Жизнь Зигмунда Фрейда

Мы живем в католической стране и под защитой католической церкви, не зная, насколько хватит этой защиты. Но, пока ее хватает, я, естественно, не решаюсь сделать что-либо такое, что может возбудить враждебность этой церкви. Причина тому не трусость, а осторожность. Новый враг, потворствовать которому мы ни в чем не желаем, куда опаснее старого, с которым мы уже научились находить общий язык. К продолжению наших психоаналитических исследований католицизм в любом случае будет относиться с подозрением. Я не стану утверждать, что эти опасения беспочвенны. Раз наша работа приводит к выводам, низводящим религию до невроза человечества, объясняя ее грандиозную власть над людьми теми же причинами, которыми объясняется власть навязчивого невроза над больными, то не приходится сомневаться, что это вызывает сильнейшее недовольство наших правителей. Не то чтобы я намеревался сообщить нечто новое, однако со временем сказанное раньше было забыто. Поэтому я полагаю оправданным вновь это повторить и проиллюстрировать на типичном примере возникновения одной конкретной религии. Вполне возможно, что это приведет к запрету практики психоанализа. Столь жесткие меры подавления никогда не были чужды католической церкви. Она даже готова считать покушением на свои права, когда к подобным мерам прибегают другие. Однако за долгие годы моей жизни повсеместно распространившийся психоанализ все еще не нашел для себя более подходящего приюта, чем город, где он возник и сложился.
Я не только предполагаю, но даже уверен, что внешняя опасность помешает мне опубликовать последнюю часть моего труда о Моисее».
В письме к Цвейгу Фрейд высказался более определенно. Больше всего его настораживал некий отец Шмидт, который имел большое влияние на австрийское католичество, равно как, видимо, и на самого папу римского. Шмидт интересовался антропологией и был крайне критично настроен к тем мыслям, которые Фрейд выразил в «Тотеме и табу».
Было бы совершенно бессмысленно пытаться обсуждать, насколько обоснованны были опасения Фрейда на этот счет. Однако складывается впечатление, что он мог прикрывать ими свои внутренние сомнения (см. письмо к Арнольду Цвейгу от 16 декабря 1934 г.).
В письме к Цвейгу от 13 февраля 1935 г. Фрейд прямо говорит:
«Моему «Моисею» ничем не поможешь. Если Вы однажды приедете в Вену, то сможете прочитать рукопись, которая отложена до тех пор, пока у меня не появится на ее счет большей уверенности».
2 мая 1935 г. Фрейд отправил Цвейгу письмо со следующими строками:
«Моисей не оставляет мое воображение. Несмотря на трудности с речью, я воображаю себя читающим Вам этот труд после Вашего приезда в Вену».
Цвейг, Эйтиигтои и другие люди постоянно снабжали Фрейда необходимой ему для этой книги информацией. Несколько позже, в 1935 г., Цвейг сообщил Фрейду, что некий «надежный источник» получил вести от профессора Смита, работавшего при рокфеллеровском музее Луксора. Тот утверждал, что во время недавних раскопок была обнаружена глиняная табличка, где были записаны имена учеников храма Ра-Атоиа в Гелиополисе, среди которых значились Моисей и Аарон. Ответное письмо Цвейгу (20 января 1936 г.), в котором Фрейд сообщил тому о своей работе, посвященной Ромену Рол л any, продемонстрировало его познания в этой области, равно как и критичность суждений:
«Дорогой господин Арнольд. Только что получил присланные Вами сведения. Очень рад, что Вас так интересует эта проблема. Сперва у меня сложилось впечатление, что утверждения Вашего «поэта» отнюдь не плод досужего ума; они покоятся на солидных основаниях, которым нельзя не поверить. Луксор существует, то же самое можно допустить и относительно Рокфеллера и даже профессора Смита. Однако чуть позже меня посетила мысль, которая обесценила все ожидания: если такой перечень учеников храма Солнца действительно был найден в Амарие, то он не мог быть сделан клинописью на глиняных дощечках. В таких случаях писали на папирусе, пользуясь при этом иероглифами. Клинопись использовалась лишь во внешней переписке. Так что эта новость дает мало надежд на пробуждение моего Моисея ото спа — видно, такова его судьба».
В этих строках мы видим разочарование, смешанное с удовлетворенностью компетентного исследователя, не позволившего ввести себя в заблуждение. Все они выдержаны Фрейдом с прекрасной мягкой иронией.
Эти письма отражают взлеты и падения, сопутствовавшие Фрейду в те годы, когда книга о Моисее стала частью его жизни, наряду со всеми прочими его интересами, состоянием здоровья и его человеческими взаимоотношениями.

Когда Фрейд столкнулся с отступничеством и демонстративным уходом своих учеников, особенно в случае с Райком, который именно таким образом отреагировал на болезнь Фрейда, в своих беседах и письмах он часто указывал на параллели между сыновьями «первобытного отца» и некоторыми своими последователями, ожидавшими его смерти.
