Жизнь Зигмунда Фрейда

Эту замечательную книгу Рахиль Бирдаш я смог прочитать только в 1964 г., после того как закончил первый набросок этой биографии. Тогда я смог понять, что эта книга должна была значить для Фрейда в ту пору его жизни.
Влияние, которое на нас оказывает какой-либо внешний стимул, во многом зависит от сочетания важнейших факторов нашей внутренней жизни. Такое влияние усиливается, если природа такого внешнего стимула начинает соответствовать нашему внутреннему конфликту. В последние дни 1938 г. равновесие между стремлением Фрейда продолжать свою борьбу и желанием достичь, наконец, покоя было очень неустойчивым. Едва ли тогда он мог надеяться прожить хоть какой-то период, не ожидая новых атак своей болезни, на продолжение полноценной жизни, а не просто на отсрочку прихода смерти. Приближался новый год, который, как Фрейд понимал, мог оказаться для пего последним.
Именно в такое время Фрейд прочел книгу Рахиль Бирдаш, произведшую на него столь сильное впечатление. Когда я взял ее в руки в первый раз, то объяснил ее воздействие на меня глубоким влиянием Фрейда, его психологического состояния, в котором он читал эту книгу. Однако с тех пор я перечитывал ее уже не раз, но всякий раз оказывался глубоко взволнован и восхищен ею.
Эта книга переносит нас к событиям XIII в., времени последних Крестовых походов, когда особенно усилились противоречия между папским престолом и германскими императорами. Главных персонажей этого произведения двое: император Священной Римской империи Фридрих II и раввин Якоб Шариф Бен-Арон. Хотя Фридрих II скончался еще до наступления эпохи Возрождения, во многих чертах его вполне можно назвать человеком этой эпохи. В нем сочетались политическая проницательность и сила духа с культурой и жаждой познания. Он не только строил дворцы и соборы, но и стремился к основанию нового центра развития наук и искусств. Он собирал древности, книги на всех языках, особенно на арабском, еврейском, греческом и т. д. Он скликал к себе «мудрецов», принадлежавших различным культурам — арабской, еврейской, греческой, — чтобы они могли вместе изучать науки и обмениваться мнениями по самым разным вопросам бытия. Сам Фридрих проводил много времени в их обществе, не боясь устраивать теологические диспуты между этими «еретиками» и иерархами католической церкви.
Особую роль в этой книге играет раввин Бен-Арон. Его смерть приковывает к себе всеобщее внимание. Ее тайна и вызванный ею страх становятся предметом размышлений «мудрецов» — верующих, сомневающихся, еретиков, молодых и старых, что помогает явиться на свет множеству прекрасных притч, аллегорий и повествований о человеческих страданиях, слабости и величии, дополняющих разговоры в стенах императорского дворца.
Некоторые наиболее впечатляющие места из этой книги возвращают нас к проблеме, затронутой Фрейдом в «Мыслях о времени войны и смерти» — проблеме влияния факта смерти на человека.
Католический епископ спорит с арабским лекарем о воскрешении Лазаря. Он объясняет, почему ему, как целителю, не мила эта легенда. Ведь вернувшийся к жизни Лазарь во второй раз должен был предстать перед ужасающим ликом смерти. Мы можем лишь догадываться, какие чувства испытывал Лазарь, но он был обречен жить с ними1.
Когда Фридрих был отлучен от церкви за перемирие, заключенное с хмусульмаиами после очередного Крестового похода, и оказался вне церковных таинств, он спросил друга своего отца, искрение верующего архиепископа, сможет ли он рассчитывать на христианское погребение, если анафема не будет с него снята. Священник убедил его, что, когда придет его черед, его тело будет предано земле со всеми необходимыми обрядами. Это обещание исполнилось.
Воспринимал ли Фрейд эту просьбу Фридриха как близкую собственной просьбе, с которой он обратился ко мне, в надежде на мою помощь, когда придет и его черед?
Книга оканчивается описанием смерти Беи-Арона. Однажды ночью он проснулся от зловещей тишины вокруг. Обойдя город и всю округу, он не нашел пи единой живой души. Лишь его одного позабыл ангел смерти. Он умер, не сумев вознести последнюю отчаянную мольбу, чтобы ангел забрал его с собой к остальным.

В первую неделю декабря в отмирающей части кости я заметил явную и очень болезненную опухоль, которая была, судя по всему, вызвана воспалительным процессом. Выделения стали гнойными, Фрейд испытывал сильные боли. Все это происходило за несколько лет до открытия антибиотиков. Очень мучительно сознавать, скольких тяжких страданий можно было бы избежать, если бы это открытие случилось чуть раньше. Мы надеялись, что отмерший участок кости должен отделиться, и ждали этого с нетерпением.
13 декабря 1938 г. Фрейд написал Арнольду Цвейгу, который к тому времени уже более-менее выздоровел после пережитой аварии:
«Дорогой господин Арнольд.
Эйтингтон, конечно, сообщил мне о Вашем состоянии. Однако совсем другое дело — вновь видеть Ваш почерк... Произошедшее лишний раз напомнило нам о непредсказуемости жизни, на которую мы и без того в любом случае не можем закрывать глаза. Я очень волнуюсь за Вашего сына, который вел машину... С радостью узнал, что он не несет никакой ответственности [за произошедшее]. Чертям бы следовало не забыть прихватить с собой того пьянчугу-водителя.
У нас не слишком много новостей. Было бы вполне приятно, если бы не то, да не это и не много чего еще... [это многоточие присутствует в авторском варианте письма].
Я все еще дожидаюсь выхода куста второй кости» [маленький осколок отделился несколькими педелями ранее].
19 декабря Фрейд написал письмо к Эйтингтоиу. Его тяжело читать даже спустя двадцать пять лет:
«Я еще не поблагодарил Вас за исчерпывающий отчет о нашем Арнольде Цвейге. Тем временем я получил и первое письмо от него, довольно неразборчивое, но все равно приятное. По крайней мере, хоть одна хорошая весть... Словно голодный пес кости, я ожидаю обещанного мне, с той лишь разницей, что жду своей собственной кости. Сейчас я работаю по четыре часа в день».
Даже при таких обстоятельствах Фрейд не начинал письма с рассказа о своих хворях. Когда же он все-таки упомянул о них, то и в столь тяжкой, возможно, даже трагической для себя ситуации все равно сумел пошутить.
К Рождеству боли стали локализованными, и я смог теперь ясно увидеть и прощупать осколок кости, готовый выйти на поверхность. 28 декабря мне удалось изъять приличный кусок отмершей кости. Фрейд сразу почувствовал заметное облегчение, появилась какая-то новая надежда. Не могу забыть чувство благодарности Фрейда, не нуждавшееся в словах, но безошибочно читавшееся по выражению его лица и особенно теплому рукопожатию. Я немедленно известил об этом Пихлера. Таким образом, 1938 г. кончился на обнадеживающей ноте.
За день до этого, 27 декабря, Фрейд, должно быть, чувствовал себя немного получше и написал два интересных письма. Первое адресовалось Мари Бонапарт, отправившейся тогда в Египет:
«Моя дорогая Мари.
Ваше письмо с прекрасными фотографиями из музея прибыло в тот момент, когда мы еще размышляли о том, следует ли послать ответ на Ваше милое рождественское письмо в Афины или же в Египет. В сопровождении новогодних пожеланий он будет отправлен по последнему адресу.
