Жизнь Зигмунда Фрейда

В этой связи мы можем вспомнить статью Фрейда «Мотив трех шкатулок», а именно тему мойр, «неумолимо» присматривающих за «строгим порядком вещей в природе». Фрейд утверждал в то время, что люди только тогда начинают понимать всю серьезность естественных законов, когда им приходится убедиться в ней на собственном опыте, и что они пытаются превозмочь смерть, постигая ее разумом.
Следовательно, как ни парадоксально это звучит, именно формулирование влечения к смерти помогло Фрейду не только закалить свою волю перед лицом грядущей суровой и долгой борьбы с раком, по и помочь ему поверить в превосходство «Я», разума — единственной силы, которую он мог бы противопоставить судьбе2. Так был открыт путь к созданию «Будущего одной иллюзии» и формулированию «научного мировоззрения». 6 апреля 1922 г. Фрейд писал Пфистеру:
«Совершенная объективность требуется человеку, который пережил даже еще меньше радостен, чем Вы; Вы настаиваете на существовании в этом определенной назидательности. Несомненно, только в таком солидном возрасте можно обратиться к непреклонной вечной паре Разум-Судьба».
Такое «обращение» может быть только мучительным и постепенным процессом. Мы можем, таким образом, перефразировать высказывание Фрейда от 1913 г., уточнив, что, постигая смерть разумом, человек может надеяться победить не саму смерть, но свой страх перед ней.

В своих письмах Фрейд упоминал, что написал эссе «Жуткое» еще перед началом работы над «По ту сторону принципа удовольствия». Идея о «навязчивом повторении» как о силе достаточно мощной, чтобы победить принцип удовольствия, впервые была представлена именно здесь. В содержании этого эссе есть некоторые особенные моменты, которые могли повлиять на фрейдовскую концепцию влечения к смерти и навязчивого повторения1.
Слово «демонический», которое Фрейд использовал, приводя примеры, иллюстрировавшие его формулировки, появилось уже в начале этой статьи, заняв в ней центральное место. В языковедческом разделе своей работы Фрейд отмечал, что при переводе с немецкого на английский наиболее подходящим аналогом немецкого слова «unheimlich» здесь следует считать английское «uncanny» (жуткий). При этом слово «жуткий» в семитских языках имеет и еще одно значение — «демонический».
Фрейд назвал свою работу «эстетическим» исследованием, имея в виду эстетику не как учение о прекрасном, а как учение о наших чувствах, одним из которых и является чувство ужасного. В качестве отправной точки своего повествования он взял различные литературные произведения (в «По ту сторону принципа удовольствия» он обращался к этим произведениям только для дополнительного подкрепления своих теорий). Э.Т.А. Гофман — известный мастер рассказов о фантастическом и сверхъестественном. Фрейд выбрал его новеллу «Песочный человек» как пример жуткого. Он указал, что чувство жути вызывается у читателя особым художественным приемом, заставляющим его какое-то время сомневаться, заслуживает ли все «происходящее» доверия или же это просто сказки. Затем Фрейд разобрал чувство жуткого в нескольких мотивах этого произведения.
Он обратился к таинственной истории, в которой ранние детские (прикрывающие) воспоминания ее главного героя переплетаются со сценами, ставшими продуктом фантазий или искаженного восприятия, в том числе и с явными угрозами кастрации, смещенными на угрозы лишения глаз и рук, и в конечном итоге самой жизни.
Еще один мотив связан с расщеплением «образа отца». В результате одна «часть» этого образа наделяется положительными качествами (этец-защитник). Вторая предстает как злобная, кошмарная, угрожающая кастрацией и препятствующая любви главного героя новеллы фигура «песочного человека», который и становится, в конце концов, виновником его смерти. Сверх того — и Фрейд это не подчеркнул, — «песочный человек» не только приносит смерть, но и олицетворяет собой «демоническую» силу смерти, побуждающую свою жертву к самоуничтожению, что и произошло вскоре после того, как главный герой едва не убил свою возлюбленную. Так смерть — Танатос — разрушает и убивает любовь.
Далее Фрейд представил прочие элементы жуткого в творчестве Гофмана, в частности в книге «Эликсир Сатаны» [Die Elixiere des Teufels]. Из этой «дьявольской» истории он выделил такие мотивы, которые, как страх кастрации в «Песочном человеке», также могут быть связаны с детскими впечатлениями. Фрейд говорил:
«Все эти мотивы имеют отношение к феномену «двойников» <...> Так, мы можем наблюдать персонажей, которые из-за практически одинаковой внешности могут считаться идентичными. Это тождество подчеркивается тем, что те или иные душевные процессы переходят от одного такого лица к другому — мы бы назвали это телепатией1, — так что один начинает обладать всеми знаниями, чувствами и переживаниями другого. Или... субъект идентифицирует себя с другим лицом, в результате чего начинает сомневаться в том, кто он, или подставляет на свое место чужое «Я». Иными словами, в сфере «Я» наблюдается двоение, деление и перестановка. И наконец, имеет место постоянное возвращение одного и того же, повторение черт внешности, характеров, судеб, преступных деяний, даже имей па протяжении нескольких поколений, следующих друг за другом» [курсив добавлен. — М. Ш.].
В «По ту сторону принципа удовольствия» при обсуждении «невроза судьбы» Фрейд использовал ту же самую фразу, которая здесь выделена курсивом. Похоже, что она, как утверждал Стрейчи, была взята из книги Ницше «Так говорил Заратустра». Затем Фрейд обсудил феномен двойников, опираясь на одноименное исследование Отто Ранка «Двойник» (1914). Этот феномен берет начало от первых наблюдений человека за своими зеркальными отражениями и тенью, исходит от веры в духа-хранителя и в существование души, обнаруживается в страхе смерти. Двойник, вначале служивший гарантом бессмертия, что, к примеру, побуждало египтян увековечивать изображения усопшего, затем часто стал выступать в роли зловещего предвестника смерти. Так двойник превратился «в пугало, подобно тому, как боги после низвержения старой религии превратились в демонов».
Предполагая появление вопроса о том, почему же постоянное возвращение одного и того же следует рассматривать как источник ужаса, Фрейд предложил рассмотреть два дополнительных примера, описывающие случаи, когда человек терялся в тумане или темпом лесу и блуждал по кругу, приходя снова и снова на одно и то же место.
