Жизнь Зигмунда Фрейда

Вытесненное сохраняет свою восходящую тенденцию, не оставляет попыток прорваться в сознание. Оно достигает своей цели, если связанные с вытесненным инстинктивные элементы получают особое подкрепление... и... всякий раз, когда последние события вызывают впечатления или переживания, которые оказываются столь сходны с вытесненным, что способны вызвать его пробуждение. В последнем случае свежие переживания подкрепляются скрытой энергией вытесненного, и вытесненное начинает действовать за этими переживаниями и с их помощью. Ни в одном из этих трех вариантов ранее вытесненное не проникает в сознание легко, в неизменном виде. Оно всегда подвергается искажениям, свидетельствующим о влиянии еще не вполне преодоленного сопротивления противоположной фиксации или о модифицированном влиянии свежего переживания, а возможно, о том и о другом».
Мы вскоре увидим, как сильно Фрейд возражал против празднеств, планировавшихся на его 80-летие, задолго до наступления юбилея, тогда как он не мог быть уверен, что сможет до него дожить.
В 1935 г. хирургические вмешательства участились. Фрейд полностью отдавал себе отчет о результатах исследования удаленных у него тканей. Кроме того, он постепенно приближался к возрасту, в котором умерли его отец и старший брат Эммануил — 81,51 — и который он давно считал «критическим». На это он вновь сослался в письме к Арнольду Цвейгу, написанном 17 июня 1936 г. (см. главу 24). Могло ли на таком этапе произойти особое подкрепление вытесненного? Могла ли внести свой вклад и работа над книгой о Моисее?
По завершении «Тотема и табу», где Фрейд обсуждал убийство и съедение отца первобытного стада, спад его творческих сил оказался намного глубже обычного. В своей «акропольской» статье Фрейд истолковывал этот феномен с позиций чувства вины, появляющейся у человека, который в чем-то превзошел своего отца. Там же Фрейд даже привел сравнение с коронацией Наполеона. Я бы добавил сюда и еще один момент, связанный с «виной выжившего», переживавшейся Фрейдом по отношению к Флиссу и своему брату Юлиусу, то есть присоединил бы к комплексу Эдипа еще и комплекс Каина.
Теперь же появилась книга о Моисее, в которой говорилось об убийстве не какого-то неведомого, первобытного отца, а Моисея, которого Фрейд называл «величайшим человеком», человеком, «породившим евреев», полностью отрицавшим бессмертие и положившим конец всем «магическим ухищрениям», выступив за первенство разума и превосходство «Я» над низменными влечениями. Говоря словами Фрейда: «...за триумф духа над чувствами или, собственно говоря, за отречение от инстинктивного со всеми вытекающими отсюда психологическими последствиями».
Могла ли старая вина Фрейда получить подкрепление и со стороны сказания об Иосифе и его братьях, о котором он упоминал в «Моисее и монотеизме»?
«Можно предполагать, что они [то есть люди иных национальностей, такие как греки] реагировали так, будто тоже верили в превосходство, на которое претендовали сами израильтяне. Когда кто-то объявляет себя любимцем наводящего ужас отца [а в случае Фрейда — матери], неудивительно, что это вызывает ревность у прочих братьев и сестер. К чему ведет такая ревность, замечательно показывает еврейское сказание об Иосифе и его братьях».
Согласно Фрейду, проблема вины за «первородный грех» — неназванный, забытый, вытесненный факт отцеубийства — легла в основу тех искажений, которые претерпело предание о Моисее. Идея существования такого первородного греха встретила куда большее сопротивление, чем факт, определяющий существо монотеизма; факт существования первобытного отца.
Понятие «первородного греха» было предложено апостолом Павлом. Фрейд так писал об этом: «С первородным грехом в мир пришла смерть. Именно наказание смертью заслуживало убийство отца, который позднее был обожествлен».
Павел, таким образом, согласно Фрейду, мог отрицать факт реального убийства бога-отца, выдвинув сомнительное утверждение, что будто «мы освобождены от нашей вины, поскольку один из нас, пожертвовав своей жизнью, искупил наши грехи». В то время как христианская догма приписывала первородный грех. изначально присущей людям греховности, Фрейд утверждал, что преступлением, которое должно быть искуплено такой жертвой, может быть только убийство.

В ноябре, помимо своей обычной осенней простуды, он заболел также диффузным воспалением ротовой полости и синусов. Оно сопровождалось сильной болью в области сустава нижней челюсти и трудностями при жевании, разговоре и курении. Лечение ультразвуком принесло Фрейду некоторое облегчение.
В некоторых письмах Фрейда отразилось его настроение. 18 августа 1933 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Что со мной происходит? За последние три месяца я состарился больше, чем за три предшествовавших года. Все вокруг меня тоскливо, жара действует почти удушающе. Вокруг все больше сгущается разъедающая все основы злоба. Если бы можно было хоть что-то предпринять!..
Женщины в нашем доме держатся лучше. По сути, они наиболее устойчивы. Мужчины — по разумным биологическим соображениям — более уязвимы».
Насколько мне известно, до этого Фрейд никогда не высказывал эту мысль. Ее появление здесь, возможно, объясняется тем, что это письмо было написано Фрейдом в день рождения своей матери.
25 октября он писал:
«Я вновь могу работать, но больше не в состоянии лазить по лестницам, а потому стеснен в своих перемещениях по дому1. Думаю, что на этот раз я вполне могу рассчитывать на смерть от сердечного приступа. Исход не так уж плох. У меня коронарный тромбоз, однако я еще жив. Поскольку я сейчас не курю, едва ли смогу написать что-либо, кроме писем. Эта ситуация напоминает мне о том канторе — жить он будет, но петь уже не сможет».
7 декабря 1933 г. он пишет Мари Бонапарт:
«Сегодня день рождения Мартина. Здесь больше нет детей. И сам я уже давно пережил свои годы!..
Моя жизнь вновь ограничена четырьмя стенами дома. Сейчас невелика потеря, что я не могу выбираться на улицу; там холод и мерзость. Пишу ли я что-нибудь? Нет и не думаю, что буду. В день я выкуриваю одну маленькую, «успокоительную» сигару2.
От Буллита нет никаких известий3. Наша книга никогда не выйдет в свет».