У нас здесь и впрямь холодно; вечнозеленый английский газон покрылся толстым слоем снега — прекрасное зимнее зрелище, которым я могу любоваться из моего окна, выходящего в сад. Мы не решаемся и представить, каким будет Лондон, если весь этот снег растает!
Рождество у нас тихое и мирное, конечно, если не брать в расчет привычные вести о смерти и насилии из Вены. Моя кость все еще со мной, но я уже не с ней. Шур очень заботлив, но помочь ничем не может.
Вчера закончил чтение первых гранок немецкого «Моисея». Мои переводчики на английский [Джонсы] сейчас в Мюррене [Швейцария].
Синай не заслуживает Вашего внимания. Вы знаете, что гора Яхве находится пе на полуострове, а в Западной Аравии; заповеди попросту никогда не были ниспосланы с Синая. Посмотрите моего «Моисея», который то впечатляет, то сильно разочаровывает меня.
Не побывать в Иерусалиме было бы обидно. Для Вас не секрет, как бы мне, даже «парализованному для путешествий» [очередное нестандартное словосочетание], хотелось его повидать».
В тот же день он написал и еще одно очень трогательное письмо, на этот раз Рахиль Бирдаш (Барди):
«Дорогая мадам (или мисс?), Ваша таинственная и прекрасная книга [«Император, мудрецы и смерть»] доставила мне такое удовольствие, что я не могу и оценить его. Хотел бы я знать, что именно заставляет меня утверждать, что я давно не читал ничего столь же основательного и поэтически совершенного: изложение ли еврейских страданий или удивление от того, сколь глубоким было психоаналитическое проникновение в суть вещей уже при дворе блестящего и деспотичного Штауфера [Фридрих II фон Гогенштауфен].
И после этого такое скромное письмо! Кто Вы? Откуда у Вас эти познания, которые Вы выразили в своей книге? Судя по Вашему особому вниманию к проблеме смерти, можно заключить, что Вы еще очень молоды1.
Не доставите ли Вы мне удовольствия своим визитом? Я свободен в утренние часы.
Искреннейше Ваш,
Фрейд».

Возвратившись домой, Фрейд пошел па поправку, но очень медленно. Тот участок, где кость подверглась коагуляции, частично отмер, заживал медленно и очень болел.
27 сентября 1938 г. Фрейд переехал в свой новый дом по адресу Мэрсфплд-Гардеи, 20. Тем временем из Вены прибыла его мебель и коллекция. Анна и Паула Фихтль расставили вещи в новой комнате таким образом, чтобы все точно повторяло обстановку в венской квартире Фрейда. Только сама комната была больше и светлее, а ее окно выходило в сад. Именно в этой комнате Фрейд и умер. С тех пор в ней практически ничего не изменилось, чтобы любой посетитель мог хотя бы на мгновение почувствовать себя современником ее великого обитателя.
Восстановление сил Фрейда продолжалось, но он чувствовал себя крайне утомленным. Лучше всего его тогдашнее состояние передает настроение его же письма 13-летней давности, написанного Лу Андреас-Саломе весной 1925 г. (глава 15).
Это состояние было недолгим и затронуло в основном его отношение к внешним событиям тех недель, но не его личные связи. Его письма по-прежиему отражали весь спектр чувств.
То была пора мюнхенского кризиса, когда каждый человек в Лондоне (может быть, исключая Чемберлена и его советников) чувствовал, что война может разразиться в любой момент. Появившийся затем пакт вызвал чувство облегчения, смешанное с жесточайшим разочарованием у тех, кто понимал его истинное значение.
Фрейд регулярно читал газеты. Его замечания были мудрыми и меткими, но «резонанс отсутствовал». Столь тонкие перемены, разумеется, не могли быть замечены людьми, знавшими его недостаточно близко.
Первое письмо с Мэрсфилд-Гарден Фрейд отослал Мари Бонапарт 4 октября 1938 г. В нем встретилось несколько ошибок. Это подчеркивало владевшую им усталость:
«Это не может продолжаться долго. Я едва могу писать, что мне не намного легче делать, чем разговаривать или курить. Последняя операция оказалась самой тяжелой с 1923 г... Я совершенно изнурен и очень слаб. Хотя вчера я начал работать с тремя пациентами, дела идут неважно».
Арнольд Цвейг приехал навестить Фрейда и задержался па несколько недель1. Фрейд был очень рад его видеть. Но у Цвейга накопилось так много новостей о своей жизни и работе, которыми он хотел поделиться, что порой Фрейд оказывался совершенно измотанным, хотя ни разу не пожаловался. Оба понимали, что, скорее всего, видят друг друга в последний раз.
Октябрь и ноябрь прошли довольно спокойно. Фрейд даже обошелся без своей обычной ноябрьской простуды. Сильно болел лишь участок кости, начавший отмирать после проведенной операции. В остальном ее поверхность была гладкой, корка практически отсутствовала.
Немецкая версия «Моисея и монотеизма» была опубликована в Голландии в августе 1938 г. С этого момента Фрейд с огромным нетерпением ожидал появления английской. Над ее переводом при поддержке своего мужа работала миссис Джонс. Следующее письмо к Джонсу, написанное 1 ноября этого года, заслуживает особого упоминания:
«Дорогой Джонс.
Мне очень жаль, что Ваша простуда вынудила Вас покинуть меня вчера. Я был совершенно потрясен, когда узнал, что Вы не сможете окончить перевод моего «Моисея» раньше февраля или марта [1939 г.]. Я знаю, что Ваше время очень дорого, Ваша добросовестность крайне велика и у Вас есть много важных дел. Смею, однако, напомнить, что эту новую ношу Вы возложили на свои плечи добровольно, без моего непосредственного участия. Разумеется, я понимаю, что то был жест доброжелательного ко мне отношения и знак уважения к моей книге.
Возможность задержки огорчает меня по многим причинам. Во-первых, несколько лишних месяцев для меня значат больше, чем для кого-либо другого, раз я придерживаюсь понятного желания увидеть оконченную [то есть опубликованную] книгу своими собственными глазами».
Строки этого письма выдают чувство недовольства, испытанное Фрейдом, и даже его обиду на Джойса. Но из них же можно понять, как сильно было его желание дожить до издания английской версии своей книги. Теперь такого рода высказывания уже не объяснялись застарелым предрассудком, а лишь подчеркивали реалистичность оценки Фрейдом перспектив своего ближайшего будущего.
В ноябре Арнольд Цвейг, вскоре после своего возвращения в Палестину, сильно пострадал в серьезной автомобильной катастрофе. Он был без сознания несколько дней. Фрейд испытал большое облегчение, когда Эйтингтон прислал ему телеграмму, в которой говорилось, что жизнь Цвейга уже вне опасности.
В том году осень в Лондоне выдалась необыкновенно хорошей и мягкой. Фрейд наслаждался чудесным садом, куда он мог выходить прямо из своего кабинета. Теперь он ежедневно работал с четырьмя пациентами и принимал посетителей.

