося вернуть живое в состояние небытия? И не «логично»1 ли было бы противопоставить этой «демонической» силе Эрос, как это сделал Фрейд в «По ту сторону принципа удовольствия», или Разум, как он считал позднее. Другими словами, использовать для этого силы, с помощью которых мы могли бы попытаться ослабить «иррациональную» силу «Оно»?
Формулировки Фрейда, относящиеся к влечению к смерти и навязчивому повторению, были отчасти вызваны его неизменным стремлением «проработать» свои навязчивые суеверия и совладать с проблемой смерти, рассматривая ее как проблему научную. Если дело обстоит именно так, тогда мы вполне можем понять порок рассуждений Фрейда, заставивший его прийти к этой своей концепции. «Логика» бессознательных конфликтов вполне может найти свое выражение в произведении искусства, что очевидно из многих отрывков «По ту сторону удовольствия», однако она несовместима с «взвешенной» логикой научного исследования.

Во время своего пребывания в Шнивинкеле Фрейд написал «Недовольство культурой». Его отношение к этому произведению было сходным с отношением к большинству других своих работ. Это может быть хорошо проиллюстрировано письмом к Лу Андреас-Саломе от 28 июля 1929 г.
«Милая Лу. Со свойственной Вам проницательностью Вы легко догадаетесь, почему я задержался с ответом. Анна уже сообщила Вам. что я кое-что пишу. И вот сегодня я вписал последнее предложение, которое — насколько здесь, в отсутствии библиотеки это возможно — закончило данную работу. В ней повествуется о культуре, чувствах вины, счастья и иных высоких материях. Как бы то ни было, по сравнению с более ранними моими работами, в которых как-никак всегда ощущался внутренний творческий импульс, эта поражает меня своей посредственностью. Но что еще остается делать? Я не могу позволить себе проводить весь день куря и играя в карты. Я больше не в состоянии совершать длительные прогулки, а находящиеся здесь книги по большей части мне неинтересны. Потому я пишу, и время проходит вполне приятно. Создавая эту работу, я заново открывал самые банальные вещи».
Я уже упоминал, что Фрейд ссылался на эту книгу в постскриптуме к своему «Автобиографическому исследованию», где говорил, что придерживался в ней того же направления идей, как и в «Будущем одной иллюзии». Это действительно было так. Также верно и утверждение Фрейда о возвращении его интересов к проблемам культуры, волновавшим его еще много лет назад. Мы можем, однако, отметить и иные черты этой работы. Фрейд написал ее через десять лет после «По ту сторону принципа удовольствия» и через шесть и пять после соответственно «Я и Оно» и «Экономической проблемы мазохизма». К тому времени он применил и испытал структурную и дуалистическую теории в анализе своих пациентов. Он пришел к пониманию способности инстинкта агрессии к превращениям, связи этого влечения со «Сверх-Я» и трудностей, которые агрессивное влечение создает для процесса анализа. В «Недовольстве культурой» он в сжатой форме представил сложную взаимосвязь между разрушительным инстинктивным влечением, «Сверх-Я» и характеро- и симптомо-образованием. Фрейд также отметил широкие возможности использования этих знаний в образовании, в истории, при решении социальных проблем. Однако если мы сопоставим «Будущее одной иллюзии» с «Недовольством культурой», то не сможем не заметить, насколько эти произведения различны по своим настроениям. На смену жизнеутверждающему оптимизму, уверенному в неизбежной победе «Я» над иллюзиями, слабостью и глупостью, пришел глубокий пессимизм. Мы можем лишь догадываться о факторах, приведших к такому повороту событий. События тех лет не могли особенно радовать Фрейда. Хотя вначале, несмотря на свое глубочайшее неприятие всякого насилия1, он в целом положительно отнесся к коммунистической революции, очень скоро он ощутил, что в России верх начали брать все те же слепые агрессивные инстинкты, под которые философия марксизма пыталась подвести экономическую базу2.
В Германии же быстро разрастался нацизм, олицетворяя собой все те силы, которые противостоят Разуму и Эросу. Запад все глубже увязал в трясине экономического кризиса. Ужасная инфляция снова стала напрямую угрожать финансовому благополучию семьи Фрейда.
Но особенно тяжело Фрейд переживал свои физические страдания, поглощавшие все его жизненные силы и разрушавшие его способность наслаждаться жизнью. Все эти обстоятельства вполне могли стать причиной пессимистического настроя «Недовольства культурой». Теперь Фрейд крайне скептически относился и к перспективам развития человечества. Тут было бы весьма уместно привести текст его письма к Пфистеру, где подобные его чувства выразились особенно ярко, во всем противореча высказанной им в «Будущем одной иллюзии» уверенности, что «господство разума... кажется делом далекого будущего, однако, возможно, это будущее... все же не бесконечно далеко от нас».