Теперь обетованная земля предстала перед Фрейдом в образе мечты о завершении книги о Моисее. На этот раз ему пришлось сражаться не только с быстротечным временем (старость и рак), но противостоять также неподконтрольным внешним силам. Много об этом было сказано в письмах Фрейда. Теперь, как мы видели, главным образом Арнольду Цвейгу он поверял свои планы, надежды, фантазии, сомнения и разочарования. Я уже упоминал письмо Фрейда к Цвейгу от 8 мая 1932 г., в котором он снова продемонстрировал свою страстную тягу к знаниям, на этот раз о Палестине, которая породила «религии, священные безумия, попытки покорить внешний мир [Scheinwelt] средствами внутреннего мира иллюзорного исполнения желаний [Wunschwelt]». Он также подчеркнул собственные, теряющиеся в глубине веков узы, связывающие его с прошлым. Похоже, это было одно из первых свидетельств сильной увлеченности Фрейда вопросами, которые позже отразились на страницах его книги о Моисее.
В этом письме 1932 г. Фрейд подчеркивал, что — в противовес Цвейгу — он всегда скорее считал себя евреем, чем немцем, хотя никогда не был религиозен. Также он резко выступал против любых националистических и шовинистических тенденций. Цвейг буквально разрывался между желанием остаться в Германии и необходимостью покинуть ее, чтобы избежать очевидной опасности. Как автора многих книг, с родной страной его связывал еще и язык, па котором он писал. Время от времени Цвейг проходил анализ, и Фрейд, неоднократно советовавший ему покинуть Германию, указывал (как в письме от 18 августа 1933 г.), что некоторые конфликты Цвейга находили выражение в его двойственном отношении к своему еврейскому происхождению. Отсюда возник комментарий, где встречается первый намек па направленность основного течения его мыслей в то время. Он продолжал: «Любой человек всячески пытается оградить себя от страха кастрации. Здесь может скрываться и сопротивление своему еврейскому происхождению. Между прочим, наш великий вождь Моисей был порядочным антисемитом, и это не составляло секрета. Возможно, он действительно был египтянином» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Говоря об «антисемитизме» Моисея, Фрейд явно имел в виду гнев, который тот обрушил на евреев, которые снова принялись поклоняться золотому тельцу, пока он получал от бога 10 заповед ей на горе Синай. Как можно видеть из ранее процитированного отрывка, именно этот эпизод оказался в центре внимания Фрейда в его эссе о Моисее Микеланджело. «Великий человек», намного опередивший свое время, выступал в качестве одного из центральных мотивов работы Фрейда и его собственной жизни.
Очевидно, что захват нацистами Германии и угроза повторения этой ситуации и в Австрии сказались на увлеченности Фрейда легендой о Моисее. Однако я не могу согласиться с Джонсом, не видевшим здесь еще и других причин. Книга о Моисее стала логическим продолжением таких произведений, как «Тотем и табу», «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой», равно как и частью собственного финального противостояния Фрейда «первородному греху», последним шагом на пути к обретению подлинной безмятежности.
Статья о «Расстройстве памяти на Акрополе» была еще одним из эпизодов этой затянувшейся борьбы.
Из письма к Арнольду Цвейгу от 30 сентября 1934 г. мы узнаём, что Фрейд закончил тогда первый набросок к своей книге. Тогда он предполагал назвать ее «Человек по имени Моисей: Историческая новелла». Он выражал сомнения относительно обоснованности своих исторических выводов и опасался того, что публикация последней, основной, части этой книги может подорвать позиции психоанализа в Австрии. Эти опасения он вновь выразил в предисловии к третьей части. Тогда Фрейд не был уверен в том, что сможет ее опубликовать вслед за первыми двумя, которые вышли в свет в 1937 г. Второе эссе Фрейд окончил следующим утверждением:
«Было бы чрезвычайно соблазнительно воспользоваться частным случаем еврейской истории, чтобы попытаться понять подлинную природу традиции и причину силы ее влияния на судьбы людей. Насколько нелепо оспаривать влияние личностей великих людей на ход исторических событий! Каким упрощением величайшего многообразия человеческой жизни было бы сведение всех движущих мотивов людей исключительно к материальным потребностям, откуда черпают свою силу идеи (особенно религиозные), подчиняющие себе как отдельных людей, так и целые народы. Продолжив мой труд в этом направлении, можно было бы развить утверждения, которые четверть века назад я выдвигал в «Тотеме и табу». Но я не думаю, что и дальше могу рассчитывать на свои силы».