«По моим наблюдениям, такое повторение несомненно... вызывает чувство жути, которое, сверх того, напоминает нам чувство беспомощности в некоторых сновидениях. Однажды жарким летним днем я блуждал по незнакомым мне улицам одного маленького итальянского городка и вдруг очутился в квартале, в характере которого мне недолго пришлось сомневаться. Здесь можно было видеть одних лишь размалеванных женщин у окон маленьких домишек. Я поспешил покинуть эту узкую улочку, свернув у ближайшего поворота. Но после того как я бесцельно прослонялся еще какое-то время, я вдруг обнаружил, что снова оказался на той же улице, где на сей раз стал привлекать к себе внимание. Мое поспешное отступление имело следствием лишь то, что, пройдя каким-то новым окольным путем, я вновь попал туда же. Тут меня охватило такое чувство, которое я могу назвать бесконечным ужасом, и как же я обрадовался, когда, отказавшись от дальнейших попыток выбраться оттуда, я вскоре нашел площадь, через которую незадолго до того проходил».
Второй пример был приведен без указания иа личный опыт Фрейда. Он уже знаком нам по обсуждению его поездки в Грецию из письма к Юнгу от 16 апреля 1909 г. Фрейд писал:
«И в переживаниях другого порядка мы также без труда признаем, что именно момент непреднамеренного повторения делает пугающим то, что в иных обстоятельствах показалось бы совершенно безобидным, и навязывает нам мысль о роковой неизбежности там, где в другой ситуации мы бы сказали лишь о каком-то «случае». Так, например, мы определенно не придаем никакого значения, если за сданную в гардероб одежду получаем номерок с тем или иным числом — скажем, 62 — или если обнаруживаем, что паша каюта па корабле значится под тем же номером. Но впечатление это меняется, когда два таких события сближаются во времени, так что число 62 встречается нам несколько раз в день. Если мы после этого и вовсе начинаем замечать, что решительно все, на чем проставлены какие-то цифры — адреса, гостиничные номера, железнодорожные вагоны и т. п., — вновь и вновь показывает нам то же самое число, хотя бы в качестве составной части, то уже находим это «зловещим». Тот, кто уязвим для соблазнов суеверия, обнаружит в себе склонность приписать этому упрямому возвращению одного и того же числа какое-то тайное значение — усмотреть в этом, возможно, указание па отмеренный ему срок жизни».
Смысл этого примера очевиден. Не прошло и года после преодоления 62-летнего «судьбоносного рубежа», как Фрейд сел за написание этой работы.
В следующем абзаце Фрейд прямо связал эти эпизоды и их истоки с ключевыми формулировками «По гу сторону принципа удовольствия», сообщив:
«О том, каким образом навязчивое возвращение выводится из душевной жизни ребенка, я могу здесь лишь намекнуть и должен отослать читателя к детальному изложению этого вопроса в готовой к изданию работе [«По ту сторону принципа удовольствия»]. А именно в душевном бессознательном дает распознать себя господство исходящего от инстинктивных импульсов навязчивого повторения, которое, возможно, зависит от сокровеннейшей природы самих инстинктов и является достаточно сильным, чтобы поставить себя над принципом удовольствия, наделяет известные стороны душевной жизни демоническим характером. Оно очень отчетливо проявляется в стремлениях маленького ребенка и господствует над отрезком пути, проходимого психоанализом невротика. Эти рассуждения подготовили нас к тому, что жутким будет ощущаться все то, что может напомнить нам об этом навязчивом повторении».
Однако чувство ужаса от бесконечного повторения чего-либо было знакомо Фрейду не только по произведениям Гофмана. Нам известно по крайней мере о двух случаях, когда он встречал своих «двойников». Джонс упоминал, как во время поездки в Неаполь Фрейд увидел в поезде человека, который показался ему невероятно похожим на него самого, и спросил своего брата Александра: «Означает ли это «увидеть Неаполь и умереть»?».
Письмо, посланное Артуру Шницлеру1, известному австрийскому писателю и драматургу, по случаю его 60-летия, еще более важно в этом контексте как по причине его содержания, так и на основании того, что оно было написано 14 мая 1922 г.2 Фрейд писал:
«Я хочу сделать одно признание, которое попросил бы Вас сохранить в секрете, не рассказывая о нем ни друзьям, ни посторонним. Все эти годы меня мучил вопрос, почему я никогда не пытался завязать знакомство с Вами и не предпринимал попыток с Вами пообщаться (принимая во внимание то, что, возможно, Вы и сами бы не приветствовали эти попытки).
Ответ на него затрагивает самое сокровенное. Я полагаю, что подобное поведение с моей стороны было вызвано опасением повстречать моего двойника. Это совсем не означает, что я склонен легко отождествлять себя с другими людьми, или то, что я упустил из виду тот факт, что Ваш выдающийся талант не позволяет мне надеяться на возможность сравнивать себя с Вами. Но всякий раз, когда я погружаюсь в мир Ваших прекрасных творений, я неизменно нахожу в их основе нечто чрезвычайно близкое мне самому. Ваш детерминизм и скептицизм, который люди считают пессимизмом, Ваша увлеченность сферой бессознательного и значением инстинктивных влечений в человеческой жизни, Ваш анализ культурных традиций нашего общества, Ваша сосредоточенность на таких противоположностях нашей жизни, как любовь и смерть, — все это создало у меня жуткое [курсив мой. — М. Ш. ] впечатление крайнего сходства. (В маленькой книге, озаглавленной «По ту сторону принципа удовольствия», опубликованной в 1920 г., я пытался представить Эрос и влечение к смерти в виде двух главнейших сил, взаимодействие которых определяет все загадки нашего бытия.)».
Здесь мы видим прямую связь между собственными ощущениями Фрейда от встречи со своим «двойником» и двумя эссе: «Жуткое» и «По ту сторону принципа удовольствия».
В предыдущем абзаце этого письма Фрейд писал еще об одном источнике чувства жути — элементе «всемогущества мыслей»1.
«Если бы у меня еще оставались хоть какие-то остатки веры во «всемогущество мыслей», то я бы не колебался, отправляя Вам сегодня самые теплые и самые сердечные пожелания. Столь же своеобразно и, пожалуй, глупо я поздравил в свое время бесчисленное множество Ваших знакомых, которые почтили Вас в этот радостный день 15 мая».