8 январе 1934 г. некоторые участки кожи показались нам подозрительными. Учитывая предыдущий эпизод и то, что наблюдавшиеся поражения имели скорее воспалительный характер, мы не спешили готовить Фрейда к новой операции. Хотя Риго возражал против использования радиевой терапии в лечении воспалительного процесса, мы все же решили применить малую дозу радиации. Небольшой нарост на верхней губе также требовал к себе внимания. После нескольких попыток использовать рентгеновское облучение (под руководством доктора Эйслера) доктор Фюхс предложил использовать радий. В результате у Фрейда появился целый ряд отрицательных реакций: мигрень, носовое кровотечение, а временами даже легкая стенокардическая боль. Пихлер не особенно верил в связь между лечением радием и подобными проявлениями. Однако я доверял Фрейду, чувствовавшему, что некоторая связь все же есть, и предложил ему проконсультироваться у доктора Л. Шлосса, эксперта в области применения радия, который прежде обучался в Институте Кюри в Париже. Доктор Шлосс объяснил, что содержащийся в протезе металл может вызывать вторичную радиацию и, следовательно, приводить к более резкой реакции организма, чем мы ожидали. После этого радий применялся, лишь когда Фрейд стал пользоваться специально сконструированным протезом. Такая мера оказалась весьма действенной; болезненные симптомы заметно ослабли. Вопреки всем ожиданиям, радиотерапия благоприятно подействовала даже на маленькие наростоподобные поражения и папилломы. На этот раз мы смогли целый год обходиться без операции. Помимо временного «радиевого» протеза, был сделан еще один, поскольку старый, каза-няновский, уже не мог выполнять своих функций.
За это время общее состояние Фрейда улучшилось. Он регулярно получал инъекции мужского гормона. (Доступные в то время андрогенные экстракты уже были достаточно эффективными, однако еще не столь стандартизованными, как в наши дни.) Каков бы ни был их лечебный эффект, организм Фрейда реагировал на них достаточно хорошо.
Этот год оказался единственным из череды последних лет жизни Фрейда, когда нам удалось обойтись без очередной операции!
Два события 1934 г. отнюдь не могли способствовать какому бы то ни было оптимизму во взгляде на будущее Австрии. 14 февраля 1934 г., после того как социал-демократическая партия решила дать последний бой наступавшему по всем фронтам фашизму, вспыхнула гражданская война, ограничившаяся в основном территорией Вены. Борьба была упорной и кровавой, однако восстание жестоко подавили. После этого Австрия фактически перешла под управление администрации фашистского типа.
Фрейд вновь оказался перед необходимостью подумать об отъезде из страны, и на этот раз он впервые не исключил такую вероятность. Само по себе это можно считать доказательством некоторого подъема его жизненной энергии. Соответствующие перемены в его настрое выразились в трех письмах, написанных в течение недели:
19 февраля 1934 г. он писал Мари Бонапарт:
«Вновь хочу выразить Вам мою искреннюю признательность за Ваши повторные предложения. Несомненно, человеку крайне важно быть уверенным, что где-то на земле существует прекрасное место, где его с радостью готовы принимать, пока он будет искать для себя новый дом...
Будущее непредсказуемо... Если нацисты придут сюда и принесут с собой такое же беззаконие, которое воцарилось в Германии, тогда, конечно, придется уехать».
На следующий день он написал своему сыну Эрнсту, который тогда уже жил в Англии:
«Будущее сомнительно; нас ждет либо австрийский фашизм, либо свастика. В последнем случае мы вынуждены будем уехать».

Последнее письмо в этом ряду было написано 8 апреля 1933 г. Однако было совершенно невозможно поверить, что его автором был тот же Фрейд. Он полагал, что нацистское движение способно распространиться на Австрию, но без характерного для Германии произвола, поскольку, как он писал, австрийцы не столь жестоки, как немцы (он забыл, что Гитлер был австрийцем)! Он напомнил Мари Бонапарт, очевидно пытаясь успокоить себя, что Версальские и Сен-Жерменские соглашения не допустят насильственного включения Австрии {аншлюс) в состав фашистской Германии.
Складывалось впечатление, что Фрейд, описавший силу индивидуальных агрессивных влечений, не мог поверить, что подобная сила может проявиться в масштабах целой нации. Впрочем, нам не следует забывать, что Фрейду также потребовалось много времени, чтобы суметь осознать нарастающую враждебность таких своих соратников, как Юнг и Ранк. Тогда он пытался избежать признания столь горькой для себя правды, пользуясь защитным механизмом отрицания. Он сработал и на этот раз.
Фрейд, как и большинство людей на Западе, не верил, что нацистам удастся осуществить свои безумные планы. Написанное в тот период (21 марта 1933 г.) письмо Арнольду Цвейгу было печальным:
«Трудные времена меня угнетают... О себе я не имею нужды беспокоиться. Как недавно сказал мой брат-пессимист, который моложе меня на десять лет, — наши годы — наше самое большое богатство».
77-й день рождения для Фрейда ознаменовался не только депрессией, но и внезапным приступом сильного головокружения, который начался незадолго до того, как я нанес ему свой визит. В письме к Мари Бонапарт (9 мая 1933 г.) Фрейд описал и этот день, и свое состояние:
«С каким бы удовольствием я побывал с Вами на Корсике [которую правнучка Люсьена Бонапарта посещала впервые] и разделил Ваше удовольствие от великолепных пейзажей и теплого . приема...
Мой день рождения отнял у меня много сил, утопив в цветах, письмах и телеграммах. Я многих удержал от подарков, но не Вас. Ваш верблюд уже гордо занял место рядом с другими представителями «китайской серии»1... здесь, в моей комнате... Утром у меня был приступ головокружения, который едва не свалил меня. Зашедший невзначай вскоре после этого доктор Шур почти ничего не смог сделать. Он утверждал, что это головокружение вестибулярного типа, вызванное курением. С того времени я ограничился тремя сигарами, однако до сих пор не чувствую себя хорошо. Не знаю, вызвано ли это ограничением курения или чем-нибудь еще...
Оба Ваших ребенка по-прежнему в Дании? К сожалению, Дания больше не единственная страна на свете, в которой что-то прогнило».
В то время моя жена ожидала нашего первого ребенка, перенашивая его уже несколько дней. Фрейд явно неважно чувствовал себя в день моего приезда, однако встретил меня вопросом: «Пока ничего?» После того как я осмотрел его и смог успокоить относительно причин случившегося приступа, он настоял на моем незамедлительном отъезде, сказав: «Поезжайте, вы должны быть с женой». Затем он взглянул на меня и задумчиво заметил, держа мою руку: «Вы уходите от старика, который не хочет умирать, к ребенку, который не хочет рождаться на этот свет».