В предисловии к третьей части Фрейд пишет:
«С дерзостью человека, которому почти совсем нечего терять, я полагаю вновь нарушить вполне обоснованное решение и добавить к двум первым моим эссе о Моисее, напечатанным в «Imago», третье, от публикации которого я до сих пор воздерживался. В конце своего последнего эссе я признавал отсутствие у себя необходимых для этого сил. Я имел в виду, разумеется, спад творческих способностей, сопровождающий преклонные годы. [Замечание. Я не разделяю точку зрения моего современника Бернарда Шоу, который полагает, что люди могли бы только тогда достичь чего-либо стоящего, если бы они жили по 300 лет. Продление жизни пи к чему не приведет, если не произойдет множества других важнейших перемен в условиях жизни.] <...>

Здесь Фрейд в очередной раз продемонстрировал преемственность своего творчества, сославшись на свой собственный сон, который обсуждался в «Толковании сновидений». Этот сон некогда помог ему победить страх смерти. На этот раз он попытался отнестись к этому своему страху по-иному.
По мнению Фрейда, человечество наделяет силы природы качествами, присущими отцу, и обращает их в богов, приписывая им три задачи:
«...Они должны умиротворять ужасы природы, примирять людей с безжалостной Судьбой, выступающей прежде всего в образе смерти, и вознаграждать за страдания и лишения, выпадающие на долю человека в культурном мире...
Что касается повелений рока, то мне упрямо приходит на ум неприятная догадка о том, что неведению и беспомощности рода человеческого тут уже ничем нельзя помочь. Боги здесь оказываются слабее всего. Уже самые одаренные люди античных времен начинают понимать, что Мойра [Судьба] стоит над богами... И чем более самостоятельной оказывается природа... тем напряженнее все ожидания сосредоточиваются на третьей отведенной им функции, тем в большей мере их подлинной сферой становится нравственность. Цель богов теперь состоит в том... чтобы внимать страданиям, которые люди причиняют друг другу, и следить за исполнением предписаний культуры, которым люди так плохо подчиняются...
Так создается совокупность представлений, порожденных потребностью сделать человеческую беспомощность хоть как-то переносимой... Очевидно, что такое приобретение оберегает человека как от опасностей природы и Судьбы, так и от ущерба, причиняемого ему самим человеческим обществом. Общий смысл таков. Жизнь в нашем мире служит некоторой высшей цели... О каждом из пас печется великодушное Провидение... Сама смерть есть вовсе не уничтожение, не возвращение в безжизненное небытие, но начало нового существования, возводящего нас па более высокую ступень развития... Жизнь после смерти, продолжающая нашу земную жизнь наподобие того, как невидимая часть спектра соприкасается с видимой, дарует нам все то, чего мы на этом свете так и не получили».
В «Тотеме и табу» Фрейд пытался проследить и объяснить развитие культуры и религии. В «Будущем одной иллюзии», повторив и развив эти идеи, Фрейд поставил несколько ключевых вопросов: «...что представляют собой эти идеи в свете психологии?.. И какова их истинная ценность?»
Фрейд проявил себя наилучшим образом как учитель и писатель, когда представлял свои тезисы в форме диалога с воображаемым учеником или оппонентом. Он воспользовался этим методом в «Лекциях по введению в психоанализ», «Вопросе о работе психоанализа» и двух последних главах «Будущего одной иллюзии». Судя но переписке с Пфистером, похоже, что именно последний и представлял воображаемого участника мысленного спора. Озвучив сперва возражения своего оппонента, Фрейд продолжал размышлять, начав со следующего определения:
«Религиозные представления являют собой учения и утверждения о фактах и обстоятельствах внешней (или внутренней) реальности, сообщающие нечто такое, подтверждение чему мы самостоятельно не находим и что требует веры».
Фрейд изложил множество примеров фактов, которые сплошь и рядом преподносятся ученикам в школах в виде готовых истин, но при этом не сопровождаются никакими обоснованиями.
«Они предлагаются нам как краткий исход более или менее долгого мыслительного процесса, опирающегося на наблюдения и, разумеется, также и па умозаключения. Если же некто намерен самостоятельно пройти весь путь заново, вместо того чтобы принять его однажды как уже зафиксированный итог, то указывается необходимый для этого образ действий».
Говоря о религиозных учениях, Фрейд приводил три довода, которые рассматривались как «доказательства» их истинности: во-первых, наши предки верили в это; во-вторых, «до нас дошли свидетельства, сохранившиеся с тех самых пор; и, в-третьих, вообще запрещено задавать вопросы о доказательности религиозных догматов».
«Мы должны верить потому, что верили наши предки. Но наши предки были много невежественнее нас. Они допускали существование таких вещей, которые в наше время ни у кого не вызовут доверия... Имеющиеся у нас свидетельства представлены в текстах книг, которым, судя по всему, вряд ли стоит доверять. Эти книги полны противоречий, много раз подвергались редакциям, фальсифицировались...
Так мы приходим к поразительному выводу, что все эти сведения, составляющие паше культурное наследие... призванные открыть нам загадки бытия и примирить нас со страданиями жизни... являются очень мало обоснованными...
