Жизнь Зигмунда Фрейда

В своих письмах Фрейд упоминал, что написал эссе «Жуткое» еще перед началом работы над «По ту сторону принципа удовольствия». Идея о «навязчивом повторении» как о силе достаточно мощной, чтобы победить принцип удовольствия, впервые была представлена именно здесь. В содержании этого эссе есть некоторые особенные моменты, которые могли повлиять на фрейдовскую концепцию влечения к смерти и навязчивого повторения1.
Слово «демонический», которое Фрейд использовал, приводя примеры, иллюстрировавшие его формулировки, появилось уже в начале этой статьи, заняв в ней центральное место. В языковедческом разделе своей работы Фрейд отмечал, что при переводе с немецкого на английский наиболее подходящим аналогом немецкого слова «unheimlich» здесь следует считать английское «uncanny» (жуткий). При этом слово «жуткий» в семитских языках имеет и еще одно значение — «демонический».
Фрейд назвал свою работу «эстетическим» исследованием, имея в виду эстетику не как учение о прекрасном, а как учение о наших чувствах, одним из которых и является чувство ужасного. В качестве отправной точки своего повествования он взял различные литературные произведения (в «По ту сторону принципа удовольствия» он обращался к этим произведениям только для дополнительного подкрепления своих теорий). Э.Т.А. Гофман — известный мастер рассказов о фантастическом и сверхъестественном. Фрейд выбрал его новеллу «Песочный человек» как пример жуткого. Он указал, что чувство жути вызывается у читателя особым художественным приемом, заставляющим его какое-то время сомневаться, заслуживает ли все «происходящее» доверия или же это просто сказки. Затем Фрейд разобрал чувство жуткого в нескольких мотивах этого произведения.
Он обратился к таинственной истории, в которой ранние детские (прикрывающие) воспоминания ее главного героя переплетаются со сценами, ставшими продуктом фантазий или искаженного восприятия, в том числе и с явными угрозами кастрации, смещенными на угрозы лишения глаз и рук, и в конечном итоге самой жизни.
Еще один мотив связан с расщеплением «образа отца». В результате одна «часть» этого образа наделяется положительными качествами (этец-защитник). Вторая предстает как злобная, кошмарная, угрожающая кастрацией и препятствующая любви главного героя новеллы фигура «песочного человека», который и становится, в конце концов, виновником его смерти. Сверх того — и Фрейд это не подчеркнул, — «песочный человек» не только приносит смерть, но и олицетворяет собой «демоническую» силу смерти, побуждающую свою жертву к самоуничтожению, что и произошло вскоре после того, как главный герой едва не убил свою возлюбленную. Так смерть — Танатос — разрушает и убивает любовь.
Далее Фрейд представил прочие элементы жуткого в творчестве Гофмана, в частности в книге «Эликсир Сатаны» [Die Elixiere des Teufels]. Из этой «дьявольской» истории он выделил такие мотивы, которые, как страх кастрации в «Песочном человеке», также могут быть связаны с детскими впечатлениями. Фрейд говорил:
«Все эти мотивы имеют отношение к феномену «двойников» <...> Так, мы можем наблюдать персонажей, которые из-за практически одинаковой внешности могут считаться идентичными. Это тождество подчеркивается тем, что те или иные душевные процессы переходят от одного такого лица к другому — мы бы назвали это телепатией1, — так что один начинает обладать всеми знаниями, чувствами и переживаниями другого. Или... субъект идентифицирует себя с другим лицом, в результате чего начинает сомневаться в том, кто он, или подставляет на свое место чужое «Я». Иными словами, в сфере «Я» наблюдается двоение, деление и перестановка. И наконец, имеет место постоянное возвращение одного и того же, повторение черт внешности, характеров, судеб, преступных деяний, даже имей па протяжении нескольких поколений, следующих друг за другом» [курсив добавлен. — М. Ш.].
В «По ту сторону принципа удовольствия» при обсуждении «невроза судьбы» Фрейд использовал ту же самую фразу, которая здесь выделена курсивом. Похоже, что она, как утверждал Стрейчи, была взята из книги Ницше «Так говорил Заратустра». Затем Фрейд обсудил феномен двойников, опираясь на одноименное исследование Отто Ранка «Двойник» (1914). Этот феномен берет начало от первых наблюдений человека за своими зеркальными отражениями и тенью, исходит от веры в духа-хранителя и в существование души, обнаруживается в страхе смерти. Двойник, вначале служивший гарантом бессмертия, что, к примеру, побуждало египтян увековечивать изображения усопшего, затем часто стал выступать в роли зловещего предвестника смерти. Так двойник превратился «в пугало, подобно тому, как боги после низвержения старой религии превратились в демонов».
Предполагая появление вопроса о том, почему же постоянное возвращение одного и того же следует рассматривать как источник ужаса, Фрейд предложил рассмотреть два дополнительных примера, описывающие случаи, когда человек терялся в тумане или темпом лесу и блуждал по кругу, приходя снова и снова на одно и то же место.
«По моим наблюдениям, такое повторение несомненно... вызывает чувство жути, которое, сверх того, напоминает нам чувство беспомощности в некоторых сновидениях. Однажды жарким летним днем я блуждал по незнакомым мне улицам одного маленького итальянского городка и вдруг очутился в квартале, в характере которого мне недолго пришлось сомневаться. Здесь можно было видеть одних лишь размалеванных женщин у окон маленьких домишек. Я поспешил покинуть эту узкую улочку, свернув у ближайшего поворота. Но после того как я бесцельно прослонялся еще какое-то время, я вдруг обнаружил, что снова оказался на той же улице, где на сей раз стал привлекать к себе внимание. Мое поспешное отступление имело следствием лишь то, что, пройдя каким-то новым окольным путем, я вновь попал туда же. Тут меня охватило такое чувство, которое я могу назвать бесконечным ужасом, и как же я обрадовался, когда, отказавшись от дальнейших попыток выбраться оттуда, я вскоре нашел площадь, через которую незадолго до того проходил».