«Вена, 7 февраля 1930 г.
Дорогой доктор Пфистер.
За окном льет дождь и, следовательно, у меня есть час, чтобы без промедления ответить на Ваше любезное письмо, пришедшее ко мне вчера.

Не все Ваши новости благоприятны. Но с чего мы взяли, что все должно идти хорошо? В любом случае я рад, что Вы написали о себе и своей работе, своих надеждах и разочарованиях. Физическая удаленность людей друг от друга легко может привести к прекращению их отношений, если они ничего не слышат друг о друге и не имеют общих переживаний. В личных взаимоотношениях присутствует нечто особенно ценное, что не могут заменить ни совместная работа, ни общие интересы. Оба мы с того момента, когда обратили внимание на непреодолимые различия в нашем отношении к жизни, имеем особое основание — и, я надеюсь, склонность — развивать такие взаимоотношения.
Вы справедливо заметили, что мои умственные силы не пострадали от старости (мне уже больше семидесяти), хотя кое-какое влияние здесь все же заметно. Природа всегда выбирает между тремя способами уничтожения конкретного организма: ум и тело могут разрушаться одновременно; распад психики иногда предваряет ухудшение физического состояния; и, наконец, физический распад происходит, когда умственные способности еще не пострадали. В моем случае пока реализуется третий, наиболее гуманный. Ну а раз так, то попытаюсь извлечь выгоду из такого положения вещей. Моим ответом на Вашу краткую и сдержанную критику станет еще более краткая и скромная защита.
Я остановлюсь лишь на одном моменте. Сомневаясь в том, что человечеству суждено стать более совершенным и считая наше бытие постоянной борьбой между Эросом и влечением к смерти, результат которой представляется мне непредсказуемым, я полагаю, что эти выводы никак не обусловлены чертами моего характера. Я по натуре отнюдь не самоед и не злобный смутьян. Я бы с удовольствием поверил, что меня, как и всех прочих людей, ожидает нечто приятное, и утешался бы перспективами скорого наступления прекрасного и гармоничного будущего. Однако это было бы не чем иным, как очередной иллюзией, противоречащей истинному положению вещей. Вопрос ведь не в том, какая вера стала бы более приятной, более удобной или более выгодной для жизни, а в том, какова мера ее соответствия запутанной реальности, окружающей нас. Влечение к смерти противно стремлениям моего сердца; оно представляется мне лишь неминуемым допущением, опирающимся на биологические и психологические основания. Отсюда вытекает и все остальное. Соответственно мой пессимизм представляется мне умозаключением, тогда как оптимизм моих оппонентов выглядит как предположение. Я мог бы сказать, что считаю свою приверженность к мрачным теориям союзом по расчету, а не «по любви», как у моих «противников». И не исключено, что в результате они окажутся куда счастливее, чем я.
Разумеется, я готов допустить, что ошибаюсь по всем трем пунктам: в утверждении независимости моих теорий от моей натуры; в оценке моей аргументации этих теорий и их содержания. Однако Вам известно, что чем соблазнительнее перспективы, тем меньше вероятности, что они сбудутся, и тем больше страстей они вызывают в тех, кто склонен в них верить. Однако я не желаю обманываться.
Я могу представить, как миллионы лет назад величественные динозавры могли гордиться развитием своего рода и воображали свое будущее самым прекрасным. А затем, если не считать крокодилов, они вымерли все до единого. Вы возразите мне: «Но динозавры не умели размышлять! Они вообще ни о чем не думали, кроме как о том, чтобы набить свои желудки. Однако человеку дан разум, чтобы думать о будущем и верить в него». Однако что есть разум и что нам известно о нем и его месте в природе? Лично я питаю к нему огромное уважение, а природа? Разум — лишь малая ее часть, и все прочие ее создания, похоже, отлично могут без него обходиться. Так допустит ли она, чтобы разум занял в мире хоть немного более значительное положение?
Завидую тому, кто не питает в этом таких сомнений, как я.
С сердечными пожеланиями,
Ваш Фрейд».
Существенная часть размышлений Фрейда в «Недовольстве культурой» была посвящена вопросу практически неизбежного возникновения чувства вины перед лицом в равной мере неизбежного преобладания агрессивных и эротических инстинктов.
«Если культура представляет собой необходимый путь развития от семьи к человечеству, то как результат неизменного конфликта, проистекающего из вечного противоборства любви и смерти, неизбежно возникает чувство вины, достигающее иногда такой силы, что становится невыносимым для человека. Всякий помнит драматическое обвинение великого поэта «небесным силам»1.
Можно лишь вздохнуть при мысли, что иным людям дано умение без всякого труда извлекать глубочайшие прозрения из круговорота своих чувств, притом что другим суждено прокладывать свой путь мучительно и на ощупь».