И не следует полагать, что все, сказанное мной относительно недоказуемости религиозных учений, содержит нечто новое. Это ощущали... наши предки, оставившие после себя 1акое наследие. Вероятно, многие из них питали те же сомнения, что и мы, только над ними довлел слишком большой гнет, чтобы они отважились их высказать. И с тех пор несчетные множества людей терзались одинаковыми сомнениями... многие блестящие умы сломались в этом конфликте, многие характеры стали ущербными из-за компромиссов, через которые они искали выход из положения».
Фрейд вновь поднимал вопрос: откуда религиозные доктрины черпают свои силы и чему они обязаны своей действенностью, «независимой от голоса разума»? Он отвечал на него таким образом:
«[Эти доктрины] не являются сухим остатком опыта или итоговым заключением мысли: это иллюзии, реализации древнейших, сильнейших и наиболее настойчивых желаний человечества. Тайна их силы кроется в силе этих желаний, благосклонная власть божественного Провидения смягчает наш страх перед жизненными опасностями... продолжение земного существования в будущей жизни расширяет пространственные и временные рамки, в которых исполнение этих желаний окажется возможным. <...> Индивидуальная психика испытывает огромное облегчение, когда конфликты детского возраста... которые никогда до конца не преодолеваются... получают общепринятое разрешение.

С 70-летием Фрейда поздравляли со всех концов земного шара. Фрейд прислал Мари Бонапарт подробное и живое описание состоявшегося 10 мая 1926 г. праздника. Вот характерный отрывок из него:
«Я прочел и услышал немыслимую массу лестного. К празднованию присоединилась и еврейская ложа, к которой я принадлежу 29 лет. Мой врач, профессор Людвиг Браун произнес речь, очаровавшую всех, кто там присутствовал, включая и мою семью. Я вынужден был просить позволения воздержаться от присутствия там, поскольку это было бы слишком бестактно. Когда кто-либо оскорбляет меня, я могу защититься, но от лести я беззащитен».
Фрейд очень неуютно чувствовал себя в фокусе всеобщего внимания. Однако вопреки всем своим опасениям и протестам, он был искренне благодарен за все теплые слова, прозвучавшие в его адрес.
«У меня сложилось впечатление: мир действительно питает к моей работе определенное уважение. Но пока анализ признан только аналитиками».
Блестящая и захватывающая речь Брауна была опубликована в «Mitteilungen» ложи Бнай Брит. 6 мая 1926 г. Фрейд написал письмо ее членам, вспоминая, как вступил когда-то в их общество. В нескольких фразах он сумел обрисовать ту несгибаемую внутреннюю силу, благодаря которой он мог преодолевать все препятствия, из года в год возникавшие на его пути.
«И случилось так, что в последовавшие за 1895 г. годы произошло два глубоко затронувших меня события. Прежде всего, я впервые достиг приблизительного понимания глубин человеческих инстинктов, открыв для себя много отрезвляющего и поначалу даже пугающего. Во-вторых, обнародование моих непопулярных открытий привело в то время к утрате многих моих старых друзей. Я ощущал себя словно поставленный вне закона человек, которого все предпочитали сторониться. Эта изоляция пробудила во мне страстное желание приобщиться к кругу блестящих людей с высокими идеалами, которые отнеслись бы ко мне с пониманием, невзирая на мое безрассудство. О вашей ложе я слышал как о том месте, где я смогу отыскать таких людей...
И вскоре пришло понимание, что именно моему еврейскому происхождению я обязан тем двум качествам, которые выступали неотъемлемой частью моего существа в течение всей моей трудной жизни. Я обнаружил, что, как еврей, лишен многих предрассудков, которые так мешают другим людям беспристрастно смотреть на вещи. Кроме того, я в большей степени, чем другие, оказался приспособлен, чтобы противостоять мнению «единого [цельного] большинства»1.
Так я стал одним из вас, разделил ваши человеколюбивые и национальные интересы, обрел среди вас друзей... В то время, когда никто в Европе не желал меня слушать и у меня не было учеников, именно вы уделили мне благожелательное внимание. Вы стали моей первой аудиторией... Смею уверить, что в те годы, которые мы провели вместе, вы очень много для меня значили и многое для меня сделали».

В конце 1925 г. беда пришла к Фрейду оттуда, откуда он мог ожидать ее меньше всего. Он уже неоднократно напоминал членам комитета, своим ближайшим друзьям и последователям, чтобы они готовились к тем временам, когда его не станет. Отступничество Ранка побудило Фрейда еще сильнее желать, чтобы члены комитета плотнее сомкнули свои ряды.
Из всех своих друзей и учеников самые теплые чувства Фрейд питал к Фереици, а позже и к Эйтингтону. Однако наиболее ярким представителем комитета был Абрахам. По своей объективности и умению правильно оценивать людей и ситуации он был на голову выше всех остальных. Именно Абрахам, наряду с Джойсом, был первым, кто понял неизбежность разрыва отношений с Юнгом и разобрался в невротических конфликтах Ранка. При всей своей неизменной преданности, он никогда не боялся защищать свои убеждения и при всем этом был как блестящим исследователем, так и превосходным организатором.