Второй пример был приведен без указания иа личный опыт Фрейда. Он уже знаком нам по обсуждению его поездки в Грецию из письма к Юнгу от 16 апреля 1909 г. Фрейд писал:
«И в переживаниях другого порядка мы также без труда признаем, что именно момент непреднамеренного повторения делает пугающим то, что в иных обстоятельствах показалось бы совершенно безобидным, и навязывает нам мысль о роковой неизбежности там, где в другой ситуации мы бы сказали лишь о каком-то «случае». Так, например, мы определенно не придаем никакого значения, если за сданную в гардероб одежду получаем номерок с тем или иным числом — скажем, 62 — или если обнаруживаем, что паша каюта па корабле значится под тем же номером. Но впечатление это меняется, когда два таких события сближаются во времени, так что число 62 встречается нам несколько раз в день. Если мы после этого и вовсе начинаем замечать, что решительно все, на чем проставлены какие-то цифры — адреса, гостиничные номера, железнодорожные вагоны и т. п., — вновь и вновь показывает нам то же самое число, хотя бы в качестве составной части, то уже находим это «зловещим». Тот, кто уязвим для соблазнов суеверия, обнаружит в себе склонность приписать этому упрямому возвращению одного и того же числа какое-то тайное значение — усмотреть в этом, возможно, указание па отмеренный ему срок жизни».
Смысл этого примера очевиден. Не прошло и года после преодоления 62-летнего «судьбоносного рубежа», как Фрейд сел за написание этой работы.
В следующем абзаце Фрейд прямо связал эти эпизоды и их истоки с ключевыми формулировками «По гу сторону принципа удовольствия», сообщив:
«О том, каким образом навязчивое возвращение выводится из душевной жизни ребенка, я могу здесь лишь намекнуть и должен отослать читателя к детальному изложению этого вопроса в готовой к изданию работе [«По ту сторону принципа удовольствия»]. А именно в душевном бессознательном дает распознать себя господство исходящего от инстинктивных импульсов навязчивого повторения, которое, возможно, зависит от сокровеннейшей природы самих инстинктов и является достаточно сильным, чтобы поставить себя над принципом удовольствия, наделяет известные стороны душевной жизни демоническим характером. Оно очень отчетливо проявляется в стремлениях маленького ребенка и господствует над отрезком пути, проходимого психоанализом невротика. Эти рассуждения подготовили нас к тому, что жутким будет ощущаться все то, что может напомнить нам об этом навязчивом повторении».
Однако чувство ужаса от бесконечного повторения чего-либо было знакомо Фрейду не только по произведениям Гофмана. Нам известно по крайней мере о двух случаях, когда он встречал своих «двойников». Джонс упоминал, как во время поездки в Неаполь Фрейд увидел в поезде человека, который показался ему невероятно похожим на него самого, и спросил своего брата Александра: «Означает ли это «увидеть Неаполь и умереть»?».
Письмо, посланное Артуру Шницлеру1, известному австрийскому писателю и драматургу, по случаю его 60-летия, еще более важно в этом контексте как по причине его содержания, так и на основании того, что оно было написано 14 мая 1922 г.2 Фрейд писал:
«Я хочу сделать одно признание, которое попросил бы Вас сохранить в секрете, не рассказывая о нем ни друзьям, ни посторонним. Все эти годы меня мучил вопрос, почему я никогда не пытался завязать знакомство с Вами и не предпринимал попыток с Вами пообщаться (принимая во внимание то, что, возможно, Вы и сами бы не приветствовали эти попытки).
Ответ на него затрагивает самое сокровенное. Я полагаю, что подобное поведение с моей стороны было вызвано опасением повстречать моего двойника. Это совсем не означает, что я склонен легко отождествлять себя с другими людьми, или то, что я упустил из виду тот факт, что Ваш выдающийся талант не позволяет мне надеяться на возможность сравнивать себя с Вами. Но всякий раз, когда я погружаюсь в мир Ваших прекрасных творений, я неизменно нахожу в их основе нечто чрезвычайно близкое мне самому. Ваш детерминизм и скептицизм, который люди считают пессимизмом, Ваша увлеченность сферой бессознательного и значением инстинктивных влечений в человеческой жизни, Ваш анализ культурных традиций нашего общества, Ваша сосредоточенность на таких противоположностях нашей жизни, как любовь и смерть, — все это создало у меня жуткое [курсив мой. — М. Ш. ] впечатление крайнего сходства. (В маленькой книге, озаглавленной «По ту сторону принципа удовольствия», опубликованной в 1920 г., я пытался представить Эрос и влечение к смерти в виде двух главнейших сил, взаимодействие которых определяет все загадки нашего бытия.)».
Здесь мы видим прямую связь между собственными ощущениями Фрейда от встречи со своим «двойником» и двумя эссе: «Жуткое» и «По ту сторону принципа удовольствия».
В предыдущем абзаце этого письма Фрейд писал еще об одном источнике чувства жути — элементе «всемогущества мыслей»1.
«Если бы у меня еще оставались хоть какие-то остатки веры во «всемогущество мыслей», то я бы не колебался, отправляя Вам сегодня самые теплые и самые сердечные пожелания. Столь же своеобразно и, пожалуй, глупо я поздравил в свое время бесчисленное множество Ваших знакомых, которые почтили Вас в этот радостный день 15 мая».