Сколь мрачно, что спустя тридцать лет после опубликования «Толкования сновидений» эти строки, которые Фрейд отнес тогда к сновидению, которое он обсуждал в «Толковании» и в эссе «О снах», вновь появились в его новом произведении!
Между тем Фрейд изменил первоначальное название своей новой книги с «Без культуры» на «Недовольство культурой». И, несмотря на выражавшиеся им сомнения, указания на препятствия, разрушение иллюзий, он по-прежнему верил в ту силу, которая вместе с Разумом движет нашим миром, — Эрос. Эссе оканчивается следующими строками:
«Важнейшим для человеческого рода представляется мне вопрос: удастся ли, и если да, то в какой мере, обуздать тенденции агрессии и самоуничтожения, ведущие к разрушению человеческого сообщества? Возможно, что в этой связи особый интерес представляет уже наше время. Теперь люди в такой мере получили власть над силами природы, что с их помощью легко могут истребить друг друга, вплоть до последнего человека. Они знают это, и отсюда в немалой степени проистекает испытываемое ими беспокойство, их несчастья и тревоги. Остается надеяться, что другая из двух «небесных сил» — вечный Эрос — достаточно силен, чтобы выстоять в битве с таким же бессмертным противником».

Как долго придется нам дожидаться той поры, когда и все прочие люди станут пацифистами? Трудно сказать. Однако это не утопия. Вполне возможно, что благодаря влиянию культуры и оправданному страху перед последствиями будущей войны уже в обозримое время войнам будет положен конец. Какими путями мы к этому придем, догадаться мы не можем. Однако все же кое-что сказать можно: все, что способствует культурному развитию, работает против войны.
Наша мифологическая теория влечений легко подсказывает формулу косвенных методов борьбы с войнами. Если готовность к войне возникает под воздействием влечения к разрушению, то было бы очевидно компенсировать его антагонистичным влечением, то есть Эросом. Все, что объединяет чувства людей, должно преградить путь войне. Эти связи могут быть двух типов. Во-первых, связи, напоминающие отношения к объекту любви, но лишенные сексуальной цели. Психоаналитик не должен стесняться в подобных случаях говорить о любви, ведь и религия утверждает то же самое: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя». Впрочем, это проще сказать, чем выполнить. Другой тип эмоциональных связей возникает посредством идентификации. Все, что побуждает людей разделять друг с другом свои главные интересы, вызывает такую общность чувств. Здание человеческого общества во многом должно опираться на них».
Возможно, что революционные успехи естественных наук, о которых Фрейд упоминал в своем письме к Мари Бонапарт, отчасти побудили его включить в «Новые лекции по введению в психоанализ» самую спорную главу «Сны и оккультизм», в которой он представил тот же материал, что и в двух своих ранее обсуждавшихся работах на эту тему (см. главу 12). Впрочем, в этой главе Фрейд даже еще более убежденно выразил свою веру в телепатические феномены. Его исследовательский настрой отчетливо проявил себя в письме от 8 мая к Арнольду Цвейгу, в котором Фрейд восклицал: «Насколько интереснее могла бы стать жизнь, если б только мы знали и понимали больше...» Фрейд по-прежнему желал знать, понимать, делать открытия, и, пока у него были соответствующие возможности, его жажда жизни не могла быть утолена.

Фрейд вступил в «возраст патриарха». Празднуя это событие, он обратился к своим «сыновьям» и напомнил им, что с этих пор им следует полагаться лишь на самих себя. (На самом деле на следующий день после празднования Фрейд провел семь с половиной часов на конференциях и в дискуссиях с собравшимися отовсюду аналитиками!) Несмотря па сделанное заявление, Фрейд не только продолжал активно интересоваться развитием психоанализа как науки, но при этом и все его «сыновья» продолжали советоваться с ним и обращались за помощью по научным, организационным и даже личным вопросам.
Это обращение Фрейда возвестило о переменах в его основных интересах. После написания своего блестящего эссе «Вопрос работы прихоапализа», в котором он сумел наиболее четко и совершенно понятно представить контуры психоанализа, Фрейд неоднократно говорил об этих переменах. В постскриптуме к «Вопросу работы психоанализа» он писал:
«По прошествии сорок одного года медицинской деятельности я, наконец, понял, что никогда не был врачом в подлинном смысле этого слова. Я стал врачом лишь потому, что вынужден был свернуть с моего основного пути. Успехом моей жизни я обязан тому, что после долгих скитаний вновь смог вернуться на свою тропу. Я не помню в моем раннем детстве какого-либо стремления помочь страждущему человечеству. Моя врожденная садистская наклонность не была слишком сильной, так что я не испытывал потребности как-либо ее развивать. Я никогда не стремился и «поиграть в доктора»; мое детское любопытство, очевидно, избирало другие пути. В молодости я чувствовал непреодолимое желание разобраться в загадках мира, в котором мы живем, и по возможности даже внести некоторый вклад в их решение» [Курсив мой. — М. Ш.].