И вот этот незаурядный человек внезапно умирает. Его болезнь, диагностированная как легочный абсцесс, последовавший якобы за повреждением от проглоченной рыбной кости, требовала оперативного вмешательства. По окончании первой острой фазы болезни положение Абрахама казалось обнадеживающим. Побывав в Швейцарии, он, как все думали, сумел восстановить свое здоровье. В сентябре Абрахам даже оказался в состоянии присутствовать на проводившемся в Гамбурге психоаналитическом конгрессе. 8 сентября 1925 г. он написал о нем длинное письмо. Однако в том письме имелся фрагмент, несколько омрачивший дружеские отношения между Фрейдом и Абрахамом в последние месяцы жизни последнего.
Ранее я упоминал, что Флисс, с которым Абрахам познакомился, когда начал практиковать в Берлине, лечил его на заключительной стадии болезни. Флисс, должно быть, произвел на Абрахама очень сильное впечатление. Подтверждением тому могут служить некоторые из его последних писем. Письмо от 8 сентября 1925 г. заканчивалось следующим абзацем:
«Потому в целом я удовлетворен конгрессом... Некоторые дни меня просто изматывали. Все, кто хотел поговорить со мной «минуточку», затягивали беседу так долго, что это приводило меня в состояние очень сильного напряжения. Мне потребовалось несколько дней, чтобы снова прийти в себя. В любом случае мне нужно немного полечить свою носоглотку у Флисса. Если это письмо еще не чересчур затянуто, я хотел бы поделиться моим удивлением по поводу того, сколь точно течение моей болезни согласуется с представлениями Флисса о периодичности».
И это говорил такой здравомыслящий ученый, как Абрахам!
В своем ответе на это письмо Фрейд точно не обратил внимания на упоминание о Флиссе.
Следующее письмо Абрахама не давало никаких поводов для чрезмерного беспокойства. 19 октября 1925 г. он писал:
«Возможно, Вам будет любопытно узнать, что Флисс, два года назад слышавший о Вашей болезни, вновь с большим участием спрашивал меня о Вашем самочувствии. Раз уж я об этом заговорил, то должен еще раз повторить, что испытываю к нему чувство крайней благодарности».
То, что Флисс сохранил интерес к психоанализу или же, что более вероятно, вновь открыл его для себя, с любопытством читал публикации Фрейда и рекомендовал своим пациентам пройти курс психоаналитического лечения, подтверждается и другими людьми1.
Фрейд оставил без внимания и это сообщение. В «Rundbriefe» (циркулярном письме членам комитета, появившемся 20 октября 1925 г.) он заметил: «Это выражение симпатии после двадцати лет молчания оставляет меня равнодушным».
В последние месяцы жизни Абрахама его отношения с Фрейдом оказались несколько испорчены следующими обстоятельствами. В то время Фрейд отказался поддержать американского продюсера Сэмуэля Голдвина в его работе над «научно-популярным фильмом» о психоанализе. Однако против возможного участия Абрахама в этом проекте он не возражал (см. письмо Абрахама от 7 июня 1925 г.). Работа над этим фильмом привела к разногласиям между Абрахамом и рядом других аналитиков, также вовлеченных в этот проект или предлагавших его альтернативные варианты (все это подробно описано у Джойса). В этой связи в своем циркулярном письме Фрейд раскритиковал Абрахама, назвав его поведение «несдержанным».
В ответ на это в своем последнем письме к Фрейду Абрахам напомнил ему, что ему уже доводилось доказывать справедливость своих оценок в ранних суждениях о «личностях» (в том числе и о Юнге с Ранком). Видимо, эти строки задели Фрейда и, выразив самую искреннюю озабоченность состоянием здоровья Абрахама, он не смог удержаться от того, чтобы не заметить: «Совсем не обязательно, что Вы всегда правы».
Когда я прочел обо всем этом у Джойса, который указывал, что переписка Фрейда и Абрахама закончилась этой запиской, я никак не мог совместить этот факт с тем, что мне было известно об отношении Фрейда к Абрахаму, о той участливости и заботе, с которыми он встречал серьезные болезни своих более молодых друзей. Только когда я изучал последние письма, которыми обменялись Фрейд и Абрахам, мне пришло в голову, что эти довольно раздражительные строки Фрейда могли оказаться запоздалой реакцией на неоднократные упоминания о Флиссе, сделанные Абрахамом в предыдущих письмах. Абрахам вполне бы мог рассчитывать на какой-либо ответ на те отзывы, однако никакой реакции не последовало, за исключением довольно едкого замечания в циркулярном письме. Фрейд, по-видимому, так и не смог простить Флисса.
То, что Абрахам, которым Фрейд восхищался за его острый ум и выдающиеся личные качества, оказался под влиянием чар Флисса, не могло его не возмущать.