После прибытия Фрейда в Лондон многие деятели литературы, науки и искусства начали вновь обсуждать возможность вручения ему Нобелевской премии. Арнольд Цвейг написал ему на эту тему. Ответ Фрейда от 28 июня 1938 г. начинался так: «Не позволяйте себе принимать слишком близко к сердцу химеру Нобелевской премии». Указав, что при нынешних обстоятельствах официальные представители Нобелевского комитета не осмелятся так дерзко бросить вызов нацистской Германии1, он продолжал:
«Здесь мы чувствуем себя превосходно. И все бы хорошо, если бы не удручающие вести из Вены, постоянные мольбы о помощи. Это напоминает нам о нашей собственной беспомощности, однако не в состоянии омрачить нашу радость...
С удовольствием пишу третью часть «Моисея». Всего полчаса назад пришло письмо от одного молодого еврея-американца, в котором он просит меня не отнимать у его бедного, несчастного народа его единственное и последнее утешение. Письмо тактичное и благожелательное, но что за переоценка! Мог ли я помыслить, что своим бесстрастным эссе оскорбил веру пусть даже одного... человека...
Я принял несколько интересных посетителей... Самым приятным был визит двух представителей Королевского общества. Они принесли мне почетную книгу этого общества с тем, чтобы я мог поставить в ней свою подпись, поскольку новая слабость... помешала мне покинуть этот дом. Они оставили мне факсимиле этой книги и теперь, когда Вы появитесь в наших краях, я смогу показать Вам подписи И. Ньютона и Чарльза Дарвина. Неплохая компания! С самыми сердечными пожеланиями Вам, Вашей семье и детям.
Ваш Зигм. Фрейд
P. S. Я вынужден использовать новую роспись, поскольку узнал, что только лорды имеют право ограничиваться в своей подписи одной фамилией. Все-таки это необычная страна».
Фрейд был явно доволен своим выбором места для эмиграции. С молодых лет он считал Англию колыбелью демократии и свободы мысли. Оказаться членом Королевского общества наряду с такими людьми, как Ньютон и Дарвин, ему было, несомненно, приятно.
Фрейду нравился предоставленный им дом, расположенный вблизи Риджептс-парка. Он работал над третьей частью книги о Моисее, а также начал писать эссе, которое после его смерти было опубликовано под названием «Очерк о психоанализе» (1940). Как часто бывало и в прошлом, Фрейд недооценивал важность своей работы, что следует, например, из его письма к Мари Бонапарт. Писал он медленно, так и не закончив эту работу. Однако психоаналитическая теория в ней получила наиболее четкое и глубокое освещение.
Когда 15 июня 1938 г. я прибыл в Лондон, узнал, что во время поездки у Фрейда возникли небольшие проблемы с сердцем. Болезненные симптомы наблюдались весь июнь. Некоторое время он мучился также и от воспаления мочевого пузыря (это была та «новая слабость», на которую он сослался в письме Арнольду Цвейгу).
Я очень остро чувствовал ту огромную ответственность, которая легла теперь на мои плечи. Пихлер порекомендовал Фрейду в качестве хирурга по челюстно-лицевым операциям доктора Экснера, которого считал превосходным специалистом. Однако он мягко и тактично подчеркнул, что Эксиер вряд ли имеет большой опыт в лечении столь сложной патологии. Только Анне Фрейд и мне было известно, сколь коварно вела себя болезнь Фрейда. Кроме того, я прекрасно понимал, что в последние два года наблюдалась тенденция к появлению злокачественных новообразований в противовес прежним годам, когда преобладали предраковые состояния. Вдобавок новые поражения в ротовой полости возникали теперь очень высоко, и доступ к ним был очень труден. Сложно было теперь и находить подходящие ткани для закрытия оперируемых участков, ведь Фрейду было уже 82 года! Возможности дальнейших хирургических вмешательств были ограничены.
Мы постарались воссоздать для него привычный ритм жизни. Все было, как на Берггассе, — только гораздо приятнее и удобнее. Министерство внутренних дел Великобритании любезно предоставило мне разрешение официально выступать в качестве врача Фрейда даже прежде, чем я прошел необходимые процедуры проверки. Я видел Фрейда почти ежедневно. В конце июля я обратил внимание на подозрительную опухоль. Хотя это проявление могло объясняться обычным периодонтитом, в начале августа я заметил еще два поражения, появившиеся буквально за несколько дней. Первое, чуть меньше по размеру, располагалось рядом с областью последней операции. Это было бородавчатое образование, напоминавшее лейкоплакию. Экснер не воспринял это поражение с достаточной серьезностью, и мне пришлось проявить некоторую настойчивость. Недоверчиво и раздражительно он выслушивал позицию «иностранца» и вдобавок еще и терапевта! Нам очень не хватало Пихлера. Я написал ему несколько срочных писем, спрашивая его о возможности срочно выехать в Лондон. Пихлер без колебаний согласился.

Тем временем Фрейд обосновался в Лондоне. Письмо, которое он написал Мари Бонапарт после своего прибытия туда, достойно того, чтобы процитировать его полностью, поскольку оно показывает, сколь много «жизни» в нем еще оставалось:
«8 июня 1938 г.
Моя дорогая Мари.
Первое письмо, написанное на этом столе, где по углам стоят Ваши терракотовые статуэтки, в комнате с видом на сад, который, без сомнений, Вам понравится, обязательно должно отправиться к Вам. Ведь всего за один день, проведенный в Вашем доме в Париже, мы смогли восстановить чувство собственного достоинства и поднять свой боевой дух. Все время окруженные любовью, мы уехали довольные и богатые1, защищенные эгидой Афины2. Однако, возможно, Вам не очень интересно слушать мои благодарности. Может быть, Вы желали бы услышать что-нибудь повое.
Новостей у нас довольно много, большей частью они приятные, есть даже очень приятные. Прием, оказанный нам на станции Виктория, был доброжелательным и даже восторженным. В последующие несколько дней не менее приятными были и газетные статьи. Нас буквально засыпали цветами. Интересны письма: три пришло от коллекционеров автографов и одна художница хотела бы нарисовать мой портрет, как только я отдохну от дороги. Трогательная просьба пришла от одной женщины, спрашивающей о возможности проконсультировать у меня ее мать, которую считают неизлечимой. Вдобавок поступили приветствия от большинства членов английской [психоаналитической] группы, от некоторых научных и еврейских обществ, а также пришла длинная телеграмма на четырех страницах из Кливленда, Огайо, подписанная «гражданами всех профессий и вероисповеданий» — крайне почтительное приглашение, со всевозможными обещаниями и предложением поселиться среди них (придется ответить, что мы уже распаковали вещи).
Наконец, что довольно необычно для Англии, приходят многочисленные письма от незнакомых людей, где они говорят, что рады нашему приезду и тому, что теперь мы находимся в безопасности. Они воспринимают наши беды точно свои собственные.
Последние несколько дней мое сердце работает не так, как в Париже. Наш маленький доктор [доктор Жозефина Штросс] очень заботлива. Похоже» положение быстро улучшается...
Ваши сигары, несомненно, безвредны, хотя и не очень вкусны. До сих пор здесь я еще не нашел ничего похожего1.
На эту тему я мог бы писать часами, так и ие исчерпав ее. Однако на сегодня достаточно. С самыми сердечными пожеланиями,
Ваш Фрейд».
Строки этого письма совершенно недвусмысленно говорят о радости, которую вызвала у Фрейда восторженная встреча в Лондоне, и то, что ему удалось вырваться из Австрии. Разумеется, было много поводов и для беспокойства: так, его свояченица Минна, покинувшая Вену еще раньше, слегла с воспалением легких, и он до сих пор не смог с ней встретиться. Помимо того, на него очень угнетающе действовали вести из Австрии.