В постскриптуме от 1935 г. к своему «Автобиографическому исследованию» Фрейд говорил:
«Две темы проходят через эту работу, повествующую о моей жизни и об истории психоанализа. Они теснейшим образом переплетены. «Автобиографическое исследование» показывает, как психоанализ стал смыслом моей жизни. Кроме того, оно исходит из вполне оправданных предположений, что, помимо моих научных занятий, ничто другое в моей личной жизни не заслуживает такого внимания.
Незадолго до того, как я стал писать «Автобиографическое исследование», появилось ощущение, что из-за рецидива злокачественной опухоли моя жизнь вскоре завершится. Однако в 1923 г. меня спасло искусство хирургов, и я мог продолжать жить и работать, хотя уже никогда не мог похвалиться здоровьем и отменным самочувствием. За десятилетие, прошедшее с тех пор, я ни разу не прекращал своей аналитической работы и не переставал писать... Но сам я вижу, что произошли существенные перемены. Нити, которые переплелись друг с другом в моем развитии, начали отделяться одна от другой; интересы, возникшие позднее, отошли на задний план, а на первое место вышли более ранние, первоначальные. Хотя за этот десяток лет мною была проделана важная часть аналитической работы, например пересмотрена проблема тревоги в «Торможениях, симптомах и тревоге». Годом позже мне удалось предложить простое объяснение сексуального «фетишизма»... Тем не менее нужно сказать, что с тех пор, как я выдвинул гипотезу о существовании двух типов влечений (Эрос и влечение к смерти) и предложил проводить различие между «Я», «Сверх-Я» и «Оно» (1923), я больше не вносил существенного вклада в психоанализ. То, что я написал позже, могло бы без потерь остаться и ненаписанным. Это связано с произошедшими во мне коренными переменами, с некоторой стадией обратного развития, если можно так выразиться. После того как всю жизнь я посвятил естественным наукам, медицине и психотерапии, мой интерес обратился к тем культурным проблемам, которые когда-то вряд ли бы захватили пробудившегося к размышлению юношу».
Так Фрейд описывал свое внутреннее развитие, в рамках которого возникли такие его работы, как «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой».
В его повседневной жизни, омраченной постоянными попытками подобрать, наконец, удовлетворительный протез, не произошло никаких существенных перемен. В дневнике Пихлера за 1927 г. содержится 77 записей (включая сведения об одном хирургическом вмешательстве и электрокоагуляции маленькой лейкоплакии). Новое «осложнение» проистекало из распоряжения правительства об ограничении товарооборота: в Австрию было запрещено импортировать сигары, притом что австрийские сигары были довольно плохи. В этих условиях неутомимому паладину Эйтингтону пришлось искать новые источники поставок сигар в Германии и новые способы доставить их в Австрию.
Следующее письмо рассказывает именно об этом периоде:
«...Во-вторых, я хочу поблагодарить Вас за те великолепные сигары, которые Вы мне прислали. Лишь как-то очень давно мне доводилось курить нечто столь же восхитительное. И поскольку у меня нет намерения отказываться от этого источника удовольствия на оставшиеся мне годы жизни, я прошу Вас использовать любую возможность пополнить мои припасы.
...Появление нового протеза вновь и вновь откладывается, и нет никаких гарантий, что он будет лучше прежнего, а пока я чувствую себя чрезвычайно неудобно».

Я мог бы добавить, что у всякого человека, страдавшего столь же сильно, как Фрейд в то время, как он писал статью о мазохизме, желание умереть и тем самым окончить свои мучения могло существовать наряду с желанием жить и продолжать борьбу. Общеизвестно, что сила желания жить очень важна для исхода любой тяжелой болезни. Имеется, однако, огромное различие между концепцией сознательного или бессознательного желания жить или умереть и концепцией влечения, стремящегося к возврату в неживое состояние.
Обсуждая в своей книге концепцию влечения к смерти, я имел основания предположить, что Фрейд пришел к ней не только по причине своей стойкой приверженности к дуалистическим построениям, а прежде всего поскольку она помогала ему бороться с собственным страхом умереть.
Те части статьи о мазохизме, которые опираются прежде всего на концепцию влечения к смерти, очень расплывчаты. Однако в той же статье и даже в том же абзаце мы находим формулировки, которые отнюдь не ограничиваются только рамками психоанализа. Например, Фрейд утверждал, что:
«Либидо встречает в (многоклеточном) живом организме влечение к смерти или разрушению, которое хотело бы разложить это существо и перевести в состояние неживой материи каждый элементарный организм [являющийся составной частью целого] в отдельности. Задача либидо — обезвредить это разрушительное влечение, и оно выполняет ее, начиная отводить это влечение с помощью специализированной системы организма, мускулатуры, вовне, направляя его против объектов внешнего мира. Тогда это влечение уже именуется влечением к разрушению или волей к власти. Часть этого влечения непосредственно ставится на службу сексуальной функции, где играет очень важную роль. В этом заключаются истоки садизма».