В эссе «Жуткое» Фрейд ссылался на примеры из анализа пациентов, страдавших от невроза навязчивости (прежде всего, он воспользовался материалами случая человека-крысы). Общим знаменателем всех этих примеров являлось то, что они отражали «возвращение вытесненного»; страшное есть нечто такое, что «должно было оставаться потаенным, но вышло на поверхность» (1919). Согласно Фрейду, наиболее пугающим людям представляется все, связанное со смертью и мертвецами.
«Собственно, мы могли бы начать свое исследование именно с этого, может быть, самого сильного примера жути. Но мы не сделали этого, потому что зловещее здесь слишком близко к исключительно ужасающему... Однако едва ли в какой-то иной области наши мысли и чувства с первобытных времен изменились настолько же мало, а старое, прикрытое лишь тонким покровом, осталось в столь же хорошей сохранности, как в нашем отношении к смерти. Хорошее объяснение этому дают следующие два момента: сила наших изначальных эмоциональных реакций и неопределенность нашего научного знания. Наша биология еще не смогла решить, является ли смерть неизбежной судьбой всякого живого существа или всего лишь часто повторяющимся, но необязательным случаем. Хотя положение «все люди смертны» фигурирует во всех учебниках как образец всеобщего утверждения, оно не может убедить ни одного человека. В нашем бессознательном сейчас, как и в древности, так же мало места для представления о собственной конечности. Религии все еще продолжают, признавая факт неизбежной смерти, оспаривать его значение и провозглашают существование жизни и после нашей гибели... Объявления, расклеенные на тумбах в наших больших городах, приглашают нас на лекции, которые обещают научить нас, как вступить в общение с душами умерших; и... немало... лучших умов среди ученых, особенно к концу своей жизни, высказывали суждение, что возможности для подобного общения существуют. Поскольку почти все мы в этом пункте мыслим как дикари, не следует удивляться и тому, что в нас так силен первобытный страх перед мертвыми, готовый вырваться наружу, как только ему предоставят такую возможность... Что касается неизменности установки по отношению к смерти, мы бы могли... задаться вопросом о том, что сталось с вытеснением, этим необходимым условием, требующимся для того, чтобы первобытное могло возвратиться как нечто страшное. Но ведь оно и остается. Люди, считающие себя образованными, уже не верят в то, что можно увидеть души умерших; и их эмоциональное отношение к смерти, изначально в высшей степени двойственное, теперь перешло в отношение обязательной глубокой почтительности».
Между тем в начале этого эссе Фрейд утверждал:
«Автору этой новой попытки приходится признать свою особенную черствость в данном вопросе — именно там, где уместнее была бы большая чуткость. Давно уже не переживал и не узнавал он ничего такого, что внушило бы ему впечатление жути: ему приходится сперва погрузиться в это чувство, чтобы пробудить в себе его».

В свете сопутствующих примеров подобное утверждение указывает на то, что это исследование также являлось частью непрекращавшейся борьбы Фрейда за обретение превосходства над пугающими явлениями, особенно теми, которые были связаны с проблемой смерти.
Мы видели в эссе «Жуткое», как Фрейд соотносил предрассудок о своей смерти, которую он ждал в возрасте 62 лет, с принуждением к повторению и возникающим в результате «демоническим» эффектом. Ранее обсуждая этот симптом, как он был представлен в письме Фрейда к Юнгу от 16 апреля 1909 г., я показал, в какой мере этот навязчивый предрассудок представлял собой комплексное компромиссное образование. Он был связан с крайне двойственным отношением Фрейда к Флиссу. Такое отношение он представил в «По ту сторону принципа удовольствия», когда говорил о явлении перенесения. Также он был связан со сновидениями об инъекции Ирме и «поп vixit» и стоявшими за ними впечатлениями дня, проясненными благодаря материалам переписки с Флис-сом. Те, в свою очередь, восходили к его детским конфликтам, обусловленным смертью младшего брата Юлиуса. Я показывал, что Фрейд сам связывал свои конфликты, сопряженные с именем Флисса, с детскими переживаниями в своем анализе мюнхенского обморока, произошедшего с ним в 1912 г.
Однако имеются и другие факты, относящиеся к детскому соперничеству Фрейда. В 1917 г. Фрейд написал статью «Детские воспоминания из «Поэзии и правды» (название автобиографии Гёте), где истолковал воспоминания Гёте о раннем детстве, в частности «озорную выходку, когда тот переколотил солидную часть семейного сервиза», как прикрывающее воспоминание о детском соперничестве Гёте. Фрейд никогда не говорил о какой бы то ни было автобиографической значимости этой статьи. Однако наличие здесь такого аспекта сомнений не вызывает, и я уверен, что Фрейд полностью это сознавал.
Гёте родился 28 августа 1749 г., его сестра Корнелия — примерно через пятнадцать месяцев (приблизительно такая же разница была между Фрейдом и Юлиусом). Следующие четверо детей в семье Гёте умерли в детстве. Брат Гёте родился, когда ему было три года, а умер, когда Гёте исполнилось девять с половиной лет. Из биографических сведений, предоставленных Бетти-ной Брентаио, Фрейд ссылался на тот факт, что Гёте «не проливал слез из-за смерти своего младшего брата». В статье Фрейда мы находим следующий фрагмент:
«Самая старшая из младших сестер Гёте, Корнелия Фредерика Кристиана, родилась 7 декабря 1750 г., когда ему было 15 месяцев. Такая несущественная разница в возрасте практически исключает возможность того, что она могла стать для него объектом ревности. Известно, что дети никогда не проявляют особой ревности к тем братьям и сестрам, с существованием которых они, по пробуждении страстей, сталкиваются уже как со свершившимся фактом, а направляют свою враждебность на «новичков». Значит, конфликт ревности отсутствовал и в случае с Гёте, который был слишком мал к моменту рождения Корнелии».
Фрейд был старшим ребенком в семье, родившимся от третьей жены отца, Амалии. Следом родился Юлиус, умерший в возрасте восьми месяцев, потом Анна, родившаяся 31 декабря 1858 г., когда Фрейду было около двух лет и восьми месяцев. Беременность матери и события, относящиеся ко времени рождения Анны, оказались в центре внимание его наиболее искусной реконструкции времен самоанализа, о которой мы узнали из его переписки с Флиссом, «Толкования сновидений» и «Психопатологии обыденной жизни». Как и Гёте, Фрейд проявил к «новичкам» величайшую враждебность. Анна так и осталась самой нелюбимой из сестер Фрейда1.