Перед тем как написать Мари Бонапарт, Фрейд отправил письмо Эйтингтону в Иерусалим. Описав свой путь в Лондон, Фрейд колко заметил:
«Едва ли случайно, что [в этом письме] я до сих пор остаюсь так прозаичен. Эмоциональная атмосфера этих дней трудно укладывается в голове. Она почти неописуема. Радость освобождения слишком тесно соседствует с печалью. Ведь, несмотря ни на что, я все еще продолжаю любить тюрьму, в которой был заточен... счастливые предчувствия новой жизни умаляются вопросом: сколько месяцев или лет еще мое усталое сердце сможет выполнять свой долг? Из-за болезни Минны, которую я все еще не видел, боли в сердце вызвали несомненную депрессию. Однако все дети — как свои, так и приемные — очаровательны. Матильда распоряжается здесь так же умело, как Анна в Вене; Эрнст просто сама надежность, жена и дети ему под стать; Мартин и Роберт воспрянули духом и вновь высоко держат голову. Неужели я единственный, кто не в состоянии обеспечить свою семью? Моя жена по-прежнему сохраняет бодрость духа и боевой настрой».
Это письмо, пожалуй, единственное, где Фрейд признался, что, несмотря ни на что, любит Вену.

В этом же письме он провел определенную историческую параллель:
«Иногда я сравниваю себя со старым Иаковом, которого в преклонные годы его дети привезли в Египет. <...> Остается надеяться, что результат не будет тем же — исходом из Египта. Самое время, чтобы Вечный жид нашел где-нибудь пристанище для себя».
В данной ситуации для Фрейда мы могли бы предложить и другое сравнение. В книге о Моисее он писал: «Сразу же после разрушения Титом Иерусалимского Храма рабби Иоханан беи Закай попросил разрешения открыть в Явне первую школу для изучения Торы». К желанию жить и умереть на свободе Фрейд прибавлял и надежду на создание в Лондоне нового психоаналитического центра.
Решающим мотивом к эмиграции, который Фрейд отметил позже, в 1939 г. выступило желание закончить третью часть книги о Моисее и опубликовать ее, что в Австрии стало невозможным.
Все эти недели Фрейд, разумеется, не покидал своего дома. Ходить по улицам Вены было небезопасно. Он продолжал наблюдать оставшихся пациентов, работал над третьей частью книги о Моисее и, готовясь к эмиграции, просматривал свои письма и рукописи. Физическое состояние Фрейда, в том числе и состояние его рта, было неплохим. Новые язвы не появлялись, доставляли неудобства лишь вновь образующиеся струпья, требующие к себе постоянного внимания. Мы старались не нарушать его повседневный режим. Пихлер посещал нас всякий раз, когда имел такую возможность. С 19 февраля 1938 г. (даты проведения последней хирургической процедуры) он не вел записей вплоть до 2 июня, когда он написал: «Последний осмотр перед отъездом в Англию». Осмотр не выявил подозрительных участков. Это улучшение в состоянии Фрейда помогло нам убедить его, что эмиграция действительно имела для него смысл.
Рассказ об отъезде из Вены фактически можно назвать «историей выкупа». С каждого эмигранта нацисты требовали уплаты пошлины (Reichsfluchtsteuer) в размере 20 процентов от стоимости имущества желающего покинуть страну. Однако датой оценки стоимости имущества нацисты установили 1 января 1938 г., уже через несколько месяцев после этого они стали конфисковывать большую часть имущества своих жертв. Поскольку банковский счет Фрейда, «Verlag» и т. д. были конфискованы, у него больше не оставалось денег, чтобы оплатить эту пошлину. В этой ситуации за него заплатила Мари Бонапарт, и Фрейд настойчиво желал вернуть этот долг.
Всем нам пришлось пройти через кошмарную процедуру получения необходимых бумаг, ради которых приходилось мотаться из одного учреждения в другое. К счастью, адвокат Фрейда и Зауэрвальд помогли всем нам уладить эти проблемы.
Было решено, что я буду сопровождать Фрейда в Англию вместе с его семьей и останусь его «лейб-медиком»1. Это оказалось возможно стараниями Эрнеста Джонса, сумевшего договориться о необходимых разрешениях, за что я ему глубочайше благодарен. Мы составили детальный план отъезда. Фрейд и его семья были взбудоражены; ведь как-никак он не покидал Вену уже в течение восьми лет. Я успокаивал их как мог, я был полностью уверен в том, что он с достоинством перенесет все тяготы пути. Кстати говоря, просто удивительно, как много глубоких стариков, несмотря на самые скудные бытовые условия, хорошо перенесли тогда переезд через океан.
Вскоре после получения разрешений, в которых была оговорена дата нашего отъезда, у меня обнаружился гнойный аппендицит. Я пришел в отчаяние и решил было выждать несколько часов, но в конечном итоге все равно вынужден был лечь на операционный стол. С медицинской точки зрения это было сделано с запозданием и совершенно не вовремя с точки зрения нашего скорого отъезда! Я позвонил Анне Фрейд, глубоко мне посочувствовавшей. Я встречался с ней незадолго до операции, и мы обсуждали возможность того, что мне придется остаться на какое-то время в Вене. На пятый день после операции я попытался встать, но у меня ничего не вышло. Анна вновь зашла ко мне и сказала, что они должны ехать, задерживаться было уже опасно. Мы решили, что вместо меня сопровождать их будет Жозефина Штросс, позже ставшая педиатром-консультантом при Хэмпстед-ской детской больнице. Она будет выполнять мои обязанности до тех пор, пока я не смогу вновь к ним присоединиться.
Фрейд выехал 4 июня 1938 г. Как и планировалось, все остальные отправились вместе с ним. Я прекрасно понимал, что он не мог задержаться ни на день, но все же чувствовал себя таким одиноким и заброшенным, как никогда раньше. Тем временем у меня воспалился послеоперационный шов, последовала еще одна операция. Я старался максимально ускорить свое выздоровление, насколько это вообще было возможно. Тем временем моим пребыванием в госпитале заинтересовалось гестапо1, а восторженный прием, оказанный Фрейду во Франции и Англии, делал мое дальнейшее пребывание па германской территории очень небезопасным. Мы уехали 10 июня. Видимо, это был уже самый последний момент.
Оперировавший меня хирург достал все необходимые документы, чтобы предъявить их пограничной полиции, иначе я бы подвергся процедуре разматывания бинтов в поисках денег и драгоценностей. По счастью, отъезд прошел гладко. Наш поезд миновал Зальцбург в один из тех прекрасных вечеров, когда предгорье Альп освещает великолепный закат. На выезде нас не обыскивали.
Никогда не забуду то чувство невероятного облегчения, которое мы испытали, увидев, наконец, первых французских пограничников. Мы были живы и на свободе! На станции нас ожидала Мари Бонапарт. Она проводила пас в свой дом, где я мог поправиться, прежде чем продолжить путь в Англию. Выздоровление для меня, разумеется, означало нечто большее, чем простое улучшение состояния моего здоровья. Сколь невероятным был контраст между оставшимся позади миром безумцев, наделенных властью решать, можешь ты жить или должен погибнуть, и атмосферой нежной заботы и уважения в прекрасном доме Мари Бонапарт! Его ощутили даже мои маленькие дети (пяти и двух с половиной лет).