Меня глубоко тронула проникновенность этой простой фразы, в которой так необычно переплелись жизнь и смерть. Многими годами позже, прочитав неопубликованное письмо к Флиссу (см. главу 6), в котором Фрейд говорил о своем посещении беременной дочери старого друга, предварившем визит к умирающей матери Флисса, я по достоинству смог оценить преемственность мышления Фрейда и то, что он называл «бессмертием бессознательного». Вот почему я выбрал эти строки как «девиз» моей книги. Та лее сверхъестественная преемственность вновь проявила себя в последние дни его жизни (см. главу 27).
К ранее процитированному письму к Мари Бонапарт Фрейд добавил следующий постскриптум: «Шур стал отцом в то время, как я пишу это письмо».
В противовес письму к Биисваигеру от 1926 г. этот скромный эпизод — приветственные и прощальные слова Фрейда, с которыми он обратился ко мне, его письмо к Мари Бонапарт и постскриптум к нему — свидетельствует о неугасающем интересе Фрейда к судьбам близких ему людей и особенно о его внимании к детям. Он был способен ставить интересы других людей выше своих собственных. В этом отношении не было ровным счетом ничего поддельного или неискреннего.

Весной 1932 г. Фрейд начал писать «Новые лекции по введению в психоанализ», призванные обновить его концептуальные рамки. Они были написаны с тем же изяществОхМ и простотой, как и «старые» «Лекции».
По своему общему настрою эта книга вновь напомнила о той вере б Разум, которая так недвусмысленно была выражена в «Будущем одной иллюзии». Лекция XXXI оканчивается знаменитым утверждением Фрейда: «Где было Оно, там будет Я». После этого он добавил: «Это примерно такая же культурная работа, как осушение Зейдер-Зее» — явный намек на смерть и спасение Фауста после отвоевапия им земель у разрушительных сил океана.
Самое важное значение для этой книги имеет последняя лекция: «Проблема мировоззрения». В целом Фрейд был не склонен заявлять о своем кредо. Сделать это его, несомненно, побудило несколько факторов. Возможно, сильнее всего на его настроение повлиял быстрый рост угрозы фашизации Германии. Видимо, Фрейд вновь пожелал сказать ныне живущим и грядущим поколениям, как это он уже делал в «Лекциях по введению в психоанализ», что во времена хаоса только один голос звучит отчетливо и убедительно. Это голос Разума, объективности, науки. Однако он не мог этого сделать без того, чтобы вновь с еще большей принципиальностью не подчеркнуть свои взгляды на религию, высказанные ранее в «Будущем одной иллюзии». Фрейд также подтвердил и неоднократно им высказывавшийся взгляд на философию:
«Из трех сил, которые могут поспорить с наукой, лишь религия является ее серьезным врагом. Искусство почти всегда благотворно; понимая свою иллюзорность, оно и не претендует на иную роль... Философия не противостоит науке, она сама во многом ей аналогична и отчасти придерживается сходных методов; но отдаляется от нее, придерживаясь иллюзии, что способна представить полную картину мира... гармония которой, однако, распадается с каждым новым успехом нашего познания. В используемых методах она допускает ошибку, переоценивая познавательную ценность наших логических операций и признавая также и другие источники знания, такие как интуиция».
Годами, заинтересованно, но несколько недоуменно, наблюдая за русской революцией, Фрейд теперь был вынужден признать — помимо ее нечувствительности «к страданиям любого, кто оказался между ее лидерами и их целью» — странности ее развития:
«Представленный в русском большевизме теоретический марксизм обрел энергию, самостоятельность и исключительность мировоззрения, но одновременно превратился в зловещее подобие того, против чего он борется. Первоначально... основываясь... на фундаменте науки и техники, он тем не менее наложил запрет на мышление. Этот запрет стал столь же жестким, как некогда был религиозный. Любая критическая оценка марксистской теории запрещена, сомнения в ее правильности караются так же, как когда-то католическая церковь карала любую ересь. Учение Маркса заняло место Библии... хотя оно также несвободно от противоречий, как и древние священные книги».
Фрейд вновь обратился к своему сократовскому методу ведения дискуссии:
«Итак, борьба не окончена. Сторонники религиозного мировоззрения действуют по старому правилу: лучшая защита — нападение. «Что это за наука, — спрашивают они, — которая отваживается очернять нашу религию... тысячелетия дававшую утешение миллионам людей? Чего такого особенного ею достигнуто? Чего можно ожидать от нее в будущем? По ее собственному признанию, она не способна принести с собой утешение и возвышенные чувства. Отвлечемся от этого... Как обстоит дело с ее теориями? Может ли она поведать нам, как произошел мир и какая судьба его ждет? Может ли она... показать место необъяснимых жизненных явлений или возможности влияния сил души на мировую материю? <...> Она лишь копит наблюдения за повторяющимися явлениями, откуда выводит то, что называет законами природы, и подвергает найденное своим сомнительным толкованиям. Все, чему она учит, имеет лишь преходящую ценность; то, что сегодня считается высшей мудростью, завтра отбрасывается и заменяется чем-то другим... Последнее заблуждение объявляется тогда истиной. И ради этой истины мы должны принести в жертву наше высшее благо!
...Упреки в адрес науки за то, что она еще не смогла решить мировые проблемы, несправедливо преувеличены... для столь великих свершений у нее пока не было достаточно времени. Наука есть... сфера человеческой деятельности, поздно занявшая свое место. Давайте вспомним... что лишь около трех столетий назад Кеплер открыл законы движения планет, что жизненный путь Ньютона, разложившего свет на спектральные составляющие и выдвинувшего теорию притяжения, завершился в 1727 г., что Лавуазье открыл кислород лишь незадолго до Французской революции. Жизнь человека очень коротка по сравнению с длительностью процесса человеческой эволюции; я теперь могу считаться очень старым человеком [тогда Фрейду было 76], однако я уже жил на свете, когда Дарвин опубликовал свою книгу о происхождении видов. В том же 1859 г. родился открыватель радия Пьер Кюри. А если вы обратитесь... к истокам точных наук у греков, к Архимеду, предшественнику Коперника, Аристарху Самосско-му (около 250 г. до нашей эры) или даже к зарождению астрономии у вавилонян, то вы увидите, что эти события отделяет от нашего времени не такой уж долгий период, особенно по сравнению с той порой, когда, как считают антропологи, человек обособился от своих обезьяноподобных предков и которая, несомненно, уходит в глубь веков более чем на сто тысяч лет. Мы не должны забывать и то, что последнее столетие принесло... столь грандиозное ускорение научного прогресса, что есть все основания с уверенностью смотреть в будущее науки.

После первого хирургического вмешательства Пихлер попытался закрыть прооперированный участок трансплантированным куском кожи. После этого Фрейду еще более настоятельно порекомендовали носить протез и днем и ночью, что вызывало у него невыносимые боли. Мы также помним, сколь плохо Фрейд переносил успокоительные средства, так что в конечном итоге главную роль стало играть лечение ортоформом. После операции Фрейд заболел бронхопневмонией, которая заставила нас поволноваться не меньше.