Таким образом, вполне вероятно, что воспоминания Фрейда о ревности в отношении Юлиуса и чувстве вины, которые он испытывал в связи с его смертью, представляют собой обратное смещение его ревности к Анне. Такое смещение могло быть усилено его конфликтами с Флиссом, который родился 24 октября 1858 г., то есть примерно на два месяца раньше Анны.
Если не считать Юлиуса, то Фрейд, как и Гёте, был седьмым ребенком в семье. Автобиографический аспект статьи Фрейда о Гёте становится еще более очевиден из следующего отрывка:
«Я, однако, уже где-то говорил, что если ребенок, вне сомнения, любимец своей матери, то он на всю жизнь сохраняет о себе высокое мнение и уверенность в успехе, которая нередко влечет за собой и успех в жизни. Гёте также имел основания выделить эту мысль в своей автобиографии: «Мои силы имеют источник в отношении ко мне моей матери».
Это утверждение, несомненно, относится в той же степени и к самому Фрейду.
Из письма к Юнгу нам известно, что навязчивое суеверие Фрейда особенно обострилось в период резких нападок на него со стороны Флисса, обвинявшего его в неосмотрительности и плагиате. Обвинение в неосмотрительности фигурировало и в сновидении об инъекции Ирме, равно как и во сне «поп vixit», и имело основания в детском «наговаривании» Фрейдом на своего племянника. Это же письмо к Юнгу также содержало первые намеки на грядущий разрыв отношений с ним. В последующие годы это суеверие обострялось только в пору вхождения в «критические» периоды или, как то было во время войны, под влиянием тяжелого стресса.

Используя фрейдовский способ объяснения навязчивых суеверий, я указывал, что за суеверием Фрейда стояло желание смерти, проистекавшее из агрессии, направленной на самого себя. Его суеверие означало, что поскольку он как бы хотел смерти Флис-су, Фляйшлю, своему отцу, брату Юлиусу, сестре Анне и прочим, кого он якобы ненавидел, то должен умереть сам. Выражаясь иначе, он желал смерти не всем этим людям, а самому себе. В этой связи можно вспомнить слова, которые, согласно воспоминаниям Джонса, Фрейд произнес, очнувшись от своего обморока, который произошел в 1912 г.: «Как, должно быть, сладко быть мертвым». Многие из нас, ощущая временами отчаяние или крайнюю душевную усталость, страдание или горе, осознанно или неосознанно желали знать, когда же всему этому наступит конец. В годы войны, когда сыновья Фрейда подвергались смертельной опасности на фронте или позже, когда умирал его молодой друг фон Фройнд, он порой давал волю своему пессимизму, выливавшемуся на страницы его писем. Возможно, тогда Фрейд задавался вопросом: «Как долго еще я должен нести этот крест?» Это были временные моменты. Уже в следующем письме психическая гибкость Фрейда, его желание жить вновь напоминали о себе. Этой способности хватило еще на двадцать лет, шестнадцать из которых были отмечены тяжелыми страданиями и невзгодами.
Почему бы тогда не считать, что стоявшее за суеверием Фрейда неоднократное желание смерти совпадало с его желанием «сладкого покоя» и что он должен был воспринимать такое желание смерти как «демоническое»? Фрейд полагал, что «желания» могут быть связаны с инстинктивными влечениями. Не логично ли было бы тогда попытаться проследить связь желания смерти с неким инстинктивным влечением, которое оказывается сильнее прочих? Разве не столь же «логично» при известных обстоятельствах взамен утверждения, что «смерть есть нечто демоническое, пугающее», подставить теорию о существовании некоего влечения к смерти, стремящегося вернуть живое в состояние небытия? И не «логично»1 ли было бы противопоставить этой «демонической» силе Эрос, как это сделал Фрейд в «По ту сторону принципа удовольствия», или Разум, как он считал позднее. Другими словами, использовать для этого силы, с помощью которых мы могли бы попытаться ослабить «иррациональную» силу «Оно»?
Формулировки Фрейда, относящиеся к влечению к смерти и навязчивому повторению, были отчасти вызваны его неизменным стремлением «проработать» свои навязчивые суеверия и совладать с проблемой смерти, рассматривая ее как проблему научную. Если дело обстоит именно так, тогда мы вполне можем понять порок рассуждений Фрейда, заставивший его прийти к этой своей концепции. «Логика» бессознательных конфликтов вполне может найти свое выражение в произведении искусства, что очевидно из многих отрывков «По ту сторону удовольствия», однако она несовместима с «взвешенной» логикой научного исследования.

«Шагреневая кожа» была написана в романтическом духе под влиянием «Вертера» и «Фауста» Гёте, сказок Гофмана и стихов Байрона. И бальзаковский герой Рафаэль, и Фауст Гёте заключили сделку с дьяволом. Рафаэль оказался обладателем магического куска кожи. Все его желания тут же исполнялись, но с каждым исполненным желанием кожа сжималась все больше и больше, и вместе с ней стремительно подходила к концу и его собственная жизнь. Рафаэль не мог обуздать свои желания, и все его попытки отказаться от них были тщетными. Он не мог победить свой страх смерти и умер в совершеннейшем отчаянии.
Фауст же, напротив, умер лишь после того, как достиг своей конечной цели, отвоевав земли из-под власти океана или же, словами Фрейда, осушив Зейдер-Зее.
Поскольку тогда я еще не читал ни «Шагреневой кожи», ни писем Фрейда, то еще не понимал, насколько важно было это его высказывание и почему он так выразился. Мотив сокращающейся колеи возник еще в 1896 г., когда Фрейд писал о своем умиравшем отце. Как говорил Фрейд, бессознательное бессмертно. Оно хранит все воспоминания. Сколь ужасно, что он выбрал для чтения именно эту книгу перед тем, как окончилась история его собственной жизни!