«Сверх-Я» воспринималось как преемник родителей, Провидения и Судьбы. В условиях большой реальной (внешней) опасности (которые позже, в «Торможениях, симптомах и тревоге» были охарактеризованы словосочетанием «травмирующая ситуация») «Я» вновь «видит себя покинутым и позволяет себе умереть». Далее Фрейд ввел иерархию опасных ситуаций, предвосхитившую более основательные его рассуждения в статье «Торможения, симптомы и тревога» (написанной в 1925 г. и опубликованной в 1926 г.): разлука с матерью-защитницей; страх кастрации; страх мук совести; и, наконец, страх смерти.
Последний абзац процитированного ранее отрывка из «Я и Оно» может пояснить некоторые трудности, с которыми Фрейд встретился, разрабатывая эту тему. За всеми этими формулировками просматривается концепция влечения к смерти. Как сказалась потребность Фрейда в использовании этой концепции на обычной четкости его изложения, можно видеть из двух абзацев, которые я здесь приведу:
«Я» не беспристрастно в отношении двух видов стремлений. Своей работой идентификации и сублимации оно помогает влечению к смерти поставить либидо под контроль, но при этом само подвергается опасности целиком подчиниться влечению к смерти и погибнуть. «Я», таким образом, само должно наполниться либидо, становясь представителем Эроса и исполняясь желанием жить и быть любимым.
Но так как работа сублимации «Я» имеет следствием освобождение агрессивных влечений в «Сверх-Я», то своей борьбой против либидо «Я» подвергает себя опасности стать жертвой смерти. Судьба «Я», страдающего или даже погибающего от агрессии «Сверх-Я», подобна судьбе одноклеточных, погибающих от продуктов разложения, которые они сами произвели. Действующая в «Сверх-Я» мораль в экономическом смысле кажется нам таким продуктом».
В «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд представил концепцию влечения к смерти как дерзкую гипотезу. Приведенные отрывки из «Я и Оно» показывают, что тремя годами позже Фрейд уже рассматривал концепцию влечения к смерти в качестве составной части своей теории инстинктивных влечений. Процитированная ранее формулировка: «Глухие, но могучие инстинкты смерти, которые стремятся... заставить замолчать Эрос, этого нарушителя спокойствия; но мы, возможно, недооцениваем роль Эроса» доказывает, что Фрейд использовал дуалистическую теорию влечений, в которой Эрос рассматривался как хранитель жизни, защитник от стремления к возврату в состояние неживой материи.
В статье «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд конкретизировал свою теорию влечений и развил собственные формулировки регуляторных принципов функционирования психики, которые были им представлены в «По ту сторону принципа удовольствия». Он принял термин «принцип нирваны», предложенный английским аналитиком Барбарой Лоу, для обозначения тенденции психики к сокращению «до нуля или, по крайней мере, к удержанию на наименьшем возможном уровне суммы возбуждений».
Затем Фрейд попытался согласовать свои ранние построения о принципах удовольствия-неудовольствия с теорией влечения к смерти и своей новой формулировкой теории влечений. При этом он рассуждал следующим образом:
«[Он утверждал:] ...мы без колебаний отождествили принцип удовольствия-неудовольствия с принципом нирваны. Всякое неудовольствие должно, таким образом, совпадать с неким повышением, а всякое удовольствие — с неким снижением присутствующего в психике раздражающего напряжения. Тогда принцип нирваны (а также, возможно, тождественный ему принцип удовольствия) всецело служил влечению к смерти, целью которого является превращение переменчивой жизни в неподвижное, всегда одинаковое небытие, и предупреждал бы притязания влечений жизни, которые всячески препятствуют осуществлению влечений к смерти».
Теперь Фрейд признал, что высказанные им биологические гипотезы противоречат некоторым фактам. Например, рост напряженности в состоянии сексуального возбуждения воспринимается как удовольствие. Соответственно Фрейд пришел к пониманию необходимости отличать то, что он считал регуляторными принципами функционирования психики (принцип удовольствия-неудовольствия или же принцип нирваны) и аффекты удовольствия и неудовольствия.
«[Соответственно Фрейд пришел к выводу, что] мы должны понять, что принадлежащий к влечениям смерти принцип нирваны в живом существе превратился в принцип удовольствия, и отныне мы не будем принимать эти два принципа за один. Нетрудно догадаться... какая сила приводит к такому превращению. Это может быть лишь влечение к жизни, либидо, которое добивается, таким образом, своего участия в регулировании жизненных процессов. Так мы получаем интересный ряд соотношений: принцип нирваны выражает тенденцию влечения к смерти, принцип удовольствия представляет притязания либидо...