Несколько позже, в конце июля, у Фрейда ночью случился сердечный приступ: недостаточность левого желудочка с «сердечной астмой». В этих обстоятельствах я смог оказать ему срочную помощь, и с этих пор он «простил» мне мою поездку в США. Несмотря на то что в первые недели после моего возвращения обычная доверительность до некоторой степени оказалась утрачена, с этого дня наши отношения вновь стали такими же теплыми, как и прежде. В этой связи я испытал большое облегчение, поскольку понимал, что это имеет особое значение и для самого Фрейда, вступавшего в последний, самый трудный этап своей жизни.
Пришлось начать лечить сердце. Используемые при этом лекарства подавляли его и без того уже плохой аппетит.
С августа состояние Фрейда начало стремительно ухудшаться. Сомнений в раковом характере новой опухоли уже не оставалось. Обесцвечепиость щеки становилась заметной все больше и больше, что свидетельствовало о развитии некроза кожи. Скверный запах становился совершенно невыносимым и не мог быть устранен никакими мерами по гигиене рта. Очевидно, что он был следствием некроза кости. Я вновь должен подчеркнуть, что возможность использования антибиотиков в то время отсутствовала.
Фрейд слабел с каждым днем. Теперь ои был вынужден принять самое тяжелое для себя решение — отказаться от приема пациентов. Временами им овладевала глубокая усталость, притуплявшая его внимание. Он все еще пытался кое-как есть, но все равно вынужден был большую часть дня отдыхать. Его рабочий кабинет превратился теперь в его больничную палату. Из своей постели ои мог видеть сад со своими любимыми цветами. Однако чау-чау Фрейда, к которой он был так привязан, не выносила исходящего от раны запаха и боялась приближаться к нему. Когда собаку привели к нему в комнату, она забилась в самый дальний ее угол. Фрейд знал, что это означает, и смотрел па свою любимицу с глубочайшей печалью.
Мари Бонапарт посетила его в последний раз между 31 июля и б августа 1939 г. Это было печальное и молчаливое прощание. Позже Фрейд заметил мне, как ему повезло быть другом столь многих прекрасных людей.
В конце августа состоялось еще одно прощание, на этот раз с внучкой Евой, дочерью Оливера, визит которой в Лондон (в то время она жила во Франции) очень обрадовал Фрейда. Он питал особую нежность к этой славной девочке, которой тогда было всего 15. Ей было суждено погибнуть в конце войны, всего через пять лет после этой встречи.

«Шагреневая кожа» была написана в романтическом духе под влиянием «Вертера» и «Фауста» Гёте, сказок Гофмана и стихов Байрона. И бальзаковский герой Рафаэль, и Фауст Гёте заключили сделку с дьяволом. Рафаэль оказался обладателем магического куска кожи. Все его желания тут же исполнялись, но с каждым исполненным желанием кожа сжималась все больше и больше, и вместе с ней стремительно подходила к концу и его собственная жизнь. Рафаэль не мог обуздать свои желания, и все его попытки отказаться от них были тщетными. Он не мог победить свой страх смерти и умер в совершеннейшем отчаянии.
Фауст же, напротив, умер лишь после того, как достиг своей конечной цели, отвоевав земли из-под власти океана или же, словами Фрейда, осушив Зейдер-Зее.
Поскольку тогда я еще не читал ни «Шагреневой кожи», ни писем Фрейда, то еще не понимал, насколько важно было это его высказывание и почему он так выразился. Мотив сокращающейся колеи возник еще в 1896 г., когда Фрейд писал о своем умиравшем отце. Как говорил Фрейд, бессознательное бессмертно. Оно хранит все воспоминания. Сколь ужасно, что он выбрал для чтения именно эту книгу перед тем, как окончилась история его собственной жизни!
Перед смертью Фрейд, как и Фауст, успел завершить все свои работы. В противовес Рафаэлю, он смог победить свои страхи в той мере, в какой это возможно для человека. Однако к концу жизненного пути он так невероятно устал, что у него осталось лишь одно желание, выраженное в строках одной из самых замечательных поэм Гёте:
О, небесный владыка,
Облегчающий любую боль и горе,
Одари двойным покоем
Того, кто устал вдвойне.
Сколь тяжела для меня эта борьба,
К чему все эти бессмысленные страдания и радости? Приди, сладкая безмятежность, Приди, о, приди ко мне.
На следующий день, 21 сентября, когда я сидел у постели Фрейда, он сжал мою руку и сказал: «Мой дорогой Шур, несомненно, вы помните наш с вами первый разговор. Вы обещали не покидать меня, когда придет мой срок. Теперь в моей жизни не осталось ничего, кроме бессмысленных мучений».
Я подтвердил, что не забыл своего обещания. Ои вздохнул с облегчением и, удерживая мою руку сказал: «Благодарю вас», а затем, слегка запнувшись, добавил: «Расскажите об этом Анне». Все эти слова были произнесены без малейшей тени волнения или жалости к себе. Они были полны лишь абсолютного осознания неизбежного.
Как и просил Фрейд, я передал Айне наш разговор. Когда у пего началась агония, я ввел ему подкожно морфий. Это принесло ему облегчение, и он погрузился в мирный сон. Выражение боли и страдания сошло с его лица. После двенадцати ночи я повторил инъекцию. Фрейд несомненно уже исчерпал все ресурсы своего организма. Он впал в кому, сознание к нему больше не возвращалось. Он умер в три часа ночи 23 сентября 1939 г.