Перед смертью Фрейд, как и Фауст, успел завершить все свои работы. В противовес Рафаэлю, он смог победить свои страхи в той мере, в какой это возможно для человека. Однако к концу жизненного пути он так невероятно устал, что у него осталось лишь одно желание, выраженное в строках одной из самых замечательных поэм Гёте:
О, небесный владыка,
Облегчающий любую боль и горе,
Одари двойным покоем
Того, кто устал вдвойне.
Сколь тяжела для меня эта борьба,
К чему все эти бессмысленные страдания и радости? Приди, сладкая безмятежность, Приди, о, приди ко мне.
На следующий день, 21 сентября, когда я сидел у постели Фрейда, он сжал мою руку и сказал: «Мой дорогой Шур, несомненно, вы помните наш с вами первый разговор. Вы обещали не покидать меня, когда придет мой срок. Теперь в моей жизни не осталось ничего, кроме бессмысленных мучений».
Я подтвердил, что не забыл своего обещания. Ои вздохнул с облегчением и, удерживая мою руку сказал: «Благодарю вас», а затем, слегка запнувшись, добавил: «Расскажите об этом Анне». Все эти слова были произнесены без малейшей тени волнения или жалости к себе. Они были полны лишь абсолютного осознания неизбежного.
Как и просил Фрейд, я передал Айне наш разговор. Когда у пего началась агония, я ввел ему подкожно морфий. Это принесло ему облегчение, и он погрузился в мирный сон. Выражение боли и страдания сошло с его лица. После двенадцати ночи я повторил инъекцию. Фрейд несомненно уже исчерпал все ресурсы своего организма. Он впал в кому, сознание к нему больше не возвращалось. Он умер в три часа ночи 23 сентября 1939 г.
На страницах его «Мыслей о времени войны и смерти» есть и такая строка:
«К умершему мы питаем особые чувства: нечто вроде восхищения перед тем, кто сумел справиться с очень трудной задачей».

Эту замечательную книгу Рахиль Бирдаш я смог прочитать только в 1964 г., после того как закончил первый набросок этой биографии. Тогда я смог понять, что эта книга должна была значить для Фрейда в ту пору его жизни.
Влияние, которое на нас оказывает какой-либо внешний стимул, во многом зависит от сочетания важнейших факторов нашей внутренней жизни. Такое влияние усиливается, если природа такого внешнего стимула начинает соответствовать нашему внутреннему конфликту. В последние дни 1938 г. равновесие между стремлением Фрейда продолжать свою борьбу и желанием достичь, наконец, покоя было очень неустойчивым. Едва ли тогда он мог надеяться прожить хоть какой-то период, не ожидая новых атак своей болезни, на продолжение полноценной жизни, а не просто на отсрочку прихода смерти. Приближался новый год, который, как Фрейд понимал, мог оказаться для пего последним.
Именно в такое время Фрейд прочел книгу Рахиль Бирдаш, произведшую на него столь сильное впечатление. Когда я взял ее в руки в первый раз, то объяснил ее воздействие на меня глубоким влиянием Фрейда, его психологического состояния, в котором он читал эту книгу. Однако с тех пор я перечитывал ее уже не раз, но всякий раз оказывался глубоко взволнован и восхищен ею.
Эта книга переносит нас к событиям XIII в., времени последних Крестовых походов, когда особенно усилились противоречия между папским престолом и германскими императорами. Главных персонажей этого произведения двое: император Священной Римской империи Фридрих II и раввин Якоб Шариф Бен-Арон. Хотя Фридрих II скончался еще до наступления эпохи Возрождения, во многих чертах его вполне можно назвать человеком этой эпохи. В нем сочетались политическая проницательность и сила духа с культурой и жаждой познания. Он не только строил дворцы и соборы, но и стремился к основанию нового центра развития наук и искусств. Он собирал древности, книги на всех языках, особенно на арабском, еврейском, греческом и т. д. Он скликал к себе «мудрецов», принадлежавших различным культурам — арабской, еврейской, греческой, — чтобы они могли вместе изучать науки и обмениваться мнениями по самым разным вопросам бытия. Сам Фридрих проводил много времени в их обществе, не боясь устраивать теологические диспуты между этими «еретиками» и иерархами католической церкви.
Особую роль в этой книге играет раввин Бен-Арон. Его смерть приковывает к себе всеобщее внимание. Ее тайна и вызванный ею страх становятся предметом размышлений «мудрецов» — верующих, сомневающихся, еретиков, молодых и старых, что помогает явиться на свет множеству прекрасных притч, аллегорий и повествований о человеческих страданиях, слабости и величии, дополняющих разговоры в стенах императорского дворца.
Некоторые наиболее впечатляющие места из этой книги возвращают нас к проблеме, затронутой Фрейдом в «Мыслях о времени войны и смерти» — проблеме влияния факта смерти на человека.
Католический епископ спорит с арабским лекарем о воскрешении Лазаря. Он объясняет, почему ему, как целителю, не мила эта легенда. Ведь вернувшийся к жизни Лазарь во второй раз должен был предстать перед ужасающим ликом смерти. Мы можем лишь догадываться, какие чувства испытывал Лазарь, но он был обречен жить с ними1.
Когда Фридрих был отлучен от церкви за перемирие, заключенное с хмусульмаиами после очередного Крестового похода, и оказался вне церковных таинств, он спросил друга своего отца, искрение верующего архиепископа, сможет ли он рассчитывать на христианское погребение, если анафема не будет с него снята. Священник убедил его, что, когда придет его черед, его тело будет предано земле со всеми необходимыми обрядами. Это обещание исполнилось.
Воспринимал ли Фрейд эту просьбу Фридриха как близкую собственной просьбе, с которой он обратился ко мне, в надежде на мою помощь, когда придет и его черед?
Книга оканчивается описанием смерти Беи-Арона. Однажды ночью он проснулся от зловещей тишины вокруг. Обойдя город и всю округу, он не нашел пи единой живой души. Лишь его одного позабыл ангел смерти. Он умер, не сумев вознести последнюю отчаянную мольбу, чтобы ангел забрал его с собой к остальным.

В первую неделю декабря в отмирающей части кости я заметил явную и очень болезненную опухоль, которая была, судя по всему, вызвана воспалительным процессом. Выделения стали гнойными, Фрейд испытывал сильные боли. Все это происходило за несколько лет до открытия антибиотиков. Очень мучительно сознавать, скольких тяжких страданий можно было бы избежать, если бы это открытие случилось чуть раньше. Мы надеялись, что отмерший участок кости должен отделиться, и ждали этого с нетерпением.