Нам очень не хватает понимания физиологии того, какими путями и средствами либидо может обуздать влечение к смерти. Оставаясь в кругу психоаналитических идей, мы можем лишь предполагать, что здесь происходит смешение в разных пропорциях двух видов влечений. Так что мы всегда имеем дело не с чистыми влечениями к смерти и жизни, но лишь с их смесями. Смешение этих влечений при некоторых условиях может сопровождаться их расхождением».

После того как Фрейд в январе 1924 г. возобновил свою работу, он закончил статью, получившую название «Экономическая проблема мазохизма». Работать над ней он начал после второй радикальной операции. Она в какой-то степени могла считаться продолжением «По ту сторону принципа удовольствия» и «Я и Оно». Последняя из них была опубликована непосредственно перед операцией. В ней Фрейд попытался представить страх смерти в метапсихологиче-ских терминах.
В «Я и Оно» Фрейд писал:
«Красивая фраза, что «каждый страх в конечном счете оказывается страхом смерти»1, едва ли имеет какой-либо смысл и уж во всяком случае не может считаться оправданной. Мне, наоборот, кажется совершенно справедливым отделять страх смерти от испуга перед определенным объектом (реалистичная тревога) и от невротической тревожности. Для психоанализа это очень трудная проблема, так как смерть есть абстрактное понятие отрицательного содержания, не имеющее никаких связей со сферой бессознательного. Механизм страха смерти может состоять только в том, что «Я» в значительной мере освобождается от своей нарцис-сической фиксации, то есть отказывается от самого себя точно так же, как обычно отказывается от некоторого внешнего объекта, когда он начинает порождать у «Я» чувство тревоги. Я полагаю, что страх смерти есть нечто такое, что развертывается между «Я» и «Сверх-Я».
Нам известно, что страх смерти появляется в двух случаях (совершенно аналогичных тем условиям, при которых обнаруживаются все прочие виды тревоги): как реакция на внешнюю опасность и как внутренний процесс (например, при меланхолии). Невротический случай снова поможет нам понять случай нормальный.
Страх смерти при меланхолии допускает лишь одно объяснение: «Я» отказывается от самого себя, так как чувствует, что «Сверх-Я» его ненавидит и преследует вместо того, чтобы любить. Следовательно, для «Я» жить означает быть любимым, «Сверх-Я» здесь вновь проявляет себя как представитель «Оно». «Сверх-Я» выполняет ту же функцию защиты, которая некогда возлагалась на отца, а позднее — на Провидение или Судьбу. Но тот же вывод должно сделать и «Я», когда обнаруживает огромную реальную опасность для себя, преодолеть которую собственными силами считает невозможным. «Я» видит, что оно покинуто всеми охраняющими силами, и позволяет себе умереть. Это, впрочем, та же ситуация, что становится основой первого страха рождения и детской тоски-страха перед разлукой с матерью»2.
На основе всего изложенного страх смерти, как и страх угрызений совести, может быть истолкован как развитие страха кастрации. Принимая во внимание большое значение чувства вины для развития неврозов, нельзя также отрицать, что обычный невротический страх в тяжелых случаях усиливается развитием страхов (страха кастрации, страха совести, страха смерти).
«Оно», к которому мы в заключение возвращаемся, не обладает возможностями доказать «Я» свою любовь или ненависть. «Оно» не может выразить, чего хочет. В нем борются Эрос и инстинкт смерти; мы видели, какими средствами одни первичные позывы обороняются против других. Мы могли бы изобразить это таким образом, будто «Я» находится под властью глухих, но могучих инстинктов смерти, которые стремятся к покою и (по настоянию принципа наслаждения) хотят заставить замолчать нарушителя этого спокойствия — Эрос; но мы, возможно, недооцениваем роль Эроса».
Приведенные здесь формулировки весьма емки, однако мы можем представить их более дифференцированно.
Фрейд повторил мысль, которую впервые представил в «Толковании сновидений»: смерть фактически есть нечто «неизвестное бессознательному» (в «Я и Оно» он охарактеризовал ее как «абстрактное понятие отрицательного содержания»). Соответственно, он признавал, что смерть представляет для психоанализа трудную проблему, поскольку сложна для понимания в психологических терминах.
Далее Фрейд обособил страх смерти как от реалистичной тревоги (связанной с некоторым внешним объектом), так и от «невротической тревожности» (которая, с его точки зрения, имела своей основой сексуальную фрустрацию). Таким образом, он подошел к проблеме смерти с помощью теоретических концепций, разработанных за предшествующее десятилетие. Здесь мы можем видеть, как метапсихологические взгляды оказались связаны с идеями нарциссизма и конфликта между Танатосом и Эросом — влечением к смерти и либидо.