7 февраля 1931 г. состоялась следующая операция. В начале апреля в той же самой области ротовой полости я обнаружил новый подозрительный участок, выглядевший даже еще более угрожающе. 14 апреля его осмотрел Пихлер и рекомендовал немедленную операцию. Вот соответствующая запись Пихлера, доказывающая его хладнокровный, взвешенный и непреклонный подход:
«14 апреля 1931 г. Новое появление опухоли неподалеку от складки рубца, выступающего в ротовую полость. Опухоль мягкая, неравномерная, частично окрашена в темный цвет и уже не полностью ворсинчатая или бархатистая, а морщинистая и складчатая. Может переместиться в подлежащие ткани. Предполагается быстрый рост. Поскольку иссечение и прижигание диатермией предположительно вызовет устойчивые боли на протяжении двух месяцев, рекомендую иссечение и пересадку кожи. Пациент вскоре отпразднует свое 75-летие и перенес ринит. Предпочтительна отсрочка. Я возражаю против столь длительного промедления. Полагаю, что мягкая опухоль свидетельствует о предраковом состоянии, но, по моему мнению, ждать не стоит (ввиду быстрого роста, о котором я пациенту не сообщал). [Пихлер действительно не акцентировал на этом внимание Фрейда, но это сделал я.] На вопрос [Фрейда] относительно целесообразности рискнуть и отменить операцию [здесь впервые Фрейд попытался переубедить Пихлера] я ответил, что возражаю против такого решения. На вопрос о возможном лечении радием или рентгеновским облучением [вместо радия] я предложил проконсультироваться с профессором Хольцкнехтом, который в настоящее время находится в санатории по поводу лечения своей руки. Телефонное обсуждение с доктором Шуром».
Этот эпизод показывает, сколь шатким стало равновесие между желанием Фрейда жить и желанием умереть. Следующие письма к Эйтингтону явственно демонстрируют этот конфликт. Хотя из последнего письма становится ясно, что нежелание продолжать борьбу не было долгим.
«12 апреля 1931 г.
Со времени моей последней операции и последнего простудного заболевания стойко ухудшились условия, связанные с ношением мной моего протеза. Не лучше стало и мое общее самочувствие, так что любая мысль о праздниках [связанных с предстоящим 75-м днем рождения] ненавистна мне даже еще больше, чем ранее. Больше не стану Вам докучать своими жалобами».
Письмо от 16 апреля 1931 г. началось критическим замечанием в адрес тех, кто всячески призывает к себе смерть, за которым в скобках последовала фраза: «Кстати, у меня нет оснований торопить свою кончину». Письмо продолжалось: «Сейчас я недоволен собой. Ввиду новых угроз я утратил свою всегдашнюю бесстрастность, но надеюсь вновь обрести ее, как только ситуация прояснится. С прошлой осени, как Вам известно, я перенес две пустяковые операции в моей ротовой полости; первую из-за того, что подозрительной показалась часть моего старого шрама; микроскопическое же исследование удаленного фрагмента показало его полную безобидность. Вскоре на краю нового шва появился полиповидный нарост, который привел Пихлера к мысли о необходимости его немедленного удаления (7 февраля). По сей день я не оправился от этого последнего вмешательства, и с тех пор у меня не было ни единого сносного дня. Сейчас, через несколько дней после второй операции на слизистой оболочке вновь образовались заметные складки, которые хирургу опять не нравятся1. Его настрой может быть передан следующими словами: «Несомненно, это не злокачественная опухоль, однако дело обстоит так лишь в данный момент; так почему не удалить этот участок ткани, пока он еще безопасен?» Ответ двух моих лейб-медиков2, а заодно и мой таков: «Потому, что нет уверенности, что подобные складки или пролиферации не образуются и после новой операции или, может быть, даже в ее результате, тогда как любая операция гарантирует лишь долгие месяцы страданий»3. Однако сложно оспаривать мнение столь авторитетного человека, как Пихлер. В качестве альтернативы операции мы решили рассмотреть возможность радиевой терапии. Поскольку в Вене не было людей с достаточным опытом в этой области, доктору Шуру пришло в голову пригласить профессора Риго из Парижа1, который является непререкаемым авторитетом в этих вопросах и может выступить экспертом в нашем споре. Переговоры с ним — сейчас он в Локарно — ведет Принцесса [Мари Бонапарт], которая дружна с ним. Похоже, он согласится и вскоре будет здесь. Он должен решить, имеют ли эти новообразования патологический характер, стоит ли их лечить с помощью радия и как это делать, а также какие последствия это лечение может вызвать [Фрейд позабыл о тех страданиях, которые в 1923 г. принесло ему лечение радием.] Возможно, из этого ничего не выйдет и я вновь буду вынужден лечь под нож. В любом случае Вы меня поймете, если в предстоящие недели у меня не будет ни настроения, ни сил участвовать в торжествах».
Последнее предложение до известной степени повторяет мысли Фрейда, выраженные им перед своим 70-летием. 21 апреля 1931 г. Фрейд вновь писал Эйтингтону:
«Француз (Риго) решил ничего со мной не делать. Поскольку эта ткань не бесспорно злокачественная, то радий использовать не следует. После этого мы посовещались и со специалистом по рентгеновским лучам Хольцкнехтом. Придется мне беспрекословно подчиниться Пихлеру. Операция состоится в четверг или пятницу. Теперь я совершенно привык к Пихлеру».

В конце лета 1929 г. Фрейд вновь отправился в Берлин к Шредеру, чтобы тот поработал над его протезом. Это привело к некоторому улучшению, но обратно Фрейд возвратился совершенно измотанным.
В ноябре 1929 г. он был вынужден посетить Пихлера, поскольку нечто в его рту показалось нам подозрительным. Осмотрев этот участок, где слизистая оболочка носа разрослась в направлении остатков нёба, покрыв при этом рубцовую ткань, Пихлер пришел к заключению об отсутствии поводов для беспокойства и предположил, что это образование появилось вследствие сильного насморка. Пихлер оказал ему любезный прием и внимательно осмотрел новый протез. Фрейд испытал сильное облегчение, поняв, что по-прежнему при необходимости может обращаться к нему за помощью.
В апреле 1930 г. Фрейд вновь почувствовал боли в области сердца и брюшной полости, исчезнувшие после нескольких дней отказа от курения. Нехотя Фрейд признал это, однако не курить больше трех недель не смог (см. письма к Эйтиштону в главе 18). Позже, в 1930 г., он вернулся в Берлин, где промучился еще три месяца, пытаясь приспособиться к сделанному Шредером новому протезу.