На страницах его «Мыслей о времени войны и смерти» есть и такая строка:
«К умершему мы питаем особые чувства: нечто вроде восхищения перед тем, кто сумел справиться с очень трудной задачей».

В аналогичной ситуации оказывался и Пихлер, первая запись которого содержала следующее утверждение:
«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Профессор Фрейд 1923 г.
9.26 Консультация у профессора Гаека
Пациент поставил условием свой отказ от предоставления коллегиальных услуг, настаивая па оплате».
После того как я прошел это испытание, мы договорились о последующих встречах, во время которых я смог бы изучить историю болезни Фрейда и осмотреть его. Поскольку ему трудно было говорить, на предварительное знакомство ушло несколько встреч. Фрейд предоставил в мое распоряжение полную информацию о своих операциях и о проблемах с протезом. Он рассказал мне о своих стенокардических симптомах 1926 г. и эпизодических экстрасистолах. Мы договорились, что я смогу получить любую дополнительную информацию от его кардиолога Брауна. Он очень мало говорил о своих прежних проблемах с сердцем. В то время ни я, ни Браун не имели оснований предполагать, что у него уже наблюдались серьезные сердечные симптомы, беспокоившие его на протяжении нескольких лет.
Также Фрейд рассказал мне о появлявшихся у него временами желудочно-кишечных симптомах, стремясь избавиться от которых он неоднократно ездил на лечение в Карлсбад. Они были типичными для спастического колита. Он также говорил, что в прошлом у него иногда наблюдалось учащенное мочеиспускание, но позже эти симптомы проявлялись уже очень редко.
Общее состояние Фрейде, если не брать в расчет его ротовую полость, оказалось удивительно хорошим. Несмотря на большие сложности с жеванием и глотанием, он приучил себя полноценно питаться. Со стороны сердца тоже не было заметно никаких патологических изменений. Ни само оно, ни аорта увеличены не были. Несмотря на неумеренное курение, у него не было ни хронического бронхита, ни легочной эмфиземы.
Мне потребовалось довольно приличное время, чтобы привыкнуть к его изувеченной операциями носо-ротовой полости. Во рту у него преобладала рубцовая ткань, по площади лишь немногим уступая обычной слизистой оболочке. Тогда я не обнаружил никаких заметных лейкоплакий. Имело место обильное истечение частично гнойного секрета, в основном из правого верхнечелюстного синуса. Во рту было много участков, чувствительных к малейшему прикосновению. Было совершенно понятно, сколь ужасные страдания должны были доставлять ему манипуляции с протезом. А ведь протез пытались улучшить уже очень много раз!
Разумеется, я расспросил Фрейда о его привычках и не обошел стороной проблему его курения. Я быстро смог понять, что курение являлось той сферой, в которой, как Фрейд сам признавался, он не мог установить «доминирование собственного «Я».
Я уже подробно обсуждал попытки Фрейда отказаться от курения (глава 2) во время проблем с сердцем 1893 — 1895 гг. Он не преуспел в них ни тогда, ни позже. Однако характерно, что Фрейд на какое-то время все же бросал курить после появления сердечных болей или мигреней, равно как и после выраженных желудочно-кишечных симптомов. При этом ему неохотно приходилось признаваться себе и другим, что отказ от курения в его случае приводил к незамедлительному смягчению наблюдавшихся у него симптомов. Это ясно видно из одного его письма к Эй-тингтону, написанного 1 мая 1930 г.
«Сердечные и кишечные симптомы вынудили меня отправиться в санаторий, доверившись врачу [то есть мне. — М. Я/.], который на этом твердо настаивал. Здесь я испытал быстрое и существенное облегчение, но не в результате какого-то медицинского волшебства, а по причине моей мучительной автономности1. За последние шесть дней я не выкурил ни единой сигары. Не могу отрицать, что улучшением моего состояния я обязан именно этому самоограничению. И все-же это печально» [курсив добавлен. — М. Я/.].
Такие периоды воздержания были непродолжительны. Порой, когда болезненные симптомы вновь заявляли о себе, Фрейд обращался ко мне: «Я знаю, что Вы собираетесь мне сказать — не следует курить». Через несколько дней отказа от табака он трогательно-обезоруживающе приветствовал меня следующими словами: «Ну вот, я опять начал». Однажды во время летнего отпуска (9 сентября 1930 г.) он написал мне письмо, где говорил, что чувствует себя лучше, и добавлял:
«Мое состояние в целом удовлетворительно; сердечные симптомы отсутствуют. В дебете: ежедневно одна сигара, со вчерашнего дня — две».

Если не принимать в расчет зависимость от курения, в повседневной жизни Фрейд сохранял не только максимальный самоконтроль, но и такую степень безмятежности и человеческого достоинства, которая никого не могла оставить равнодушным, даже представителей гестапо и официальных властей, с которыми Фрейду пришлось иметь дело в пору нацистской оккупации. Не было в его манере поведения и ничего заурядного, шаблонного. До последних дней он сохранял удивительную психическую гибкость, позволявшую ему легко общаться с самыми разными людьми.
Несколько «пустяковых» фактов особенно важны для меня, как свидетельство его потрясающе выдержанного поведения. Несомненно, он ненавидел свой ужасный протез, но уронил его лишь однажды, во время процедуры очистки. На рабочем столе у него стояли часы, требовавшие завода каждые восемь дней. Делать это он не забывал никогда, вплоть до самого конца своей жизни. Как известно, Фрейд обладал фотографической памятью и поэтому вносил в свои рукописи очень мало изменений. Я познакомился с тысячами подлинников его писем — многие из них появились в последнее десятилетие его жизни — и почти не нашел в них исправлений или описок1.