Когда Фрейд написал последнее письмо к Абрахаму (5 ноября 1925 г.), он, вероятно, уже подозревал о серьезности его болезни. Из писем Фрейда, появившихся после смерти Абрахама, мы можем понять, что Абрахам умер от рака легких. Фрейд, сам не желая обманываться, возможно, ожидал такого поведения перед лицом неизбежного, которое продемонстрировал Антон фон Фройнд, и от Абрахама. Соответственно, Фрейд не мог примириться с теми проявлениями эйфории, которые появились у Абрахама под влиянием Флисса1.
В октябре 1925 г. письма Абрахама оставались все еще оптимистичными. Однако вскоре его состояние стало стремительно ухудшаться, и на Рождество он умер.
Фрейд воспринял эту потерю как «несправедливость судьбы», ведь Абрахам еще был так молод, тогда как двое других, гораздо более старших мужчин, заболев раком, остались живы. 30 декабря 1925 г. Фрейд писал Джойсу:
«Кто мог представить, когда мы все находились на Гарце, что Абрахам первым покинет этот безумный мир! Мы должны продолжать работать и держаться вместе. В личном плане эта потеря невозместима, но для дела психоанализа никто не может считаться незаменимым. Вскоре и я покину эту жизнь, и в свой черед — я надеюсь, это произойдет еще не скоро, — за мной последуют и другие. Однако наше дело гораздо важнее жизни любого из нас, и оно должно продолжаться».

В дополнение к оценке поступков Дойча и Гаека здесь следует привести соображения и относительно поступков самого Фрейда.
То, что Фрейд не рассказал семье о своем заболевании и предстоящей операции, вполне понятно, если знать о величайшей деликатности, которая определяла его отношение к родным и близким. Мы помним, что и в пору своих сердечных болей Фрейд тоже ни о чем не сказал жене. Его дочь Анна в 1923 г. была еще молода, и он хотел оградить ее от тревог и волнений.
Но почему Фрейд не обратился за советом к своему старому другу Шницлеру? Причиной тому могла быть образцовая преданность Фрейда. Она не раз находила выражение в его отношении к своим ученикам (тот факт, что некоторые из них оказывались далеко не столь благородными, он признавал нехотя и тяжело переживал), к друзьям, а позже и к врачам. Помимо прочего, это качество очень помогало мне и профессору Пихлеру в последние десять лет жизни Фрейда.
Особенно важен вопрос, почему Фрейд, узнав о своей болезни, в течение двух месяцев ничего не предпринимал. Безусловно, здесь сыграло свою роль его нежелание услышать ожидаемый, но от этого не менее ужасный вердикт: «Нужно срочно бросать курить». Однако здесь следует учитывать и другие основания.
Когда в 1964 г. я готовил мою лекцию о Фрейде, то написал: «Здесь был один момент, который можно было бы назвать склонностью к фатализму. Сам Фрейд определил бы его как проявление влечения к смерти. Я сам скорее охарактеризовал бы его как несомненную, но по счастью временную покорность силе судьбы». Только после того, как я вновь тщательно изучил опубликованную и неопубликованную переписку с Флиссом, обнаружил, что число из фразы о «2467 ошибках» в «Толковании сновидений», о котором он походя упомянул в письме к Флиссу от 27 августа 1899 г. и которое потом проанализировал в «Психопатологии обыденной жизни», действительно удивительным образом отразилось в событиях 1923 г. Это произошло через 24 года по достижении им 67 лет! В пятой главе я отмечал, что, анализируя это, по всей видимости, совершенно случайное число, Фрейд истолковал две составлявшие его цифры 67 как тот возраст, когда ему следует быть готовым «уйти в отставку»; число 67 означало также и возраст его брата Эммануила в 1899 г. Эммануил погиб в 1914 г. в возрасте 81,5 года, за девять лет до первой операции Фрейда. В возрасте 81,5 года также умер и его отец.
В другом письме к Флиссу Фрейд говорил о своей «фаталистической убежденности». Следовательно, 67-летний рубеж, которого Фрейд достиг через 24 года после окончания «Толкования сновидений», осознания неизбежности разрыва отношений с Флиссом и упоминания о «вине выжившего» в анализе сна «поп vixit», мог восприниматься его бессознательным в качестве «критической даты», причем более опасной, чем прочие, о которых он беспокоился на сознательном уровне. Это обстоятельство вполне могло способствовать фатализму в его отношении к собственной болезни.
Может возникнуть вопрос, не является ли такое «фаталистическое» поведение выражением неосознанного «стремления к смерти» и, следовательно, признаком склонности к самоубийству? И не противоречит ли это моему утверждению, что Фрейд, узнав о том, что страдает от рака, никогда не помышлял о самоубийстве? Но следует иметь в виду огромную разницу между реальным обдумыванием самоубийства или попыткой его совершения и неосознанными желаниями, проявляющими себя в «фаталистическом» настрое и поведении.

Фрейд, читавший лекции о различных аспектах психоанализа в Венском университете и па частных собраниях Венского психоаналитического общества, в конце 1915 г. решил систематизиро-ванно представить все гипотезы и открытия психоанализа. Эта идея привела к появлению знаменитых «Лекций по введению в психоанализ», которые были прочитаны им в 1915-1917 гг.