13 декабря 1938 г. Фрейд написал Арнольду Цвейгу, который к тому времени уже более-менее выздоровел после пережитой аварии:
«Дорогой господин Арнольд.
Эйтингтон, конечно, сообщил мне о Вашем состоянии. Однако совсем другое дело — вновь видеть Ваш почерк... Произошедшее лишний раз напомнило нам о непредсказуемости жизни, на которую мы и без того в любом случае не можем закрывать глаза. Я очень волнуюсь за Вашего сына, который вел машину... С радостью узнал, что он не несет никакой ответственности [за произошедшее]. Чертям бы следовало не забыть прихватить с собой того пьянчугу-водителя.
У нас не слишком много новостей. Было бы вполне приятно, если бы не то, да не это и не много чего еще... [это многоточие присутствует в авторском варианте письма].
Я все еще дожидаюсь выхода куста второй кости» [маленький осколок отделился несколькими педелями ранее].
19 декабря Фрейд написал письмо к Эйтингтоиу. Его тяжело читать даже спустя двадцать пять лет:
«Я еще не поблагодарил Вас за исчерпывающий отчет о нашем Арнольде Цвейге. Тем временем я получил и первое письмо от него, довольно неразборчивое, но все равно приятное. По крайней мере, хоть одна хорошая весть... Словно голодный пес кости, я ожидаю обещанного мне, с той лишь разницей, что жду своей собственной кости. Сейчас я работаю по четыре часа в день».
Даже при таких обстоятельствах Фрейд не начинал письма с рассказа о своих хворях. Когда же он все-таки упомянул о них, то и в столь тяжкой, возможно, даже трагической для себя ситуации все равно сумел пошутить.
К Рождеству боли стали локализованными, и я смог теперь ясно увидеть и прощупать осколок кости, готовый выйти на поверхность. 28 декабря мне удалось изъять приличный кусок отмершей кости. Фрейд сразу почувствовал заметное облегчение, появилась какая-то новая надежда. Не могу забыть чувство благодарности Фрейда, не нуждавшееся в словах, но безошибочно читавшееся по выражению его лица и особенно теплому рукопожатию. Я немедленно известил об этом Пихлера. Таким образом, 1938 г. кончился на обнадеживающей ноте.
За день до этого, 27 декабря, Фрейд, должно быть, чувствовал себя немного получше и написал два интересных письма. Первое адресовалось Мари Бонапарт, отправившейся тогда в Египет:
«Моя дорогая Мари.
Ваше письмо с прекрасными фотографиями из музея прибыло в тот момент, когда мы еще размышляли о том, следует ли послать ответ на Ваше милое рождественское письмо в Афины или же в Египет. В сопровождении новогодних пожеланий он будет отправлен по последнему адресу.
У нас здесь и впрямь холодно; вечнозеленый английский газон покрылся толстым слоем снега — прекрасное зимнее зрелище, которым я могу любоваться из моего окна, выходящего в сад. Мы не решаемся и представить, каким будет Лондон, если весь этот снег растает!
Рождество у нас тихое и мирное, конечно, если не брать в расчет привычные вести о смерти и насилии из Вены. Моя кость все еще со мной, но я уже не с ней. Шур очень заботлив, но помочь ничем не может.
Вчера закончил чтение первых гранок немецкого «Моисея». Мои переводчики на английский [Джонсы] сейчас в Мюррене [Швейцария].
Синай не заслуживает Вашего внимания. Вы знаете, что гора Яхве находится пе на полуострове, а в Западной Аравии; заповеди попросту никогда не были ниспосланы с Синая. Посмотрите моего «Моисея», который то впечатляет, то сильно разочаровывает меня.
Не побывать в Иерусалиме было бы обидно. Для Вас не секрет, как бы мне, даже «парализованному для путешествий» [очередное нестандартное словосочетание], хотелось его повидать».
В тот же день он написал и еще одно очень трогательное письмо, на этот раз Рахиль Бирдаш (Барди):
«Дорогая мадам (или мисс?), Ваша таинственная и прекрасная книга [«Император, мудрецы и смерть»] доставила мне такое удовольствие, что я не могу и оценить его. Хотел бы я знать, что именно заставляет меня утверждать, что я давно не читал ничего столь же основательного и поэтически совершенного: изложение ли еврейских страданий или удивление от того, сколь глубоким было психоаналитическое проникновение в суть вещей уже при дворе блестящего и деспотичного Штауфера [Фридрих II фон Гогенштауфен].
И после этого такое скромное письмо! Кто Вы? Откуда у Вас эти познания, которые Вы выразили в своей книге? Судя по Вашему особому вниманию к проблеме смерти, можно заключить, что Вы еще очень молоды1.
Не доставите ли Вы мне удовольствия своим визитом? Я свободен в утренние часы.
Искреннейше Ваш,
Фрейд».

С каждой смертью в кругу своих друзей и знакомых Фрейд испытывал такое ощущение, словно пропустил свою очередь. Он написал некролог о Лу Андреас-Саломе в международный журнал психоанализа. Все еще находясь в подавленном настроении, 2 апреля он написал Арнольду Цвейгу, сообщившему о своем намерении навсегда уехать в Палестину:
«Так, может быть, я смогу вновь Вас увидеть поздним летом или ранней осенью. Как Вам известно, моя наследственность обязывает мою жизнь завершиться в ноябре [то есть в возрасте 81,5]. До этого времени я готов держаться, но задерживаться дольше не желал бы, поскольку окружающий мир становится все более мрачным и угрожающим, а сознание моей собственной беспомощности — все более острым. Следовательно, я не могу надеяться застать Ваш последний визит в Европу. Так что не будем откладывать...
Боязнь того, что старость отнимет у меня все, что еще осталось от моей личности, делает мое желание [увидеть Вас] еще сильнее».
Последнее предложение вновь показывает, что у Фрейда страх смерти был вызван не застарелым суеверием, а давним желанием «умереть за работой». Возможно, не случайно, что оставшаяся часть этого письма была посвящена обсуждению различных трагедий Шекспира, в особенности «Макбета».
Фрейд с полным основанием мог говорить о том, что его личность сохранилась такой же, как и в прежние годы. В начале 1937 г. он написал статью «Анализ конечный и бесконечный», внеся важный вклад в теорию и практику психоанализа.