В феврале 1938 г. Гитлер вызвал канцлера Австрии Шушиига в Берхтесгаден, где фактически предъявил ему ультиматум. Теперь уже никто не сомневался, что судьба Австрии решится за счита-ные недели. (Лично я в этом был убежден настолько, что через несколько дней после этого события обратился за американской визой.) Я много раз упрашивал Фрейда покинуть страну. Один раз он даже обещал обдумать мое предложение, но потом вновь отказался. 11 марта началось вторжение.
Я совершал послеобеденный обход в моем госпитале, когда узнал об отставке Шушнига. Я тут же позвонил домой и затем отправился на Берггассе. Улицы были заполнены колоннами штурмовиков. В доме Фрейда собрались некоторые из его друзей. Все мы пытались убедить его уехать. На следующий день он уступил уговорам, однако было уже поздно. Для отъезда теперь требовалось «специальное разрешение».
Обстоятельства последующих нескольких недель пребывания Фрейда в Вене, вплоть до 4 июня, ярко описаны Джойсом в третьем томе написанной им биографии. Рискуя повторить сведения, приведенные в этом и других источниках, я все же попытаюсь добавить в общую картину несколько дополнительных штрихов.
Невозможно передать наше состояние в то время. Много страниц написано об ужасах концентрационных лагерей и лагерей смерти. Но совсем не так часто можно слышать о тех чувствах, которые испытывали люди, внезапно оказавшиеся беззащитными перед всеобщим произволом. Не бояться внезапного стука в дверь казалось тогда по меньшей мере странным. Друзья и родственники вдруг исчезали. Их квартиры занимало гестапо и устраивало там свои штабы; появились первые слухи о пытках.
В дом Фрейда несколько раз, в основном в поисках наживы, наведывались шайки СА. Куда опаснее были обыски, учиняемые агентами гестапо. За такие вещи, как подписанная фотография Эйнштейна — одного из главных врагов рейха, его письма к Фрейду, равно как и за факт членства Фрейда в ложе Биай Брит, которая считалась франкмасонской, в то время могло последовать самое страшное наказание.
Без всякого сомнения, теперь будущее каждого из нас оказалось под угрозой. Фрейд и его семья, другие оставшиеся в Вене аналитики, моя семья и я сам находились в смертельной опасности. Однако в этом хаосе Фрейд, как обычно, оставался невозмутим, полон достоинства и сохранял исключительное самообладание.
Разумеется, в то время ходило множество слухов. Некоторые из них, похоже, имели под собой основания. Среди высших нацистских иерархов, видимо, существовало несколько точек зрения на нашу дальнейшую судьбу. Клика Гиммлера —Геббельса требовала немедленно отправить всех нас в тюрьму. Геринг под влиянием своей кузины занимал умеренную позицию. Министерство иностранных дел Германии все еще прислушивалось к мнению западного мира, опасаясь волнений, которые могли бы последовать в случае, если бы с 82-летиим ученым что-либо случилось. Эта установка в конечном итоге и возобладала. Осенью 1964 г. посол Уильям Буллит поделился со мной своими взглядами на события тех лет: тогда он не верил в способность Австрии противостоять натиску нацизма. В то время, все еще являясь послом США в Москве, он обратился к генеральному консулу в Вене мистеру Уайли с особым «поручением», предполагавшим опеку и, в пределах дипломатических полномочий, защиту Фрейда и его семьи. После оккупации Австрии Буллит немедленно связался с Уайли и попросил его «обозначить свое присутствие». Затем он обратился к германскому послу в Париже, графу Вильцеку, аристократу старой закалки, которому недвусмысленно указал на возможные последствия ареста Фрейда. Также он настоял, чтобы Вильцек немедленно передал полученные сведения в Берлин. Наконец, он позвонил Рузвельту и попросил его поддержать свое вмешательство.
Мари Бонапарт и Джонс немедленно выехали в Вену. Одно их присутствие также оказало желательный эффект.
В свою очередь сделал все возможное и мистер Уайли. В тот же вечер ои позвонил Фрейду. Позже, на случай обысков, мародерства и пр., была отработана следующая процедура: при необходимости мисс Дороти Бэрлингэм, жившая в одном доме с Фрейдом, могла теперь позвонить в американское посольство, и через несколько минут официальному представителю оставалось «лишь зайти».
Пихлер, хотя и был старым членом Национальной партии великой Германии (со времен Первой мировой войны она стремилась к объединению Германии и Австрии), окончательно порвал с нацистскими взглядами. Иначе поступить он не мог. Ои не раз приходил к Фрейду, как только узнавал о его проблемах, и всегда использовал для их решения все свои сохранившиеся связи. Так же поступал и О. Пётуль, кандидат в члены Венского психоаналитического общества, преемник Вагпера-Яурегга, председателя отделения психиатрии при Венском университете.
Однако положение Фрейда становилось все более неопределенным. События развивались так стремительно, что, по-видимому, в «Verlag» осталась копия волеизъявления Фрейда, свидетельствующая о наличии у него денег за рубежом — страшное преступление по тем временам. Старший сын Фрейда Мартин, пытавшийся уничтожить этот и другие документы, был схвачен и несколько часов провел под арестом. Виновником своих злоключений он считал «нацистского комиссара» при «Verlag».
Однажды Анну Фрейд вызвали в гестапо, откуда многие — если не сказать подавляющее большинство — уже никогда не возвращались, прямиком отправляясь в концентрационный лагерь. В любой момент Мартин ждал, что туда же вызовут и его. Они вдвоем пришли ко мне домой и рассказали о сложившейся ситуации. По их просьбе - они опасались пыток, и эти опасения отнюдь не были беспочвенными — я снабдил их достаточным количеством веронала и обещал позаботиться о Фрейде (это был единственный эпизод, о котором Фрейду мы никогда не рассказывали). То был самый ужасный день. Я отправился на Берггассе и оставался с Фрейдом. Часы, казалось, тянулись невыносимо долго. Тогда я единственный раз видел Фрейда в глубокой тревоге. Он расхаживал взад-вперед по комнате и постоянно курил. Я пытался успокоить его как только мог. Наконец, поздним вечером Анна Фрейд возвратилась. В тот вечер Фрейд, внешне редко проявлявший свои чувства, не мог сдерживаться. Опасность миновала. Мартина так и не арестовали. Я никогда не спрашивал у Айны, что произошло в гестапо1.
Лишь позже мы обнаружили, что по крайней мере часть наших тревог была необоснованна. Нацистский комиссар Зауэрвальд знал о «преступлении», но сохранил его в тайне.
Совсем недавно Анна Фрейд рассказала мне эту историю и разрешила ее опубликовать. Когда спасение уже казалось невозможным, Анна спросила Фрейда: «Не лучше ли всем нам покончить с собой?» На что Фрейд, в свойственной ему иронической манере, возразил: «Зачем? Потому что они этого желают?» В этих обстоятельствах он вновь проявил силу своего духа. И этому человеку в 1923 г. боялись говорить о его заболевании раком, полагая, что он может покончить с собой! Фрейд все еще оставался в Вене. Но, когда шансы эмигрировать увеличились, 12 мая, спустя несколько дней после своего 82-го дня рождения (которое в этот раз действительно не могло быть отпраздновано), он написал своему сыну Эрнсту:
«В эти мрачные времена две перспективы ободряют меня: воссоединиться со всеми вами и умереть на свободе».