Было бы интересно узнать, что же способствовало такой творческой активности этих лет. На подобные вопросы ответить очень трудно, в первую очередь потому, что мы слишком мало знаем о самом процессе творчества. Я могу лишь сделать ряд предположений. В одном из своих писем этого периода Фрейд упоминал о том, что его метод работы изменился. Из переписки с Флиссом известно, что Фрейд, особенно в годы интенсивного самоанализа, вынужден был долго ждать момента появления новых идей. Теперь же он был способен «встречать их на полпути».
Джонс объяснял этот феномен прежде всего возрастом Фрейда. Чувствуя, что он стремительно стареет, Фрейд хотел до конца использовать все возможности уходящих лет. Однако здесь действовали и другие факторы. В любой из работ Фрейда мы можем видеть, как постепенно созревали появляющиеся в них идеи, постоянно получая поддержку со стороны продолжавшегося анализа пациентов и личного опыта его учеников и даже людей, не согласных с его взглядами. Фрейд обладал уникальной способностью без предубеждения выслушать любого человека. Это давало ему возможность обратить пристальное внимание, на любую, самую незначительную на первый взгляд деталь. Дальнейший анализ таких деталей нередко приводил к интересным выводам и обобщениям. Таким образом, все идеи, выраженные в статьях по метапсихологии, были уже заранее подготовлены прежними работами Фрейда.

«Патриотический» угар быстро выветрился. Англия объявила о своем участии в войне на «стороне противника». Мартин, старший сын Фрейда, был призван в армию. Ему предстояло провести долгие годы в окопах. Прибывшая в Англию Айна оказалась в западне, однако в конце концов с помощью австрийского посольства в Лондоне ей удалось вернуться в Вену.
Также вернувшийся в Вену Фрейд в то время никак не мог приняться за работу. Обуревавшие его мрачные мысли находили свое выражение в цитатах из классических произведений, которые он всегда имел «под рукой». 25 августа Фрейд писал Абрахаму:
«Что надежды и планы, когда человек столь хрупок и жизнь его па земле столь коротка?»1 Или что-то в этом роде... Но возможно, повторяя за Вергилием, et haec olim meminisse juvabit2.
Столь подавленное настроение было отнюдь не беспричинным. В ноябре 1914 г. Фрейд получил известие о смерти своего сводного брата Эммануила, которого он всегда любил. Тот погиб во время железнодорожной катастрофы в Англии. Практика Фрейда резко сократилась, и его материальное положение сильно ухудшилось.
В предыдущие несколько лет он привык постоянно обмениваться письмами с учениками и друзьями. Теперь многие из них оказались в армии и по/щерживать с ними переписку было очень затруднительно. Еще труднее стало связаться с теми, кто оказался на территории вражеских государств. Помимо продолжавшейся переписки с Абрахамом и Ференци, Фрейд начал обмениваться письмами с Лу Андреас-Саломе, поэтессой и писательницей, дружившей со многими известными людьми. Она заинтересовалась психоанализом несколькими годами ранее и с его помощью иначе взглянула на свои наиболее сложные личные проблемы, поразившие Фрейда и заслужившие его глубокое уважение. Она предоставила Фрейду возможность еще раз убедиться в том, что некоторым поэтам и художникам интуитивно «известно» то, что ему самому удалось понять лишь ценой серьезных и мучительных усилий. Она провела в Вене год и опубликовала прекрасную книгу о знакомстве с Фрейдом «В школе Фрейда» (1958). Фрейд написал ей 14 ноября 1914 г., вскоре после того, как узнал о смерти Эммануила:
«Как Вы чувствуете себя в столь трудные для всех нас дни? Полагали ли Вы и могли ли вообразить, что все произойдет именно так? Вы по-прежнему считаете, что все старшие братья так хороши? Могу я надеяться получить от Вас хоть одно ободряющее слово?»
В письме к Абрахаму (11 декабря 1914 г.) он так прокомментировал ее ответ:
«Лу Андреас-Саломе написала мне в ответ трогательное письмо. Ее оптимизм слишком глубок, чтобы быть поколебленным. Как Вы знаете, у нее шесть старших братьев, и всех она очень любит».
Ответ Фрейда на ее письмо, посланный 25 ноября 1914 г., предвосхитил многие его будущие работы:
«Ваши слова придают мне смелости, чтобы написать Вам еще раз. Я не сомневаюсь, что человечество сможет оправиться даже от этой войны. Однако я знаю наверняка, что я и мои современники уже никогда не сможем увидеть этот мир счастливым. Это слишком ужасно. И самое печальное то, что психоанализ позволяет нам ожидать от человека подобного поведения. Из-за такого отношения к людям я никогда не смогу разделить Ваш возвышенный оптимизм. Мой главный вывод таков: поскольку даже высокая цивилизации поражена чудовищным лицемерием, мы для нее органически не подходим. Мы должны отступиться, и тогда однажды великое неизвестное, что скрывается в тени судьбы, повторит свой эксперимент с другой расой».