В апреле этого года в том месте, где проводилась последняя операция, я заметил маленькое выступающее образование, которое быстро росло и выглядело очень подозрительно. 19 апреля Пихлер произвел очередную операцию, вновь применив общую анестезию (использовав внутривенное вливание эвипала — эквивалента пентотала натрия). Но результатам исследования удаленной ткани злокачественность в этот раз обнаружить не удалось. Несмотря на то что операция была проведена безупречно, последующие несколько недель для Фрейда вновь омрачились страданиями и болью.
Эти обстоятельства нашли свое отражение в двух коротких1, довольно печальных письмах, появившихся в один и тот же день — 16 мая 1937 г. В письме к Мари Бонапарт Фрейд горячо поблагодарил ее за две присланные великолепные вазы. Одну из них он устроил над аналитическим креслом в своем летнем доме. Затем он продолжал:
«Чудесная весна обрушилась на нас. Сад никогда еще не был так прекрасен. К несчастью, упрямая боль отравляет мое удовольствие... С момента операции прошло уже три с половиной недели. Я больше не пишу».
Арнольду Цвейгу он писал:
«Сад, наконец, расцвел во всей своей красе. Трудно удержаться от того, чтобы не вспомнить строки поэмы о весне:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще...
Впрочем, здесь возникает возражение: что нас ждет впереди, иззестио, и это не радует».
Целиком строфу из этой поэмы Фрейд процитировал в письме к Мари Бонапарт от 27 апреля 1926 г. (см. главу 16). На этот раз, в письме Цвейгу, Фрейд привел лишь первые две строки.
Однако 27 мая он прислал Мари Бонапарт одну из своих наиболее лаконичных и понятных формулировок, касающуюся превращений агрессивного влечения, его связи с сублимацией и вытеснением. В июне «Анализ конечный и бесконечный» был опубликован; 13 августа Фрейд объявил Мари Бонапарт о том, что закончил писать вторую часть книги о Моисее. Это лето оказалось для Фрейда благоприятным, если не считать дважды повторившегося отита. Его вызвало прямое распространение инфекции па район евстахиевой трубы, глоточный вход которой оказался в непосредственной близости от места проведения последней операции.
Лето Фрейд провел за работой над последней частью книги о Моисее. Он продолжал наблюдать пациентов, невозмутимо выдерживал все более тяжкое бремя общественных дел.
Это письмо к Мари Бонапарт, как и множество его прочих писем, предполагало удовлетворение особой — хотя, возможно, и не вполне осознанной — потребности. Получив возможность выразить на страницах письма некоторые свои пессимистические или, вернее, реалистические взгляды, он вновь мог восстановить свою работоспособность, прийти в бодрое расположение духа. Объявив об окончании второй части книги о Моисее (после чего, как обычно, последовал временный спад творческой активности), Фрейд продолжал:
«Для писателя бессмертие означает любовь множества неизвестных ему людей. Собственно, я знаю, что мне не придется горевать о Вашей смерти, ибо Вы переживете меня на долгие годы. Ну а что касается моей, то надеюсь, что вскоре после нее Вы восстановите свое душевное равновесие и сохраните обо мне теплые дружеские воспоминания. Это единственная форма бессмертия, которую я признаю.
Впрочем, боюсь, что мои взгляды на этот счет покажутся Вам не слишком привлекательными. Да, возможно, я стал пессимистом. С некоторых пор в моей голове засела фраза, которую я считаю самым дерзким и оригинальным творением американских рекламщиков: «К чему жить, если Вы можете быть похоронены всего за десять долларов?»
Л юн1 прибежала ко мне за сочувствием, после того как ее искупали. Если я правильно ее понял, она хочет выразить Вам благодарность за Ваше приветствие. Могла ли Топси думать, что ее будут переводить?2
Вскоре напишу снова».
Осенью 1937 г. общее состояние Фрейда — если не принимать в расчет его обычную ноябрьскую простуду — оставалось удовлетворительным. В сделанной 26 ноября записи Пихлер отметил: «В этом месяце минуло четырнадцать лет со времени первой операции». Примерно в это же время (1 декабря) Фрейд в первый и единственный раз уронил свой протез! Он был сконфужен этой промашкой, а я отметил, как часто удивлялся тому, что этого не случилось намного раньше.

Такова была прелюдия к этому празднику! Приходилось предпринимать постоянные усилия, чтобы сохранить хрупкое равновесие между способностью наслаждаться жизнью и стремлением наконец обрести покой.
Поздравления начали приходить заранее; среди самых первых оказалось письмо от Альберта Эйнштейна, на которое Фрейд незамедлительно ответил 3 мая 1936 г.
В день рождения ранним утром я отправился его навестить. Был прекрасный весенний день, дом был полон цветов (особенно Фрейд любил орхидеи и гардении), писем и телеграмм со всего света. Прибыл поздравительный адрес, написанный Томасом Манном и Стефаном Цвейгом и содержавший подписи самых известных людей из мира литературы, искусства и науки. Томас Манн отправил и рукопись своей речи, которую он собирался торжественно представить Фрейду 8 мая. Фрейд был очень обрадован, но, к сожалению, почерк Манна оказался слишком неразборчив и, несмотря на все старания, мы смогли прочитать лишь первые несколько предложений.
Несмотря на все свои возражения, Фрейд всецело наслаждался происходящим! Он был, что называется, в ударе, очарователен и обходителен. Разумеется, мы пытались свести количество посетителей к минимуму и старались утомлять его как можно меньше.
Впервые Фрейд оказался вынужденным печатать благодарственные записки для ответов на обрушившийся поток поздравлений. Однако для очень многих он все равно нашел возможность добавить от себя нечто особенное. Мы с женой взяли с собой нашего трехлетнего сына, который лично вручил Фрейду цветы от себя и своей маленькой шестимесячной сестры. Для каждого ребенка Фрейд написал благодарственную открытку, прибавив: «Поражен столь большой учтивостью в столь нежном возрасте». То, что Фрейд мог получать удовольствие от общения с людьми самых разных возрастов, несомненно, помогало ему сохранять вкус к жизни.