Никогда я не слышал от него злых или раздраженных слов в адрес кого бы то ни было, притом что последние несколько недель его жизни я провел в его доме!
Единственным обезболивающим препаратом, который Фрейд позволял себе использовать, был аспирин. При мигренях он мог согласиться принять пирамидон, и такой распорядок сохранялся в течение всей жизни. Лишь до или непосредственно после хирургических процедур он применял опиаты. К счастью, Фрейд мог похвастаться способностью к крепкому и освежающему сну. Он почти всегда быстро засыпал и безмятежно спал всю ночь. Разбудить его могли лишь очень сильные боли.
После большинства операций, за исключением самых сложных, он был в состоянии возобновить свою психоаналитическую практику через день или два. Следующий эпизод весьма красноречиво описывает устойчивость Фрейда к боли. Некоторые люди, например тот же Пихлер, даже стали воспринимать такое терпение как норму. Одна из хирургических процедур, проводившаяся под местной анестезией, затянулась очень надолго. Анестетик был уже не в состоянии удовлетворительно выполнять свое назначение в сплошь покрытых рубцами тканях. Фрейд начал стонать и потом просто произнес: «Я больше не могу это выносить». В своих записях о проведенной операции Пихлер отметил это высказывание, сопроводив его следующим комментарием: «Хотел бы я знать почему». Позже я расскажу еще о двух случаях, которые мне известны. Это были единственные моменты в жизни Фрейда, когда он лишь с трудом сумел сохранить свое неизменное хладнокровие.
На первых порах я должен был следить за общим состоянием здоровья Фрейда и пытаться облегчить его страдания без помощи специальных лекарственных средств. С июня 1928 г. по ноябрь 1929 г. Фрейд и Пихлер не встречались. После того как Фрейд отправился в Берлин, чтобы Шредер сделал ему новый протез, тяготы, связанные с его ежедневной подгонкой, легли исключительно на него самого. В следующий раз я предложил Фрейду отправиться в Берлин вместе с моим другом-дантистом доктором Йозефом Вейнманом1, чтобы, пока Шредер улучшал протез, Фрейд мог бы постичь с его помощью тонкости обращения с ним. Именно Вейнман позже (в 1931 г.) предложил Фрейду проводить вдувания ортоформа — производного новокаина, который в распыленном виде предполагалось наносить на болезненные участки ротовой полости2. Вот где вновь пригодился старый «друг» кокаин! Фрейд согласился прибегнуть к этому средству, поскольку при таком применении ортоформ не всасывался. Посредством систематических лечебных процедур он также смог улучшить состояние своего носа и синусов.
Со временем я уже с закрытыми глазами мог представить себе каждый участок рта Фрейда. В мои функции вошла обязанность как можно раньше обнаруживать признаки появления новообразований и оповещать о них Пихлера.
Несмотря на боли, в 1929 г. Фрейд получил большое удовольствие от пребывания в Шнивинкеле близ Берхтесгадена, где я навестил его в августе. (Это было недалеко от того места, где тридцатью годами раньше Фрейд закончил свое «Толкование сновидений».) Фрейд и его семья оказались изумительно радушными хозяевами. Однако больше всего меня поразило, как восторженно Фрейд воспринимает природу, цветы, луга, то, как он наслаждался красотой местных гор. Было очевидно, что все пережитые им страдания не смогли уничтожить его жизнерадостное и оптимистическое мировосприятие.

Во время своего пребывания в Шнивинкеле Фрейд написал «Недовольство культурой». Его отношение к этому произведению было сходным с отношением к большинству других своих работ. Это может быть хорошо проиллюстрировано письмом к Лу Андреас-Саломе от 28 июля 1929 г.
«Милая Лу. Со свойственной Вам проницательностью Вы легко догадаетесь, почему я задержался с ответом. Анна уже сообщила Вам. что я кое-что пишу. И вот сегодня я вписал последнее предложение, которое — насколько здесь, в отсутствии библиотеки это возможно — закончило данную работу. В ней повествуется о культуре, чувствах вины, счастья и иных высоких материях. Как бы то ни было, по сравнению с более ранними моими работами, в которых как-никак всегда ощущался внутренний творческий импульс, эта поражает меня своей посредственностью. Но что еще остается делать? Я не могу позволить себе проводить весь день куря и играя в карты. Я больше не в состоянии совершать длительные прогулки, а находящиеся здесь книги по большей части мне неинтересны. Потому я пишу, и время проходит вполне приятно. Создавая эту работу, я заново открывал самые банальные вещи».
Я уже упоминал, что Фрейд ссылался на эту книгу в постскриптуме к своему «Автобиографическому исследованию», где говорил, что придерживался в ней того же направления идей, как и в «Будущем одной иллюзии». Это действительно было так. Также верно и утверждение Фрейда о возвращении его интересов к проблемам культуры, волновавшим его еще много лет назад. Мы можем, однако, отметить и иные черты этой работы. Фрейд написал ее через десять лет после «По ту сторону принципа удовольствия» и через шесть и пять после соответственно «Я и Оно» и «Экономической проблемы мазохизма». К тому времени он применил и испытал структурную и дуалистическую теории в анализе своих пациентов. Он пришел к пониманию способности инстинкта агрессии к превращениям, связи этого влечения со «Сверх-Я» и трудностей, которые агрессивное влечение создает для процесса анализа. В «Недовольстве культурой» он в сжатой форме представил сложную взаимосвязь между разрушительным инстинктивным влечением, «Сверх-Я» и характеро- и симптомо-образованием. Фрейд также отметил широкие возможности использования этих знаний в образовании, в истории, при решении социальных проблем. Однако если мы сопоставим «Будущее одной иллюзии» с «Недовольством культурой», то не сможем не заметить, насколько эти произведения различны по своим настроениям. На смену жизнеутверждающему оптимизму, уверенному в неизбежной победе «Я» над иллюзиями, слабостью и глупостью, пришел глубокий пессимизм. Мы можем лишь догадываться о факторах, приведших к такому повороту событий. События тех лет не могли особенно радовать Фрейда. Хотя вначале, несмотря на свое глубочайшее неприятие всякого насилия1, он в целом положительно отнесся к коммунистической революции, очень скоро он ощутил, что в России верх начали брать все те же слепые агрессивные инстинкты, под которые философия марксизма пыталась подвести экономическую базу2.