Мы можем предполагать, что существовал и некий дополнительный фактор, сказавшийся на содержании последней главы «Тотема и табу». Фрейд сам ощущал себя сродни отцу «первичного клана», когда обращал взор на некоторых своих «сыновей». Как он отмечал в письме (12 декабря 1912 г.) к Бинсвангеру: «Все они [особенно Штекель и Юнг] страстно этого желают [то есть его смерти]». С одной стороны, Фрейд постоянно стремился найти себе «сына», «преемника», которому можно было бы спокойно доверить будущее психоанализа. С другой — был вынужден признать мощь инстинктивных оснований непокорности своих учеников, «потребности самому открыть нечто принципиально новое» и присутствие эдипова конфликта в каждом человеке, включая, как показал самоанализ, и его самого. Для его учеников самоанализ, сочетавшийся с периодическими беседами с Фрейдом и другими коллегами, оказывался недостаточным для преодоления их внутренних конфликтов.
По окончании «Тотема и табу» у Фрейда наступил период спада творческой активности, гораздо более продолжительный, чем это бывало раньше. Последняя глава книги пробудила в нем особые сомнения. Чтобы узнать мнение членов Комитета, он отправил ее гранки Абрахаму, Ференци, Джонсу, Ранку и Захсу. Он был готов, как писал в письме к Ференци, к «буре негодования», подобной той, которая разразилась после появления «Толкования сновидений». Однако ему хотелось узнать, по крайней мере, как отреагируют на нее его ближайшие компаньоны.
Джонс, находившийся в то время «в анализе» с Ференци в Будапеште, предложил их общее объяснение такому спаду. Они предположили, что его первоначальный подъем представлял собой возбуждение, возникающее при убийстве и поедании отца, а сомнения являлись реакцией на это переживание. Согласно Джонсу, Фрейд лишь частично принял такую трактовку:
«Когда спустя несколько дней я встретил его [Фрейда] и спросил, почему человек, написавший «Толкование сновидений», теперь испытывает такие сомнения, он мудро мне ответил: «Тогда я описывал лишь желание убить отца, а теперь описал настоящее убийство; все-таки это существенный шаг — перейти от воображения к делу».

Однако «эксперименты» Юнга и тем более его объяснения касательно возможностей экстрасенсорного восприятия заходили слишком уж далеко. В конечном итоге Фрейд вынужден был предостеречь и самого себя: «Будь поосторожнее с этим ярким молодым человеком! Ты избрал его своим преемником, но его поступки уже напоминают о том, что произошло с Генрихом IV. Не следует забывать и о Флиссе!»
Это письмо, пожалуй, ознаменовало начало конца их отношений. Несмотря на то что их тесное общение продолжалось еще более трех лет, тон ответа Юнга на «предостережение» Фрейда не позволял особенно надеяться на продолжение их дружбы. Однако Фрейд продолжал верить, что разрыва можно еще избежать.
Отношения между Юигом и Фрейдом вскоре вновь стали теплее, и в том же году они вместе отправились в путешествие по США. То было время, когда все будущие аналитики — Юнг, Фе-реици и прочие — поверяли Фрейду свои тайны и проблемы, а он «анализировал» их во время поездок, прогулок, з письмах и т. д. Фрейду потребовалось потратить многие годы на то, чтобы понять важность регулярного тренировочного анализа и уяснить, что те методы, которые он использовал применительно к практически здоровым людям, часто приводили к обострению их нерешенных конфликтов. От Джойса нам известно, что Юнг обычно проводил в беседах с Фрейдом очень много времени.
Я уже упоминал о постоянном «анализе» Фрейдом своих учеников-коллег, проводившемся во время их встреч и совместных путешествий. На раннем этапе развития психоанализа лишь на этом пути у Фрейда была возможность разделить со своими учениками свой уникальный личный опыт и помочь им разобраться в имевшихся у них внутренних конфликтах. Временами Фрейд обращался к собственным снам и, как это случалось в путешествии по Америке, выставлял их на совместные обсуждения. Такие дискуссии вызывали не меньший интерес у Юнга.
Путешествие Фрейда в США, которое он предпринял с целью чтения курса лекций в университете Кларка в Вустере, штат Массачусетс, было описано самим Фрейдом в «Автобиографическом исследовании». Существует также и очень подробное описание биографии Джонса (т. 2). Во время и по окончании этой поездки Фрейд страдал от желудочно-кишечных расстройств. Согласно Джонсу, тогда же у Фрейда произошел приступ аппендицита1 и проявления (неоднократные) заболевания предстательной железы.
В течение последующих нескольких лет Фрейд жаловался на несварение, вероятно обусловленное американской кухней, и вынужден был несколько раз «лечиться» в Карлсбаде.