Некоторым Фрейд высылал сперва записку, а затем письмо. Одно из самых замечательных из них он написал своей бывшей пациентке, ставшей выдающейся американской поэтессой. Она публиковала свои работы под инициалами X. Д. (Хильда Дулиттл)'. Письмо к ней Фрейд написал в ответ на ее поздравления ко дню рождения, которые пришли к нему вместе с прекрасным букетом белых гардений.
«24 мая 1936 г.
Дорогая X. Д.
Все Ваши белые гардении прибыли в целости и сохранности и украшали мою комнату вплоть до вчерашнего дня.
Я воображал, что стал нечувствителен к похвалам и брани. Прочитав Ваши прелестные строки и поймав себя на удовольствии, которое они мне доставили, я сперва подумал, что заблуждался насчет своей стойкости. Но затем пришел к выводу, что это ие так. Подаренные Вами строки — это не похвала, это шло от самого сердца, поэтому мне нет нужды стыдиться своего удовольствия.
Жизнь в моем возрасте не так-то проста, но весна прекрасна, как прекрасны и чувства.
Любящий Вас Фрейд».
Два адреса в честь Фрейда были подготовлены Академическим союзом медицинской психологии, обществом, образованным группой молодых врачей, в большинстве своем психиатров. Первый из них вручил Фрейду его старый друг Людвиг Бинсвангер, но основным событием стала речь Томаса Манна. Это был не просто адрес в честь обычного юбиляра. В то время атмосфера в Вене стала просто невыносимой: демонстрации и взрывы бомб случались практически ежедневно. Все чаще венцы задавались вопросами «Когда все это начнется?» и «Когда и куда нужно будет бежать?». Таким образом, адрес Томаса Манна оказался не только даром Фрейду, но панегириком в честь мощи человеческого духа, прав человека, торжества научного мировоззрения, прозвучав резким вызовом силам зла и безрассудства. Майн, которому отнюдь не часто доводилось произносить торжественные речи, оказался на высоте, и его чтение адреса произвело выдающееся впечатление. Каждый присутствующий был глубоко тронут услышанным; речь Манна подарила нам ощущение — столь необычное в те дни, — что еще не все потеряно.
Я очень сожалел, что Фрейд не мог тогда слышать это выступление. Несколько позже, когда представился подходящий момент, я подошел к Манну и объяснил ему причину отсутствия Фрейда. Я также спросил его, не согласился бы он прочесть эту речь Фрейду лично. Манн с радостью принял это предложение.
Эта встреча, состоявшаяся в летней резиденции Фрейда 14 июня 1936 г., произвела на меня незабываемое впечатление. Поскольку я сам предложил организовать эту встречу, то был приглашен на нее вместе со своей женой. Также присутствовала семья Фрейда и фрау Манн.
С заметным волнением Майн прочел речь, с которой в то время не раз выступал перед широкой аудиторией, разумеется, за пределами Германии. Фрейд, не любивший слушать публичные похвалы в свой адрес, на этот раз был глубоко растроган. (Вскоре он рассказал об этом Арнольду Цвейгу и Мари Бонапарт.) Для Фрейда речь Майна прозвучала как признание итога трудов его жизни, как подтверждение тому, что силы и время, потраченные им в годы клеветы и непонимания, не пропали даром и что действительно стоило жить так долго.
На торжественном приеме и после его окончания Фрейд и Манн долго и увлеченно беседовали, главным образом об Иосифе и Моисее (Манн тогда работал над тетралогией об Иосифе, а Фрейд был, разумеется, увлечен своим «Моисеем»). Фрейд и Манн во многом отличались друг от друга, в том числе и во взглядах. Тем не менее для Фрейда не было неожиданностью услышать столь проникновенные слова из уст литератора. После этой встречи он вновь и вновь говорил о Манне, повторяя свою мысль, что поэты каким-то образом интуитивно знают многое из того, к чему ему самому удалось прийти лишь в результате тяжкого труда1.
Фрейд не питал иллюзий, что психоанализ завоевал общее признание. Он всецело понимал, как следует из его писем, что Университет Вены и министр образования поздравили его с 80-летием лишь по обязанности. 31 мая 1936 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Министр народного просвещения поздравил меня по-офици-алыюму вежливо, а потом газетам под страхом конфискации запретили публично сообщать об этом проявлении симпатии. К тому же многие статьи местных и иностранных газет весьма недвусмысленно выразили свою ненависть ко мне. Можно с удовлетворением признать, что искренность еще не совсем исчезла из нашего мира.
Что касается меня, то эта дата, естественно, не воспринимается как переломная: я тот же, что был до сих пор».
В другом письме (17 июня 1936 г.) Арнольду Цвейгу Фрейд выразил свое удовлетворение тем, что тот отказался от идеи написать его биографию. Он также отверг предложение писать автобиографию самому, добавив: «Я прекрасно сознаю исключительность своего новаторства». В этом же письме Фрейд упомянул и о своем новом «критическом» возрасте — возрасте, в котором оборвалась жизнь его отца и сводного брата. Он вспомнил о нем впервые в 1915 г., когда было написано письмо к Абрахаму («И мой отец, и сводный брат дожили до 81 года, так что мои перспективы мрачны»).
Важно отметить, что теперь разговоры Фрейда о «предельных сроках» больше не проистекали из его навязчивой суеверной идеи или не вполне осознанного конфликта. Их возникновение уже не объяснялось и чувством вины человека, продолжавшего жить и после смерти своего отца и брата. Скорее здесь сказалась борьба между его жаждой лсизни и желанием «не пережить себя», как он некогда выразился в одном из своих писем к Флиссу в связи со смертью хирурга Бильрота. Сходные мысли Фрейд выразил и 18 мая 1936 г. в письме к Стефану Цвейгу:
«Прекрасный адрес, составленный Вами и Томасом Манном, и венская речь Майна — это те два события, которые примирили меня с тем, что я дожил до такой старости. Однако, несмотря на то, что я очень счастлив в своем доме, с моей женой и детьми... тем не менее я никогда не смогу смириться с ущербностью и беспомощностью старческого возраста и смотрю в будущее со страстной надеждой перейти в небытие. Как бы то ни было, мне все равно не удастся оградить моих любимых от боли разлуки».
Позже он повторил эти мысли еще выразительнее. Отсюда понятно то исключительное самообладание, с которым Фрейд встретил новую атаку своей болезни, заявившей о себе вскоре после того, как он отослал письмо Стефану Цвейгу.