В 1929 г. в Берлине находился американский дипломат Уильям С. Буллит, участник конференции мира в Париже, состоявшейся после окончания Первой мировой войны, и первый американский посол в Москве (позже он стал послом в Париже, где, как мы еще увидим, в 1938 г. принимал самое активное участие в вызволении Фрейда из Вены после ее оккупации нацистами). Он встречался с Фрейдом несколько раз, навещал его в санатории, где Фрейд всякий раз останавливался по приезде в Берлин. Они обсуждали свой общий замысел — историко-психоаналити-ческое исследование, посвященное Вудро Вильсону. Буллит был «вне себя» из-за того, что Фрейд не собирается бросать курить, и снабдил его образцом для подражания, рассказав о человеке, который сумел справиться с такой задачей. Как бы то ни было, Буллит смог повлиять на Фрейда так же мало, как и все мы.
Фрейд восстанавливал свои силы в Граидльзее, где я посетил его в сентябре, вскоре после получения им уведомления, в котором сообщалось, что он награжден премией Гёте. Фрейд не мог отправиться во Франкфурт, чтобы лично выразить свою благодарность, так что подготовленную им речь пришлось от его имени зачитывать Анне Фрейд. Эта речь крайне важна для любого биографа Фрейда; ведь там он затронул проблему биографического изучения жизни «великих людей».
Тем же летом в возрасте 95 лет умерла мать Фрейда, последние недели сильно страдавшая от гангрены ноги. Каким бы ни было в детстве отношение Фрейда к своей матери, в последние годы ее жизни он относился к ней с искренним сыновьим почтением. Я никогда лично не встречался с ней, а Фрейд рассказывал о ней крайне мало. Ее смерть не вызвала у Фрейда сильной печали. В своем письме он писал Джонсу:
«Не буду скрывать тот факт, что моя реакция на это событие в силу особых обстоятельств была весьма странной. Разумеется, невозможно сказать, каким образом повлияет это переживание на глубокие слои моей психики, однако пока я обнаружил лишь две вещи: чувство возрастания личной свободы, поскольку меня всегда страшила мысль о том, что матери придется услышать о моей смерти, и, во-вторых, удовлетворение от того, что она, наконец, избавилась от страданий. Никакой печали, подобной той, какую испытывает мой младший брат, у меня нет. Я не присутствовал на похоронах; меня, как и во Франкфурте, вновь представляла Анна... Это большое событие повлияло на меня любопытным образом. Никакой боли, никакой печали, что, возможно, может быть объяснено моим преклонным возрастом и исчезновением той жалости, которую мы чувствовали, видя ее беспомощность. Зато появились чувства освобождения, облегчения, которые, как мне кажется, я могу понять. Пока она была жива, я не мог позволить себе умереть, но теперь могу. Как бы то ни было, ценности жизни претерпевают заметные изменения в глубоких слоях».
В октябре 1930 г. мы впервые, с тех пор как я стал его личным врачом, заметили у него увеличение и изменение внешнего вида лейкоплакии. Мы проконсультировались с Пихлером, который продолжал следить за состоянием здоровья Фрейда вплоть до 1939 г. Новообразование показалось тому предраковым, и он порекомендовал провести хирургическую операцию. Так вновь начались нескончаемые муки, борьба с нестерпимой болью, неусыпные наблюдения за любыми подозрительными изменениями.

Реакция Пфистера не была неожиданной. Ничто не могло поколебать его уважения к Фрейду, однако его ответ был изложен именно в том стиле, который Фрейд и «ожидал» от своего воображаемого оппонента из двух последних разделов «Будущего одной иллюзии».
Летом 1927 г., работая над «Будущим одной иллюзии», Фрейд попутно заинтересовался трудами и личностью Ф.М. Достоевского. Письмо к Мари Бонапарт, написанное 5 августа 1927 г., иллюстрирует то, как отражались проблемы жизни и творчества Достоевского в переписке Фрейда. Дочь Мари Бонапарт серьезно заболела. Фрейд писал ей:
«Ужасно слышать, что Ваша малышка снова больна. Я надеюсь, что она сможет преодолеть все эти беды. Мое застарелое мнение, что болезни излишни — с необходимостью смерти я смиряюсь, — крепнет с каждым днем.
[Следующий отрывок имеет отношение еще к одной проблеме, затронутой Мари Бонапарт:] Это старая проблема, потрясающе представленная в «Великом инквизиторе» Достоевского: сможет ли человечество оценить дары свободы или же, напротив, ему больше всего подходит полнейший абсолютизм? Да, проблема есть, но где ее решение? Где нам искать гарантии такого превосходства?»
Здесь Фрейд обратился к вопросам, которые он поднимал на страницах «Будущего одной иллюзии». В первых главах этого произведения он обсуждал тот факт, что культура, в лице неких ее авторитетных представителей, навязывает человеку ряд морально-этических стандартов, призванных подавить его инстинктивные потребности. Однако тут же возникает вопрос: сможет ли человек жить, если у него отнять милые его сердцу иллюзии? Не питаем ли мы сами иллюзий, если думаем, что сможет? На первый вопрос Фрейд ответил утвердительно, отметив при этом, что если такое и произойдет, то в весьма отдаленном будущем. Мы можем предположить, что сам Фрейд достиг подобного уровня превосходства Разума, «Я». Но что можно сказать о великом множестве других людей?
Видимо, название эссе Фрейда имеет двойное значение. Он был убежден в иллюзорности религиозных доктрин; в том, что он должен сделать это заявление в силу его истинности; что сам он не нуждается в подобных иллюзиях. Что касается остальных, то он надеялся, что окончательная победа разума, в свою очередь, иллюзией не является, хотя в те времена могло показаться, что это совсем не так.
События следующих лет не смогли поколебать убеждений Фрейда, его способности жить без помощи иллюзий, однако они серьезно подорвали его веру в грядущую победу разума и здравого смысла.
После опубликования «Будущего одной иллюзии» у Фрейда наступил очередной творческий спад. Он по-прежнему мучился со своим протезом. Пихлер постоянно старался его усовершенствовать, предприняв к весне 1928 г. пять таких попыток. Порой Фрейд был не в состоянии оставлять нижний протез на ночь, но если он надолго его вынимал, то ткани стягивались и это доставляло Фрейду еще больше мучений. В том году Пихлер последний раз встретился с Фрейдом 15 июня 1928 г., и это была их 49-я встреча за пять с половиной месяцев!