В тот год весна была особенно прекрасной. Фрейд наслаждался чудесным садом, раскинувшимся за окнами его дома. Несколько недель его состояние было вполне приличным. В начале июля 1936 г. я заметил подозрительного вида новообразование, находившееся рядом с областью, где была проведена мартовская операция. Оно довольно быстро развивалось. Мы вызвали Пихлера; он тоже встревожился. На следующий день (14 июля) он уже прооперировал Фрейда. 16 июля мы получили отчет от Эрдхайма. Там он утверждал, что на этот раз несомненно была удалена злокачественная опухоль. Пихлер и Эрдхайм часами изучали под микроскопом все сделанные срезы удаленной ткани. Поскольку в одном месте злокачестенная ткань проросла на слишком опасную глубину, Пихлер решился на еще одну операцию, где при необходимости был готов использовать общую анестезию. Эта операция состоялась 18 июля. Пихлер надеялся, что можно будет ограничиться электрокоагуляцией. Потому он начал оперировать с использованием местной анестезии, однако несколько раз вынужден был прерываться, когда Фрейд начинал испытывать невыносимую боль. В конечном итоге в качестве общего анестетика была использована закись азота. Пихлеру пришлось удалить часть подлежащей кости и прокоагулировать все смежные ткани.
Фрейд был доставлен домой лишь через два дня после операции. Страдания его оказались не столь сильны, как мы опасались, однако он был очень слаб и ощущал огромную усталость. Пихлер сделал следующую запись:
«20 июля 1936 г.: визит в Гриицинг. Болей пет, но настроение плохое [нечему удивляться!]. Трудности при разговоре. Несколько невнятное произношение. Нужны еще два дня отдыха.
27 июля: пациент жалуется на сложности с курением и речью, которые будут устранены [подгонкой протеза]».
Последующие два месяца Фрейд провел относительно спокойно. Во время отпуска Пихлера о Фрейде заботился доктор Берг, его ассистент. Он был простым в общении и жизнерадостным человеком с необычайно мягкими и умелыми руками. Он умудрялся так бережно очищать рану и удалять из нее остатки отмерших тканей, что эти процедуры не причиняли больному мучений.
Разумеется, я сдержал свое обещание и рассказал Фрейду всю правду. Фрейд выслушал это известие без видимых эмоций. Однако отреагировал он на него не менее пессимистично, чем мы с Пихлером. Проведенная на этот раз операция вновь была радикальной. Теперь мы могли быть уверены в том, что данное новообразование было удалено. Однако смущало то, что отныне каждое вновь появлявшееся поражение имело тенденцию к быстрому росту и злокачественному перерождению. Теперь наши заботы должны были стать еще более неусыпными.
Новая атака рака лишила Фрейда еще одной иллюзии. Так, в 1926 г. он еще мог писать Биисвангеру, что разделил его судьбу, поскольку надеялся, что рецидив рака обошел его стороной (см. главу 13). Теперь эта надежда умерла. А с ней не стало и надежды на благосклонность судьбы, которая, как полагал Фрейд, выразится в том, что он будет избавлен от медленной и мучительной смерти, внезапно скончавшись от сердечного приступа.
Тем временем политическая ситуация в Австрии неуклонно ухудшалась, а попустительство фашизму со стороны западных держав стало еще очевиднее.
Однако этим летом Фрейд не был подвержен депрессии. Восстанавливаясь после операции, он по-прежнему сохранял интерес к личности Моисея. Мари Бонапарт прислала ему замечательные описания своей поездки в Южную Америку, описав путешествие по Амазонке. Ему было грустно читать эти яркие строки, но в то же время он был рад, что она по-прежнему живет словно на благословенном острове и полна юношеского любопытства к жизни. Некоторые сделанные ею описания Фрейд показывал и мне, сказав, что в некотором смысле она повторяет бессмертный вояж корабля «Бигль».
27 октября у Фрейда открылось сильное носовое кровотечение, потребовавшее 24-часового тампонирования. Как обычно, зимой он сильно страдал от простуд. В ноябре и декабре в Вене шли дожди со снегом, так что визит к Пихлеру, состоявшийся 25 ноября, оказался для Фрейда единственной возможностью выбраться из дому. Вдобавок столкнулась с некоторыми трудностями и работа над книгой о Моисее. Последующее письмо к Мари Бонапарт красноречивее всего описывает настроение Фрейда. 1 декабря 1936 г. он писал:
«Последние несколько дней я страдаю от моего хронического катара, распространившегося на трахею и бронхи. На самом деле нет ничего серьезного, но с каждой моей болезнью старость с новой силой заявляет о себе. Всякий согласится, что это иеизбежно, а потому не следует искать особого сочувствия. Жизнь моего отца и брата оборвалась в 81,5 года. До этого возраста мне остался всего один год.
P. S. Если Вы всесильны, попытайтесь упросить музей [в Афинах, где она остановилась] позволить Вам приобрести что-нибудь из Коркси для меня!»
На это письмо Мари Бонапарт ответила 4 декабря. Она мягко, но не скрывая своего возмущения, укоряла Фрейда за «суеверия». Там же она добавила:
«Почему бы Вам не прожить дольше и при этом не сохранить работоспособность? Ведь Вы обладаете и наследственностью Вашей матери, которая смогла это сделать»1.
6 декабря Фрейд отвечал:
«...Коль и Вы в Ваши юношеские 54 года часто подумываете о смерти, то стоит ли Вам удивляться моей озабоченности тем, смогу ли я пережить моего отца и брата, а тем более — мою мать, особенно если учесть, как мучает меня конфликт между желанием покоя, страхом перед страданиями (которые неизбежно принесет с собой продолжение жизни) и предчувствием скорби, что придет с отлучением меня от всего, к чему я все еще привязан».
В конце этого письма Мари Бонапарт сделала для себя следующую заметку:
«Те?прадь 5, 22 октября 1925 г.
М.: Как прекрасно все то, что Вы сказали, но как все это грустно!
Фр.: Отчего ж? Такова жизнь. Именно мимолетность и делает нашу жизнь такой прекрасной»2.
Через пять дней состоялась новая операция. Во время ее проведения, после того как прошел первый час, Фрейд, к удивлению Пихлера, начал выражать бурный протест. Поскольку адреналин не использовался, местная анестезия была недостаточно эффективна и не сохраняла свое действие на всем протяжении хирургического вмешательства. Это был один из очень немногих случаев, когда Фрейд терял терпение. В таких обстоятельствах продолжать свое дело мог лишь человек с железными нервами, такой, каким и был Пихлер. Его запись по этому эпизоду выглядела следующим образом:
«12 декабря 1936 г.: ...Вначале пациент не испытывал боли, но к концу объявил, что ие может больше терпеть, хотя причина тому ие вполне ясна».
В этот раз образец удаленной ткани вновь исследовал Эрд-хайм. Увы, ои сделал это в последний раз, ибо вскоре после этого внезапно умер.

Такова была прелюдия к этому празднику! Приходилось предпринимать постоянные усилия, чтобы сохранить хрупкое равновесие между способностью наслаждаться жизнью и стремлением наконец обрести покой.