В Германии же быстро разрастался нацизм, олицетворяя собой все те силы, которые противостоят Разуму и Эросу. Запад все глубже увязал в трясине экономического кризиса. Ужасная инфляция снова стала напрямую угрожать финансовому благополучию семьи Фрейда.
Но особенно тяжело Фрейд переживал свои физические страдания, поглощавшие все его жизненные силы и разрушавшие его способность наслаждаться жизнью. Все эти обстоятельства вполне могли стать причиной пессимистического настроя «Недовольства культурой». Теперь Фрейд крайне скептически относился и к перспективам развития человечества. Тут было бы весьма уместно привести текст его письма к Пфистеру, где подобные его чувства выразились особенно ярко, во всем противореча высказанной им в «Будущем одной иллюзии» уверенности, что «господство разума... кажется делом далекого будущего, однако, возможно, это будущее... все же не бесконечно далеко от нас».
«Вена, 7 февраля 1930 г.
Дорогой доктор Пфистер.
За окном льет дождь и, следовательно, у меня есть час, чтобы без промедления ответить на Ваше любезное письмо, пришедшее ко мне вчера.

Не все Ваши новости благоприятны. Но с чего мы взяли, что все должно идти хорошо? В любом случае я рад, что Вы написали о себе и своей работе, своих надеждах и разочарованиях. Физическая удаленность людей друг от друга легко может привести к прекращению их отношений, если они ничего не слышат друг о друге и не имеют общих переживаний. В личных взаимоотношениях присутствует нечто особенно ценное, что не могут заменить ни совместная работа, ни общие интересы. Оба мы с того момента, когда обратили внимание на непреодолимые различия в нашем отношении к жизни, имеем особое основание — и, я надеюсь, склонность — развивать такие взаимоотношения.
Вы справедливо заметили, что мои умственные силы не пострадали от старости (мне уже больше семидесяти), хотя кое-какое влияние здесь все же заметно. Природа всегда выбирает между тремя способами уничтожения конкретного организма: ум и тело могут разрушаться одновременно; распад психики иногда предваряет ухудшение физического состояния; и, наконец, физический распад происходит, когда умственные способности еще не пострадали. В моем случае пока реализуется третий, наиболее гуманный. Ну а раз так, то попытаюсь извлечь выгоду из такого положения вещей. Моим ответом на Вашу краткую и сдержанную критику станет еще более краткая и скромная защита.
Я остановлюсь лишь на одном моменте. Сомневаясь в том, что человечеству суждено стать более совершенным и считая наше бытие постоянной борьбой между Эросом и влечением к смерти, результат которой представляется мне непредсказуемым, я полагаю, что эти выводы никак не обусловлены чертами моего характера. Я по натуре отнюдь не самоед и не злобный смутьян. Я бы с удовольствием поверил, что меня, как и всех прочих людей, ожидает нечто приятное, и утешался бы перспективами скорого наступления прекрасного и гармоничного будущего. Однако это было бы не чем иным, как очередной иллюзией, противоречащей истинному положению вещей. Вопрос ведь не в том, какая вера стала бы более приятной, более удобной или более выгодной для жизни, а в том, какова мера ее соответствия запутанной реальности, окружающей нас. Влечение к смерти противно стремлениям моего сердца; оно представляется мне лишь неминуемым допущением, опирающимся на биологические и психологические основания. Отсюда вытекает и все остальное. Соответственно мой пессимизм представляется мне умозаключением, тогда как оптимизм моих оппонентов выглядит как предположение. Я мог бы сказать, что считаю свою приверженность к мрачным теориям союзом по расчету, а не «по любви», как у моих «противников». И не исключено, что в результате они окажутся куда счастливее, чем я.
Разумеется, я готов допустить, что ошибаюсь по всем трем пунктам: в утверждении независимости моих теорий от моей натуры; в оценке моей аргументации этих теорий и их содержания. Однако Вам известно, что чем соблазнительнее перспективы, тем меньше вероятности, что они сбудутся, и тем больше страстей они вызывают в тех, кто склонен в них верить. Однако я не желаю обманываться.
Я могу представить, как миллионы лет назад величественные динозавры могли гордиться развитием своего рода и воображали свое будущее самым прекрасным. А затем, если не считать крокодилов, они вымерли все до единого. Вы возразите мне: «Но динозавры не умели размышлять! Они вообще ни о чем не думали, кроме как о том, чтобы набить свои желудки. Однако человеку дан разум, чтобы думать о будущем и верить в него». Однако что есть разум и что нам известно о нем и его месте в природе? Лично я питаю к нему огромное уважение, а природа? Разум — лишь малая ее часть, и все прочие ее создания, похоже, отлично могут без него обходиться. Так допустит ли она, чтобы разум занял в мире хоть немного более значительное положение?