Фрейд тогда подумывал о поездке в Берлин к профессору Шредеру, специалисту в области челюстно-лицевой хирургии, способному сконструировать новый протез. Он крайне неохотно пошел на такой шаг. Его сомнения на этот счет недвусмысленно отразились в письме к Джонсу, написанном 1 июля 1928 г.
«Усилия Пихлера по улучшению моего протеза за последний год принесли мне множество страданий. Конечный результат весьма неудовлетворителен. Таким образом, я зажат со всех сторон и просто вынужден обратиться к кому-то еще. Это для меня очень непростой шаг, ведь я уже обязан Пихлеру еще четырьмя годами моей жизни. Однако дальше так продолжаться не может. На прошлой неделе профессор Шредер из Берлина направил своих помощников, чтобы меня осмотреть, и оставил мне надежду, что недели через четыре он сможет сделать мне нечто получше. Я согласился с его предложением и думаю в сентябре отправиться в Берлин».
Пихлер, понимавший, что сам он не в состоянии улучшить протез, принял это известие как истинный джентльмен. И когда Фрейд вновь возвратился к Пихлеру, тот принял его столь же уважительно, как и раньше.
Протез Шредера временно принес Фрейду существенное облегчение. Главным его достоинством была меньшая громоздкость. И хотя Фрейд заявил об «улучшении своего состояния на 70%», он был совершенно измотан и мог лишь постепенно восстанавливать свою психоаналитическую практику.
И все-же дух «Иллюзии» не был сломлен.
На протяжении 1928 г. смерть дважды приходила к близким Фрейду людям. Зимой Джонс потерял маленькую дочь, которая была ему особенно дорога. Фрейд попытался, как мог, смягчить эту утрату. И марта он писал:
«Мое сочувствие опирается на собственный болезненный опыт. То, что пришлось пережить Вам, на меня обрушилось целых два раза. Будьте уверены, София была моей любимой дочерью, хотя тогда она уже была взрослой. Но только когда тремя годами позже, в июне 1923 г., умер маленький Хейнеле, жизнь для меня навсегда потеряла свою прелесть. У него и Вашей малышки было нечто общее. Он тоже был крайне одаренным ребенком и не раз повторял, что скоро умрет! Как могли эти дети знать такие вещи? Вы и Ваша дорогая жена, несомненно, еще достаточно молоды, чтобы все-таки суметь сохранить интерес к жизни».
3 мая он вновь писал Джонсу:
«Вы намекаете, что через несколько дней мне исполнится 72...
Вам известно, что мне удалось достичь согласия в том, что все мои дни рождения до 75-го праздноваться не будут. Вы можете легко понять, какие ожидания за этим стоят. Тем не менее я подозреваю, что в этот день «Verlag» подарит мне 11-й том моего Собрания сочинений и что я вполне готов с этим примириться.
«Молодость» и «старость» воспринимаются мной теперь как самые значительные противоположности. Мне кажется, что установить взаимопонимание между ними невозможно... Если бы мне довелось подольше задержаться на этой земле, то я несомненно ожидал бы услышать, что Вы и Ваша жена конечно же смогли преодолеть этот жестокий удар судьбы».

Здесь Фрейд в очередной раз продемонстрировал преемственность своего творчества, сославшись на свой собственный сон, который обсуждался в «Толковании сновидений». Этот сон некогда помог ему победить страх смерти. На этот раз он попытался отнестись к этому своему страху по-иному.
По мнению Фрейда, человечество наделяет силы природы качествами, присущими отцу, и обращает их в богов, приписывая им три задачи:
«...Они должны умиротворять ужасы природы, примирять людей с безжалостной Судьбой, выступающей прежде всего в образе смерти, и вознаграждать за страдания и лишения, выпадающие на долю человека в культурном мире...
Что касается повелений рока, то мне упрямо приходит на ум неприятная догадка о том, что неведению и беспомощности рода человеческого тут уже ничем нельзя помочь. Боги здесь оказываются слабее всего. Уже самые одаренные люди античных времен начинают понимать, что Мойра [Судьба] стоит над богами... И чем более самостоятельной оказывается природа... тем напряженнее все ожидания сосредоточиваются на третьей отведенной им функции, тем в большей мере их подлинной сферой становится нравственность. Цель богов теперь состоит в том... чтобы внимать страданиям, которые люди причиняют друг другу, и следить за исполнением предписаний культуры, которым люди так плохо подчиняются...
Так создается совокупность представлений, порожденных потребностью сделать человеческую беспомощность хоть как-то переносимой... Очевидно, что такое приобретение оберегает человека как от опасностей природы и Судьбы, так и от ущерба, причиняемого ему самим человеческим обществом. Общий смысл таков. Жизнь в нашем мире служит некоторой высшей цели... О каждом из пас печется великодушное Провидение... Сама смерть есть вовсе не уничтожение, не возвращение в безжизненное небытие, но начало нового существования, возводящего нас па более высокую ступень развития... Жизнь после смерти, продолжающая нашу земную жизнь наподобие того, как невидимая часть спектра соприкасается с видимой, дарует нам все то, чего мы на этом свете так и не получили».
В «Тотеме и табу» Фрейд пытался проследить и объяснить развитие культуры и религии. В «Будущем одной иллюзии», повторив и развив эти идеи, Фрейд поставил несколько ключевых вопросов: «...что представляют собой эти идеи в свете психологии?.. И какова их истинная ценность?»
Фрейд проявил себя наилучшим образом как учитель и писатель, когда представлял свои тезисы в форме диалога с воображаемым учеником или оппонентом. Он воспользовался этим методом в «Лекциях по введению в психоанализ», «Вопросе о работе психоанализа» и двух последних главах «Будущего одной иллюзии». Судя но переписке с Пфистером, похоже, что именно последний и представлял воображаемого участника мысленного спора. Озвучив сперва возражения своего оппонента, Фрейд продолжал размышлять, начав со следующего определения:
«Религиозные представления являют собой учения и утверждения о фактах и обстоятельствах внешней (или внутренней) реальности, сообщающие нечто такое, подтверждение чему мы самостоятельно не находим и что требует веры».
Фрейд изложил множество примеров фактов, которые сплошь и рядом преподносятся ученикам в школах в виде готовых истин, но при этом не сопровождаются никакими обоснованиями.
«Они предлагаются нам как краткий исход более или менее долгого мыслительного процесса, опирающегося на наблюдения и, разумеется, также и па умозаключения. Если же некто намерен самостоятельно пройти весь путь заново, вместо того чтобы принять его однажды как уже зафиксированный итог, то указывается необходимый для этого образ действий».