Поздравления начали приходить заранее; среди самых первых оказалось письмо от Альберта Эйнштейна, на которое Фрейд незамедлительно ответил 3 мая 1936 г.
В день рождения ранним утром я отправился его навестить. Был прекрасный весенний день, дом был полон цветов (особенно Фрейд любил орхидеи и гардении), писем и телеграмм со всего света. Прибыл поздравительный адрес, написанный Томасом Манном и Стефаном Цвейгом и содержавший подписи самых известных людей из мира литературы, искусства и науки. Томас Манн отправил и рукопись своей речи, которую он собирался торжественно представить Фрейду 8 мая. Фрейд был очень обрадован, но, к сожалению, почерк Манна оказался слишком неразборчив и, несмотря на все старания, мы смогли прочитать лишь первые несколько предложений.
Несмотря на все свои возражения, Фрейд всецело наслаждался происходящим! Он был, что называется, в ударе, очарователен и обходителен. Разумеется, мы пытались свести количество посетителей к минимуму и старались утомлять его как можно меньше.
Впервые Фрейд оказался вынужденным печатать благодарственные записки для ответов на обрушившийся поток поздравлений. Однако для очень многих он все равно нашел возможность добавить от себя нечто особенное. Мы с женой взяли с собой нашего трехлетнего сына, который лично вручил Фрейду цветы от себя и своей маленькой шестимесячной сестры. Для каждого ребенка Фрейд написал благодарственную открытку, прибавив: «Поражен столь большой учтивостью в столь нежном возрасте». То, что Фрейд мог получать удовольствие от общения с людьми самых разных возрастов, несомненно, помогало ему сохранять вкус к жизни.
Некоторым Фрейд высылал сперва записку, а затем письмо. Одно из самых замечательных из них он написал своей бывшей пациентке, ставшей выдающейся американской поэтессой. Она публиковала свои работы под инициалами X. Д. (Хильда Дулиттл)'. Письмо к ней Фрейд написал в ответ на ее поздравления ко дню рождения, которые пришли к нему вместе с прекрасным букетом белых гардений.
«24 мая 1936 г.
Дорогая X. Д.
Все Ваши белые гардении прибыли в целости и сохранности и украшали мою комнату вплоть до вчерашнего дня.
Я воображал, что стал нечувствителен к похвалам и брани. Прочитав Ваши прелестные строки и поймав себя на удовольствии, которое они мне доставили, я сперва подумал, что заблуждался насчет своей стойкости. Но затем пришел к выводу, что это ие так. Подаренные Вами строки — это не похвала, это шло от самого сердца, поэтому мне нет нужды стыдиться своего удовольствия.
Жизнь в моем возрасте не так-то проста, но весна прекрасна, как прекрасны и чувства.
Любящий Вас Фрейд».
Два адреса в честь Фрейда были подготовлены Академическим союзом медицинской психологии, обществом, образованным группой молодых врачей, в большинстве своем психиатров. Первый из них вручил Фрейду его старый друг Людвиг Бинсвангер, но основным событием стала речь Томаса Манна. Это был не просто адрес в честь обычного юбиляра. В то время атмосфера в Вене стала просто невыносимой: демонстрации и взрывы бомб случались практически ежедневно. Все чаще венцы задавались вопросами «Когда все это начнется?» и «Когда и куда нужно будет бежать?». Таким образом, адрес Томаса Манна оказался не только даром Фрейду, но панегириком в честь мощи человеческого духа, прав человека, торжества научного мировоззрения, прозвучав резким вызовом силам зла и безрассудства. Майн, которому отнюдь не часто доводилось произносить торжественные речи, оказался на высоте, и его чтение адреса произвело выдающееся впечатление. Каждый присутствующий был глубоко тронут услышанным; речь Манна подарила нам ощущение — столь необычное в те дни, — что еще не все потеряно.
Я очень сожалел, что Фрейд не мог тогда слышать это выступление. Несколько позже, когда представился подходящий момент, я подошел к Манну и объяснил ему причину отсутствия Фрейда. Я также спросил его, не согласился бы он прочесть эту речь Фрейду лично. Манн с радостью принял это предложение.
Эта встреча, состоявшаяся в летней резиденции Фрейда 14 июня 1936 г., произвела на меня незабываемое впечатление. Поскольку я сам предложил организовать эту встречу, то был приглашен на нее вместе со своей женой. Также присутствовала семья Фрейда и фрау Манн.
С заметным волнением Майн прочел речь, с которой в то время не раз выступал перед широкой аудиторией, разумеется, за пределами Германии. Фрейд, не любивший слушать публичные похвалы в свой адрес, на этот раз был глубоко растроган. (Вскоре он рассказал об этом Арнольду Цвейгу и Мари Бонапарт.) Для Фрейда речь Майна прозвучала как признание итога трудов его жизни, как подтверждение тому, что силы и время, потраченные им в годы клеветы и непонимания, не пропали даром и что действительно стоило жить так долго.
На торжественном приеме и после его окончания Фрейд и Манн долго и увлеченно беседовали, главным образом об Иосифе и Моисее (Манн тогда работал над тетралогией об Иосифе, а Фрейд был, разумеется, увлечен своим «Моисеем»). Фрейд и Манн во многом отличались друг от друга, в том числе и во взглядах. Тем не менее для Фрейда не было неожиданностью услышать столь проникновенные слова из уст литератора. После этой встречи он вновь и вновь говорил о Манне, повторяя свою мысль, что поэты каким-то образом интуитивно знают многое из того, к чему ему самому удалось прийти лишь в результате тяжкого труда1.
Фрейд не питал иллюзий, что психоанализ завоевал общее признание. Он всецело понимал, как следует из его писем, что Университет Вены и министр образования поздравили его с 80-летием лишь по обязанности. 31 мая 1936 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Министр народного просвещения поздравил меня по-офици-алыюму вежливо, а потом газетам под страхом конфискации запретили публично сообщать об этом проявлении симпатии. К тому же многие статьи местных и иностранных газет весьма недвусмысленно выразили свою ненависть ко мне. Можно с удовлетворением признать, что искренность еще не совсем исчезла из нашего мира.
Что касается меня, то эта дата, естественно, не воспринимается как переломная: я тот же, что был до сих пор».
В другом письме (17 июня 1936 г.) Арнольду Цвейгу Фрейд выразил свое удовлетворение тем, что тот отказался от идеи написать его биографию. Он также отверг предложение писать автобиографию самому, добавив: «Я прекрасно сознаю исключительность своего новаторства». В этом же письме Фрейд упомянул и о своем новом «критическом» возрасте — возрасте, в котором оборвалась жизнь его отца и сводного брата. Он вспомнил о нем впервые в 1915 г., когда было написано письмо к Абрахаму («И мой отец, и сводный брат дожили до 81 года, так что мои перспективы мрачны»).
Важно отметить, что теперь разговоры Фрейда о «предельных сроках» больше не проистекали из его навязчивой суеверной идеи или не вполне осознанного конфликта. Их возникновение уже не объяснялось и чувством вины человека, продолжавшего жить и после смерти своего отца и брата. Скорее здесь сказалась борьба между его жаждой лсизни и желанием «не пережить себя», как он некогда выразился в одном из своих писем к Флиссу в связи со смертью хирурга Бильрота. Сходные мысли Фрейд выразил и 18 мая 1936 г. в письме к Стефану Цвейгу:
«Прекрасный адрес, составленный Вами и Томасом Манном, и венская речь Майна — это те два события, которые примирили меня с тем, что я дожил до такой старости. Однако, несмотря на то, что я очень счастлив в своем доме, с моей женой и детьми... тем не менее я никогда не смогу смириться с ущербностью и беспомощностью старческого возраста и смотрю в будущее со страстной надеждой перейти в небытие. Как бы то ни было, мне все равно не удастся оградить моих любимых от боли разлуки».