Завидую тому, кто не питает в этом таких сомнений, как я.
С сердечными пожеланиями,
Ваш Фрейд».
Существенная часть размышлений Фрейда в «Недовольстве культурой» была посвящена вопросу практически неизбежного возникновения чувства вины перед лицом в равной мере неизбежного преобладания агрессивных и эротических инстинктов.
«Если культура представляет собой необходимый путь развития от семьи к человечеству, то как результат неизменного конфликта, проистекающего из вечного противоборства любви и смерти, неизбежно возникает чувство вины, достигающее иногда такой силы, что становится невыносимым для человека. Всякий помнит драматическое обвинение великого поэта «небесным силам»1.
Можно лишь вздохнуть при мысли, что иным людям дано умение без всякого труда извлекать глубочайшие прозрения из круговорота своих чувств, притом что другим суждено прокладывать свой путь мучительно и на ощупь».
Сколь мрачно, что спустя тридцать лет после опубликования «Толкования сновидений» эти строки, которые Фрейд отнес тогда к сновидению, которое он обсуждал в «Толковании» и в эссе «О снах», вновь появились в его новом произведении!
Между тем Фрейд изменил первоначальное название своей новой книги с «Без культуры» на «Недовольство культурой». И, несмотря на выражавшиеся им сомнения, указания на препятствия, разрушение иллюзий, он по-прежнему верил в ту силу, которая вместе с Разумом движет нашим миром, — Эрос. Эссе оканчивается следующими строками:
«Важнейшим для человеческого рода представляется мне вопрос: удастся ли, и если да, то в какой мере, обуздать тенденции агрессии и самоуничтожения, ведущие к разрушению человеческого сообщества? Возможно, что в этой связи особый интерес представляет уже наше время. Теперь люди в такой мере получили власть над силами природы, что с их помощью легко могут истребить друг друга, вплоть до последнего человека. Они знают это, и отсюда в немалой степени проистекает испытываемое ими беспокойство, их несчастья и тревоги. Остается надеяться, что другая из двух «небесных сил» — вечный Эрос — достаточно силен, чтобы выстоять в битве с таким же бессмертным противником».

То, что самоанализ Фрейда заявил о себе уже в этот период повышенной творческой активности, можно предположить на основе описания Фрейдом собственного состояния, взятого из письма к Флиссу от 25 мая 1895 г.
«Фактически удовлетворительная общая концепция психоневротических расстройств не будет возможна, если не связать их с четкими посылками относительно нормальных психических процессов. Последние недели я посвящаю этой работе каждую свободную минуту. С одиннадцати и до двух ночи я провожу время в фантазиях, постоянно истолковывая свои мысли, следуя смутным проблескам озарения и останавливаясь, лишь когда оказываюсь в очередном тупике».
Это было то состояние ума, которое в последующих письмах Фрейд описывал в связи со своим самоанализом.
Очевидно, он стоял тогда на пороге открытия деятельности сновидений — психического явления, в котором «нормальные» и «патологические» процессы переплетаются наиболее тесно. Фрейд должен был подготовиться к такому шагу, анализируя сны и отрабатывая методику их толкования. В ином случае систематический анализ сна об инъекции Ирме не состоялся бы. Однако день 24 июля 1895 г. определил важную веху в развитии новой науки.
Фрейд не преминул посвятить половину своего письма от 25 мая (большая часть не публиковалась) работе Флисса. Он выразил в нем свой энтузиазм относительно возможного «решения» Флиссом проблемы зачатия (или, вернее, контрацепции)1. Практически мимоходом Фрейд сообщил Флиссу о беременности своей жены, зачавшей непосредственно после эпизода с Эммой. Кстати, спустя четыре недели после своего письма Фрейд получил новость о беременности жены Флисса!
Несмотря на крайне напряженный темп работы и тягостные мысли об Эмме, Фрейд находился в очень хорошем и бодром настроении. 12 июня 1895 г. он отважился снова начать курить. Фрейд писал Флиссу:
«Я снова начал курить, поскольку я всегда отказывал себе в этом (уже четырнадцать месяцев)2, а также потому, что должен уважить свое психическое существо, иначе оно не сможет оказать мне помощь, а на эту помощь я возлагаю большие надежды. По большей части мучения просто нечеловеческие»3.
По-видимому, Фрейд обсуждал свое решение возобновить курение со своим другом доктором Рие, который «пожаловался» на него в письме к Флиссу, написав тому в тот же день, что и Фрейд (12 июня). Флисс прямо настоял на том, чтобы Фрейд продолжал воздерживаться от курения. Тот неохотно подчинился, однако даже эта неприятность не смогла испортить ему настроение. Он с воодушевлением встретил новость о первой беременности фрау Флисс, не преминув иронически связать это событие с открытиями Флисса в сфере контрацепции!
«Привет, дорогой Вильгельм!
Пусть дорогая жена твоя, чаяния которой всегда исполняются, и став матерью останется любимицей судьбы...
Я приеду в начале сентября. Ума не приложу, как я буду потом обходиться без тебя. У меня достаточно проблем с курением...
Всецело отдаю должное твоему открытию. Ты станешь величайшим человеком; управляя сексуальностью, которая, в свою очередь, правит человечеством. Ты сможешь сделать и предвидеть все. Потому мне все еще трудно поверить в столь потрясающие перспективы1 в их второй части. В первую мне поверить значительно проще...»