Говоря о религиозных учениях, Фрейд приводил три довода, которые рассматривались как «доказательства» их истинности: во-первых, наши предки верили в это; во-вторых, «до нас дошли свидетельства, сохранившиеся с тех самых пор; и, в-третьих, вообще запрещено задавать вопросы о доказательности религиозных догматов».
«Мы должны верить потому, что верили наши предки. Но наши предки были много невежественнее нас. Они допускали существование таких вещей, которые в наше время ни у кого не вызовут доверия... Имеющиеся у нас свидетельства представлены в текстах книг, которым, судя по всему, вряд ли стоит доверять. Эти книги полны противоречий, много раз подвергались редакциям, фальсифицировались...
Так мы приходим к поразительному выводу, что все эти сведения, составляющие паше культурное наследие... призванные открыть нам загадки бытия и примирить нас со страданиями жизни... являются очень мало обоснованными...
И не следует полагать, что все, сказанное мной относительно недоказуемости религиозных учений, содержит нечто новое. Это ощущали... наши предки, оставившие после себя 1акое наследие. Вероятно, многие из них питали те же сомнения, что и мы, только над ними довлел слишком большой гнет, чтобы они отважились их высказать. И с тех пор несчетные множества людей терзались одинаковыми сомнениями... многие блестящие умы сломались в этом конфликте, многие характеры стали ущербными из-за компромиссов, через которые они искали выход из положения».
Фрейд вновь поднимал вопрос: откуда религиозные доктрины черпают свои силы и чему они обязаны своей действенностью, «независимой от голоса разума»? Он отвечал на него таким образом:
«[Эти доктрины] не являются сухим остатком опыта или итоговым заключением мысли: это иллюзии, реализации древнейших, сильнейших и наиболее настойчивых желаний человечества. Тайна их силы кроется в силе этих желаний, благосклонная власть божественного Провидения смягчает наш страх перед жизненными опасностями... продолжение земного существования в будущей жизни расширяет пространственные и временные рамки, в которых исполнение этих желаний окажется возможным. <...> Индивидуальная психика испытывает огромное облегчение, когда конфликты детского возраста... которые никогда до конца не преодолеваются... получают общепринятое разрешение.

Ранней весной стенокардическая боль снова дала о себе знать. Опять более двух недель Фрейду пришлось провести в «Санато-риуме». Это означало очередную тщетную попытку бросить курить. 14 апреля 1927 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Очень благодарен Вам за отправленные мне новые сигары, стоимость которых, как я надеюсь, Эрнст исправно возмещает1. Разумеется, сейчас меня уговаривают курить меньше. Мой новый протез оказался в чем-то лучше, но в чем-то и хуже».
Фрейд никогда не упускал возможности представить свои чувства и реакции на суд анализа, что явствует из следующей записи в дневнике Пихлера: «Пациент сделал интересное самонаблюдение о неблагодарности пациентов и их сопротивлении состоянию подчиненности» (12 мая 1927 г.).
6 июня Фрейд вновь писал Эйтингтону:
«Итак, Вы тоже оказались в числе мечтателей! То «почти» [очевидно, Эйтингтон убеждал Фрейда в том, что его новый протез «почти» совершенен] имеет свои корпи в той иллюзии, от которой Вы не желаете отказаться. Видно, Вы считаете, что Пихлер преуспеет в удалении последнего подозрительного пятна на моей челюсти и все, наконец, станет как прежде. Однако это «последнее» пятно всегда оказывается лишь предпоследним, а тем временем появляется что-нибудь новенькое как, например, периостит, из-за которого мой зуб дал понять, что в дальнейшем на него мне рассчитывать не стоит. Так что этой иллюзии суждено разделить участь прочих».
Это письмо, разъясняющее отношение Фрейда к любым иллюзиям, служит очень наглядным примером тесной связи между жизнью Фрейда и его работой. Той же весной он начал писать «Будущее одной иллюзии», закончив рукопись в ноябре 1927 г. Продолжив работать над идеями, изложенными в «Тотеме и табу» и «Мыслях о времени войны и смерти», Фрейд привел к логическому итогу «манифест о психологической революции», о которой объявил в «Лекциях по введению в психоанализ». Формулировки, появившиеся на страницах «Будущего одной иллюзии», отразили жизненный путь Фрейда, проделанный им за предшествовавшее десятилетие.
Я процитирую несколько наиболее уместных отрывков из этой книги, которые повествуют о том, «что, возможно, является важнейшей составляющей духовного инвентаря культуры: о ее религиозных представлениях. Иными словами (как это будет обосновано позже), о ее иллюзиях». Здесь нашел свое выражение тезис Фрейда, согласно которому главной задачей цивилизации и смыслом ее существования является защита людей от сил природы — стихий, болезней и «мучительной загадки смерти».
«Силы природы противостоят нам. Величественная, жестокая, неумолимая, природа напоминает нам о нашей слабости и беспомощности, от которых мы, как полагали, избавились благодаря цивилизации...
[Жизнь трудновыносима как для отдельного человека, так и для человечества в целом.] Как личность реагирует на ущерб, наносимый ей культурой и другими людьми, мы уже знаем: она накапливает в себе соответствующую меру сопротивления культуре и враждебности к ней. А как она обороняется против сокрушительных сил природы, судьбы, которые грозят ей?
[Чтобы преуспеть в этом] мир и жизнь должны быть представлены не столь ужасными [природа должна быть очеловечена]. С безличными силами и судьбой не вступишь в контакт, они остаются вечно чуждыми нам. Но если в стихиях бушуют страсти, как и в нашей собственной душе, если даже смерть представляет собою насильственное деяние некой злой Воли... тогда мы можем вздохнуть свободно, почувствовать себя как дома среди всей этой жути и направить силы нашей психики на свою безрассудную тревогу...
[Этот процесс есть повторение его инфантильного прообраза:] Когда-то человек уже был таким же беспомощным: в раннем детстве перед своими родителями. У ребенка были основания их опасаться... и при том быть уверенным, что они защитят его от всех опасностей, которые ему только знакомы понаслышке... Здесь, так же как в сновидении, свою роль играет желание. Спящего может посетить предчувствие смерти, грозящей свести его в могилу. Но механизмы сиотворчества ловко подбирают такие условия, при которых это страшное событие превращается в исполнение желания: например, спящий видит себя в старой этрусской гробнице, куда он радостно спускается для удовлетворения своих археологических интересов».