Позже он повторил эти мысли еще выразительнее. Отсюда понятно то исключительное самообладание, с которым Фрейд встретил новую атаку своей болезни, заявившей о себе вскоре после того, как он отослал письмо Стефану Цвейгу.

Что касается моего здоровья, то тут грядут плохие времена. Они облучают мой рот радием, и я реагирую на эту дьявольскую штуку самыми скверными симптомами. Часто думаешь, что игра не стоит свеч. Самочувствие плохое. Ослабление воспалительных процессов едва ли может служить большим утешением».
Вряд ли что-либо может лучше проиллюстрировать проницательность Фрейда, чем следующий отрывок из его письма (к Арнольду Цвейгу), написанного в довольно тяжелом настроении. Получив рукопись поэмы Цвейга и его восторженное описание ранней весны в Палестине, Фрейд отвечал:
«Это описание весны делает меня грустным и завистливым. Я все еще обладаю столь большой способностью к наслаждению, что очень недоволен теми ограничениями, которые накладывает на меня мое состояние. Суровая зима царит в Вене; я не выходил из своего дома уже несколько месяцев1. При этом я нахожу трудным для себя принять ту роль героя, страдающего за все человечество, которую Вы на меня возложили. Настроение у меня отвратительное, все желания ослабели до крайности, а моя самокритика стала еще суровее. Со стороны мой диагноз звучал бы так: старческая депрессия. Я вижу, как грозные тучи сгущаются над нашим миром, в том числе и моим» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Именно в это время я заметил, что в его состоянии начали происходить изменения, которые выглядели подозрительно. 23 мая 1935 г. Пихлер провел обширную электрокоагуляцию подозрительных участков, использовав при этом местное обезболивание (по моему настоянию в состав обезболивающего адреналин не вошел). Выполненный Эрдхаймом отчет в этот раз производил еще более зловещее впечатление: «Пролиферирующая лейкоплакия, возможно, все еще предраковое состояние». В этой связи 30 апреля была проведена еще одна электрокоагуляция. В результате начались сильные боли и вставить протез стало много труднее. На закончена. Этот человек и то, что я хочу написать о нем, — все это преследует меня неотступно. Однако успех моей попытки невозможен. Внешние угрозы и внутренние предчувствия не позволяют надеяться на иной исход. Я полагаю, что моя память теперь уже не слишком надежно хранит недавно произошедшие события. Как бы то ни было, но то, что я подробно Вам рассказывал в предыдущем письме о Моисее как египтянине, не является главным выводом моей работы. Однако же это ее отправная точка. Нет, мое внутреннее беспокойство связано не с этим моментом. Скорее мне кажется, что я водрузил пугающе грандиозную фигуру на глиняные ноги, которые сможет легко разрушить любой глупец. Что касается моего здоровья, то тут грядут плохие времена. Они облучают мой рот радием, и я реагирую на эту дьявольскую штуку самыми скверными симптомами. Часто думаешь, что игра не стоит свеч. Самочувствие плохое. Ослабление воспалительных процессов едва ли может служить большим утешением».
Вряд ли что-либо может лучше проиллюстрировать проницательность Фрейда, чем следующий отрывок из его письма (к Арнольду Цвейгу), написанного в довольно тяжелом настроении. Получив рукопись поэмы Цвейга и его восторженное описание ранней весны в Палестине, Фрейд отвечал:
«Это описание весны делает меня грустным и завистливым. Я все еще обладаю столь большой способностью к наслаждению, что очень недоволен теми ограничениями, которые накладывает на меня мое состояние. Суровая зима царит в Вене; я не выходил из своего дома уже несколько месяцев1. При этом я нахожу трудным для себя принять ту роль героя, страдающего за все человечество, которую Вы на меня возложили. Настроение у меня отвратительное, все желания ослабели до крайности, а моя самокритика стала еще суровее. Со стороны мой диагноз звучал бы так: старческая депрессия. Я вижу, как грозные тучи сгущаются над нашим миром, в том числе и моим» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Именно в это время я заметил, что в его состоянии начали происходить изменения, которые выглядели подозрительно. 23 мая 1935 г. Пихлер провел обширную электрокоагуляцию подозрительных участков, использовав при этом местное обезболивание (по моему настоянию в состав обезболивающего адреналин не вошел). Выполненный Эрдхаймом отчет в этот раз производил еще более зловещее впечатление: «Пролиферирующая лейкоплакия, возможно, все еще предраковое состояние». В этой связи 30 апреля была проведена еще одна электрокоагуляция. В результате начались сильные боли и вставить протез стало много труднее. На свое 79-летие Фрейд вообще не смог самостоятельно разместить его во рту. Мы с Анной попытались ему помочь, но в результате он лишь окончательно выбился из сил, так что пришлось отвезти его к Пихлеру. Нужно было делать новый протез. Это был один из немногих случаев, когда Фрейд испытал отчаяние. Однако вскоре он справился с собой и на приеме у Пихлера был вновь невозмутим, терпелив и любезен.
Конструирование и подгонка нового протеза заняли более двух месяцев. Более того, с 30 апреля по 9 июля потребовалось 26 визитов к Пихлеру! Теперь образование патологических тканей проходило в новой последовательности: образование струпьев приводило к ороговению тканей и в конечном итоге к появлению маленьких бородавчатых папиллом, которые, как показала следующая операция, имели столь же активный характер, как и те, что развивались из лейкоплакий.
19 августа 1935 г. Пихлер оперировал Фрейда вновь. В детальном отчете Эрдхайм описал папиллому, которая явно проросла в нижележащие слои. При этом оказалось, что глубина выемки ткани в этот раз лишь немногим превысила глубину наибольшего врастания. Отчет Эрдхайма гласил: «Во вросшей ткани признаки злокачественности отсутствуют, так же как и следы аномального клеткообразования в эпителии, так что диагноз папилломы сомнений не вызывает. Это явно не рак, однако такие папилломы следует рассматривать как его предвестники, а стало быть, они подлежат обязательному удалению хирургическим путем»1.
Все эти отчеты регулярно показывались Фрейду. Не подлежит сомнению, что окружающие его люди, включая меня и даже Пихлера, больше беспокоились из-за постоянных угроз жизни Фрейда, чем он сам, увлеченный поисками доказательств обоснованности своих гипотез о Моисее, как это следует из его постоянно продолжавшейся интенсивной переписки с Арнольдом Цвейгом.
Весна в том году была довольно холодной, и Фрейд порой вздыхал о том, как славно, должно быть, было бы находиться сейчас в Палестине на горе Кармел, где у Арнольда Цвейга был дом. 14 мая 1935 г. он писал тому: «Коль скоро я приеду в Хайфу, я обязательно возьму с собой и «Моисея»2.
В своем письме от 2 мая 1935 г., написанном за четыре дня до своего 79-го дня рождения, Фрейд отозвался об этой мысли как о типичной фантазии.