Далее Фрейд выказал свою потребность во Флиссе, которая на этот раз проявилась в полную силу лишь после завершения лихорадочных усилий по созданию «Проекта научной психологии». Это письмо он закончил так:
«Как у меня с сердцем?1 Не особенно хорошо, но и не так плохо, как в первые две недели. В этот раз мое внимание вообще не направлено на все это». [Курсив мой. — М. Ш..
Это последнее предложение вновь показывает, что Фрейд — по крайней мере временно — обрел способность не обращать особого внимания па телесные страдания. С годами эта способность достигла у него уровня мастерства. Однако в 1895 г. до этого было еще далеко. Всего восемь дней спустя (16 октября 1895 г.) Фрейд снова пожаловался на плохое самочувствие. Он бился над формулировками своего «Проекта», но окончить его было непросто. Фрейд явно искал у Флисса сочувствия: «Если я отправлю тебе... несколько страниц философских обрывков (они получились у меня не особенно хорошо), то надеюсь, это настроит тебя на более снисходительный лад». Пытался ли Фрейд в нескольких последующих предложениях умилостивить Флисса, который всегда строго запрещал Фрейду курить и, возможно, отчитал его во время берлинской встречи?
«...Я вновь совсем бросил курить, чтобы у меня не было оснований винить себя за мой плохой пульс. С целью избавиться от жалкой борьбы с желанием выкурить четвертую или пятую [сигару] я лучше буду бороться со стремлением к первой. Полный отказ, видимо, не слишком способствует психической удовлетворенности».

Эту замечательную книгу Рахиль Бирдаш я смог прочитать только в 1964 г., после того как закончил первый набросок этой биографии. Тогда я смог понять, что эта книга должна была значить для Фрейда в ту пору его жизни.
Влияние, которое на нас оказывает какой-либо внешний стимул, во многом зависит от сочетания важнейших факторов нашей внутренней жизни. Такое влияние усиливается, если природа такого внешнего стимула начинает соответствовать нашему внутреннему конфликту. В последние дни 1938 г. равновесие между стремлением Фрейда продолжать свою борьбу и желанием достичь, наконец, покоя было очень неустойчивым. Едва ли тогда он мог надеяться прожить хоть какой-то период, не ожидая новых атак своей болезни, на продолжение полноценной жизни, а не просто на отсрочку прихода смерти. Приближался новый год, который, как Фрейд понимал, мог оказаться для пего последним.
Именно в такое время Фрейд прочел книгу Рахиль Бирдаш, произведшую на него столь сильное впечатление. Когда я взял ее в руки в первый раз, то объяснил ее воздействие на меня глубоким влиянием Фрейда, его психологического состояния, в котором он читал эту книгу. Однако с тех пор я перечитывал ее уже не раз, но всякий раз оказывался глубоко взволнован и восхищен ею.
Эта книга переносит нас к событиям XIII в., времени последних Крестовых походов, когда особенно усилились противоречия между папским престолом и германскими императорами. Главных персонажей этого произведения двое: император Священной Римской империи Фридрих II и раввин Якоб Шариф Бен-Арон. Хотя Фридрих II скончался еще до наступления эпохи Возрождения, во многих чертах его вполне можно назвать человеком этой эпохи. В нем сочетались политическая проницательность и сила духа с культурой и жаждой познания. Он не только строил дворцы и соборы, но и стремился к основанию нового центра развития наук и искусств. Он собирал древности, книги на всех языках, особенно на арабском, еврейском, греческом и т. д. Он скликал к себе «мудрецов», принадлежавших различным культурам — арабской, еврейской, греческой, — чтобы они могли вместе изучать науки и обмениваться мнениями по самым разным вопросам бытия. Сам Фридрих проводил много времени в их обществе, не боясь устраивать теологические диспуты между этими «еретиками» и иерархами католической церкви.
Особую роль в этой книге играет раввин Бен-Арон. Его смерть приковывает к себе всеобщее внимание. Ее тайна и вызванный ею страх становятся предметом размышлений «мудрецов» — верующих, сомневающихся, еретиков, молодых и старых, что помогает явиться на свет множеству прекрасных притч, аллегорий и повествований о человеческих страданиях, слабости и величии, дополняющих разговоры в стенах императорского дворца.
Некоторые наиболее впечатляющие места из этой книги возвращают нас к проблеме, затронутой Фрейдом в «Мыслях о времени войны и смерти» — проблеме влияния факта смерти на человека.
Католический епископ спорит с арабским лекарем о воскрешении Лазаря. Он объясняет, почему ему, как целителю, не мила эта легенда. Ведь вернувшийся к жизни Лазарь во второй раз должен был предстать перед ужасающим ликом смерти. Мы можем лишь догадываться, какие чувства испытывал Лазарь, но он был обречен жить с ними1.
Когда Фридрих был отлучен от церкви за перемирие, заключенное с хмусульмаиами после очередного Крестового похода, и оказался вне церковных таинств, он спросил друга своего отца, искрение верующего архиепископа, сможет ли он рассчитывать на христианское погребение, если анафема не будет с него снята. Священник убедил его, что, когда придет его черед, его тело будет предано земле со всеми необходимыми обрядами. Это обещание исполнилось.
Воспринимал ли Фрейд эту просьбу Фридриха как близкую собственной просьбе, с которой он обратился ко мне, в надежде на мою помощь, когда придет и его черед?
Книга оканчивается описанием смерти Беи-Арона. Однажды ночью он проснулся от зловещей тишины вокруг. Обойдя город и всю округу, он не нашел пи единой живой души. Лишь его одного позабыл ангел смерти. Он умер, не сумев вознести последнюю отчаянную мольбу, чтобы ангел забрал его с собой к остальным.