Далее следует нечто похожее на пробную формулировку: страх смерти возникает, когда «Я» «освобождается» от своей нарцисси-ческой фиксации и таким образом «отказывается от себя». Страх смерти — нечто «развертывающееся между «Я» и «Сверх-Я». Это объяснение оказалось, пожалуй, слишком общим, и Фрейд вынужден был прибегнуть к материалам собственных наблюдений, которые так часто ему помогали. Он сопоставил нормальные механизмы с невротическими, учитывая, что страх смерти может возникать как реакция на внешнюю опасность или как внутренний процесс, как при меланхолии. В последнем случае Фрейд связывал появление страха смерти с тем, что «Я» ощущает себя «презираемым и преследуемым» «Сверх-Я».

Теперь коснемся событий в жизни Фрейда, происходивших в 1919—1920 гг. Некоторые авторы склонны считать, что появление «По ту сторону принципа удовольствия» было обусловлено влиянием, которое оказала на Фрейда смерть его дочери Софии. Такие гипотезы являются всего лишь беспочвенными домыслами. Фрейд сам предвидел возможность их появления. 18 июля 1920 г. он писал Эйтингтоиу:
«По ту сторону» полностью окончена. Вы можете быть уверены, что эта книга уже была наполовину готова, когда София была еще жива и здорова».
Впрочем, сам термин «влечение к смерти», похоже, впервые появился на страницах писем к Эйтингтону (12 февраля 1920 г. н 20 февраля 1920 г.) вскоре после смерти Антона фон Фройида и Софии. Кроме того, в процессе написания «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд находился под влиянием продолжительной борьбы со смертью, которую вел фон Фройнд. Характер влияния этих смертей на Фрейда может быть понят из его письма к Бинсвангеру от 14 марта 1920 г.:
«Получив вчера от Вас открытку, я засомневался: неужели я и в самом деле оставил Ваше интересное дружеское письмо от 7 января без ответа. Да, увы, дело обстоит так, и причиной тому послужили печальные события этого месяца. Прежде всего день за днем я наблюдал постепенное угасание моего дорогого друга, чье имя Вы можете увидеть в некрологе, напечатанном в «Zeitschrift», 1920, № 1. Вы легко поймете, почему я не мог писать, особенно Вам, если скажу, что в течение полутора лет меня питала надежда, что он тоже сумеет повторить Вашу судьбу. Ведь он прошел через ту же операцию, что и Вы, однако не смог избежать рецидива. Мы похоронили его 22 января и в тот же вечер получили тревожную теле-грамму от нашего зятя Хальберштадта из Гамбурга. Моя дочь София, 26 лет от роду, мать двоих мальчиков, заболела гриппом, а 25 января умерла, всего через четыре дня после начала болезни. В то время железная дорога была блокирована, и мы не смогли даже приехать туда. Теперь моя совершенно убитая горем жена все же пытается предпринять такую поездку, однако новые беспорядки в Германии вряд ли позволят ей осуществить это намерение. С того времени произошедшее тяжким грузом давит на всех нас; моя работоспособность также пострадала. Никто из нас не в состоянии смириться с тем чудовищным фактом, что ребенок умирает раньше своих родителей. Следующим летом мы хотим где-нибудь побыть вместе с двумя сиротами и безутешным вдовцом, который семь лет был уже нам как сын. Если бы это оказалось возможным! Вы понимаете, что есть и другие трудности. У меня много работы, но пет иного способа избежать недостатка денег».
В письмах от 26 января 1920 г. и 8 февраля 1920 г., адресованных Джойсу, также упоминаются обе эти смерти. В первом письме Фрейд писал:
«Бедный (или же счастливый) Тони Фройнд был похоронен в прошлый четверг, 22-го числа этого месяца. Очень огорчен известием о том, что теперь на очереди Ваш отец [отец Джонса в то время умирал], но нам всем придется умереть, и я хотел бы знать, когда наступит мой черед. Вчера я пережил нечто такое, что заставляет меня желать, чтобы он не заставил себя долго ждать.
[Во втором:] Вам известно о беде, которая па меня обрушилась. Произошедшее крайне угнетает меня... Вполне возможно, что теперь мои мысли существенно потеряют в оригинальности и выразительности. Почему пет? С течением времени всякого ожидает неизбежное угасание, а я уже совершил все, на что был способен, возможно, даже не без успеха. Однако Ваши достижения и достижения других моих друзей меня по-прежнему радуют, словно это мои собственные достижения» [неопубликованное письмо, написанное в Англии].