Фрейд написал краткий некролог об Абрахаме, предназначенный для первого в 1926 г. номера «Internationale Zeitschrift». Когда он обнаружил, что в последующем номере предполагалось осветить его предстоящее семидесятилетие, он написал редактору журнала Шандору Радо весьма характерное письмо, в котором просил его отложить публикацию статьи о предстоящих торжествах на более поздний срок, а ближайший номер посвятить воспоминаниям об Абрахаме, которые Радо планировал опубликовать в конце года:
«Нельзя предаваться торжествам, пока не исполнен печальный долг».
Письмо Фрейда к Джонсу, написанное в связи со смертью Абрахама, проясняет один из мотивов, согласно которому Фрейд считал своей обязанностью продолжать жить и бороться: дело его жизни не должно быть оставлено. Другим мотивом выступала необходимость продолжать обеспечивать свою большую семью, к которой он относил не только своих детей и внуков, но и своих сестер и их потомство.
В 1926 г., когда Фрейду исполнилось 70 лет, его внутренняя борьба усилилась. В попытке проанализировать то, что Фрейд называл непрерывным потоком болезненных ощущений, я обратился к записям Пихлера за 1926 г. — «обычный» год, не отягощенный серьезными хирургическими процедурами и сопровождавшийся лишь непрекращающимися попытками достичь хоть какого-то более-менее комфортного состояния. В том году Фрейд 48 раз посещал своего врача, перенес биопсию, два прижигания и постоянно экспериментировал с тремя разными протезами. Все это сочеталось с попытками сохранить оставшиеся зубы.
В третью неделю февраля 1926 г. была опубликована статья «Торможения, симптомы и тревога», в которой Фрейд сформулировал концепцию «сигнальной тревоги» как непосредственного отклика на сознательное или бессознательное знание об опасности. В ту же педелю промелькнул новый «сигнал опасности» для Фрейда. Несколько раз после усиленных физических нагрузок он чувствовал стенокардическую боль (не сопровождавшуюся тревогой и, в отличие от приступов 1894 г., без одышки). Кардиолог Людвиг Браун, друг Фрейда, диагностировал у него стенокардию и рекомендовал полный покой.
В то время Фрейд имел основания надеяться, что в ближайшем будущем ему удастся избежать рецидивов рака2. Рак всегда оставался для него главной угрозой будущего, тогда как сердечные боли означали более непосредственную опасность. Поэтому он был готов, по крайней мере временно, воздерживаться от курения. После некоторых колебаний он также согласился провести несколько недель в «Санаториуме», дорогом частном госпитале, расположенном в одном из отдаленных уголков Вены.
Написанное 10 марта 1926 г. большое письмо к Эйтингтону отразило реакцию Фрейда на эту новую опасность и его нежелание участвовать в различных торжествах, планировавшихся в честь его 70-летия.
Поскольку большая часть этого письма была процитирована Джонсом, я сошлюсь лишь на некоторые наиболее существенные моменты.
«[Фрейд предполагал встретиться с комитетом по случаю своего дня рождения в особенности потому, что эта встреча могла оказаться последней.] Я говорю это, не сетуя на судьбу и ничуть не стремясь уйти в отставку, но как о естественном факте. Хотя я знаю, как трудно убедить людей в подобном взгляде на вещи.
[Затем он поведал Эйтингтону о своем миокардите3.] Количество моих телесных недугов заставляет задуматься о том, сколь долго я еще смогу продолжать свою профессиональную деятельность, особенно если откажусь от спасительной привычки курить, что приведет к значительному снижению моих интеллектуальных способностей... Единственное, чего я действительно боюсь, — это инвалидности, которая лишит меня возможности работать...
[Он бесстрастно констатировал, что] болезнь сердца открывает перспективу исхода не слишком затянутого и не слишком жалкого... Не думайте, что я попросту нахожусь в депрессии. Я считаю своим успехом сохранение ясности суждений во всех обстоятельствах, в противовес бедному Абрахаму, который позволил себе обманываться!»
Последнее предложение демонстрирует свойственное Фрейду отношение к опасности. Оно также иллюстрирует, сколь серьезным было его стремление к обладанию полным знанием, сколь бы горьким оно ни было. В этой связи вспоминается заключительное примечание из его письма 1910 г. к Пфистеру: «Словами короля Макбета: давайте погибнем на поле боя».
Двумя неделями позже самочувствие Фрейда улучшилось, и 28 марта 1926 г. он писал Эйтингтону:
«Теперь, когда я начал писать о наиболее интимных вещах, вижу, что должен сообщить Вам о том, что пребывание на моей «Ривьере» в значительной мере способствовало улучшению моего внешнего вида, веса и самочувствия. Неприятные ощущения в области сердца полностью не исчезли, но сохранились до минимума. Теперь я без болей могу совершать длительные прогулки и склонен считать тогдашнее мое состояние временным, в чем меня пытается убедить и мой искусный врач Браун. За сим, как это повсеместно и бывает, мои «волнения» также отошли на второй план».
В то время Фрейд начал писать Мари Бонапарт. В 1925 г. она решила пройти анализ у Фрейда, и он принял ее в качестве пациентки. Со временем она сама стала аналитиком и его верным другом. Фрейд поддерживал переписку с ней до конца своей жизни. Из его писем к ней среди прочего мы узнаем и подробности его приступов болезни, о борьбе с искушением курить превосходные сигары, которые она ему присылала, и т. д.
Из «Санаториума» Фрейд возвратился домой в начале апреля 1926 г. Он все еще работал по облегченному графику, однако симптомы болезни сердца теперь исчезли. Письмо к Мари Бонапарт, написанное 27 апреля, всего за девять дней до пугающего 70-летнего юбилея, ясно свидетельствует о сохранении восприимчивости Фрейда к прекрасному, особенно к красоте природы. Он писал:
«Я должен продолжать мои утренние прогулки по венским рощам и нахожу их поистине прекрасными. Какая жалость, что мне пришлось стать старым и больным, прежде чем сделать это открытие. И какое счастье, что Вам не требуется столько же времени, чтобы благодаря Вашему саду2 суметь почувствовать все эти прелести.
Кстати, Вы знакомы с той славной маленькой поэмой нашего Уланда? В ней как нельзя лучше передано дыхание весны. Боюсь, что она не совсем точно сохранилась в моей памяти, но для Вас попытаюсь ее процитировать:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще; Цветенью нет конца, И зелен даже самый дальний уголок. Забудь же ныне все свои страданья, Все переменится теперь.
Я все еще очень активен».
Как мы увидим, десятью годами позже в письме к Арнольду Цвейгу Фрейд процитировал эту же самую поэму, однако уже без оптимистичного окончания.
Тон этого письма подчеркивает, что Фрейд по-прежнему находил в себе силы жить и «наслаждаться всеми мелочами жизни» даже при его состоянии здоровья.