Фрейд пытался восстановить душевное равновесие. Это давалось ему крайне тяжело, что становится понятно из его писем к Ференци и Эйтингтону, где встречаются такие выражения, как «сеанс продолжается», «тупая необходимость», «молчаливая покорность* [курсив мой. — М. Ш.]. Прочие письма также дают представление о его попытках вернуть утраченное после смерти Софии мироощущение. 27 января 1920 г. Фрейд писал Пфис-теру:
«В тот же день мы получили вести из Гамбурга о нашей дорогой Софии, которую за четыре дня унесла пневмония, отняв ее — заботливую мать и любимую жену — у нас так внезапно, словно ее никогда и не было. Мы переживали за нее два дня, но надежда все-таки оставалась. Издалека так трудно судить. Отдаленность сохраняется. Мы не смогли сразу же отправиться к ней после получения первых же тревожных новостей, поскольку не было ни единого поезда, даже детского1. Неприкрытое варварство нашего времени тяжело давит на нас. Наше бедное «воскресное дитятко» будет кремировано завтра. Только послезавтра благодаря непредвиденному стечению обстоятельств наша дочь Матильда с ее мужем смогут отправиться в Гамбург специальным поездом. По крайней мере, наш зять будет не одинок. Двое прибывших из Берлина наших сыновей уже с ним, как и наш друг Эйтингтои.
София оставила после себя двух мальчиков, одному из которых шесть лет, а другому — тринадцать месяцев, и безутешного мужа, который дорого заплатил за семь лет счастья. Их счастье было трудным внешне, поскольку на войне он был ранен и совершенно разорился, однако они оставались бодрыми и жизнерадостными.
Я работаю так много, как могу, и признателен за то, что могу отвлечься таким образом от тяжких мыслей. Потеря ребенка представляется смертельным ударом по нарциссизму, а за этим несомненно придет печаль» [курсив добавлен. — М. Ш.].
4 февраля 1920 г. он писал к Фереици:
«Дорогой друг. Пожалуйста, не тревожьтесь за меня. Я такой же, как и прежде, если не считать чуть большей усталости. Это ужасное событие. несмотря на всю его тяжесть, не смогло изменить моего отношения к жизни. Годами я был готов потерять своих сыновей, теперь подошел черед моей дочери. Так как я совершенно неверующий, то мне некого винить и не к кому возносить свои жалобы. «Размеренный порядок на ученьях»1 и «прекрасная, радостная привычка жить и действовать»2 позаботятся о том, чтобы все шло как и раньше. Внутри я ощущаю глубокую рану, которой не суждено зажить».
Через несколько месяцев после смерти Софии и Антона фон Фройнда Фрейду, очевидно, удалось восстановить душевное равновесие. 27 мая 1920 г. он писал Эйтингтону:
«Сейчас я корректирую и заканчиваю «По ту сторону» и вновь нахожусь на подъеме. «Если небеса рухнут, руины уже никого не устрашат»3. Как и всегда, все [дело] исключительно в настрое».
В начале этой главы я обсуждал предвестники появления труда «По ту сторону принципа удовольствия». Послевоенная Вена являла собой печальное зрелище, и для Фрейда, тревожившегося за своих сыновей и вынужденного быть свидетелем мучительного умирания своего друга-пациента и его смерти, за которой через несколько дней последовала и смерть дочери Софии, оно было особенно тягостным.
Следует также иметь в виду, что, несмотря на то что Фрейду удавалось вновь и вновь восстанавливать силы, он был сильно истощен долгими годами невероятной творческой активности. Он миновал свой второй «фатальный рубеж» и временами ощущал себя глубоким стариком (ср. его письмо к Фереици от 16 декабря 1917 г., в котором он подмечал: «На самом деле нет ничего странного для человека моих лет в том, чтобы замечать постепенное неизбежное угасание личности»).
В «По ту сторону принципа удовольствия» есть строки, которые могли бы считаться признаком того, что формулировка концепции влечения к смерти выполняла важную функцию в противостоянии Фрейда проблеме смерти:
«Возможно, мы уверовали [в то, что все живое умирает от внутренних причин], поскольку в этой мысли таится некоторое утешение. Если уж нам суждено умереть и перед тем потерять своих любимых, то легче подчиниться неумолимому закону природы, величественной Анаике [судьбе], чем случайности, которой можно было бы избежать. Но может быть, эта вера во внутреннюю закономерность смерти тоже лишь иллюзия, которую мы создаем, чтобы «переносить тяжесть бытия»1.
Здесь Фрейд повторил идеи, которые ранее выразил в «Мыслях о времени войны и смерти» и «Тотеме и табу». Могло ли быть нечто большее, чем просто утешение, в том, что Фрейд называл верой (Glaube) — слово, которое он редко использовал в своих трудах? Наиболее сильной потребностью Фрейда как ученого была жажда знания. Возможно ли, что открытие «влечения к смерти» помогло Фрейду жить, не закрывая глаза на реальность смерти, особенно при дополнительной поддержке со стороны одновременно созданного Эроса, которого Фрейд считал «всемогущим»?