Жизнь Зигмунда Фрейда

Письмо от 25 февраля к Арнольду Цвейгу во многих отношениях является более показательным:
«Дорогой господин Арнольд.
Не прекращайте работать над «Воспитанием под Верденом»1. Вложите в нее весь сарказм и все те чувства, которые вызвали у Вас жестокость и надменность этого времени, поскольку, во-первых, я сам сгораю от нетерпения прочесть эту книгу — предпочтительно в тенистом саду, с Вульфом и Джофи [волкодав и чау-чау Фрейда] на лужайке рядом со мной — и не знаю, сколько времени у меня еще осталось. А во-вторых, потому, что мне кажется, что возможные читатели Вашей книги уже перенесли свое внимание с событий той войны на ошеломляющие дела дней сегодняшних. Так что Вам следует поторопиться.
Наше состояние гражданской войны трудно назвать привлекательным. На улицу не выйдешь без документов, целый день нет электричества, маячит неприятная перспектива отключения воды. Сейчас все стихло, однако колоссальная напряженность сохраняется. Так больше продолжаться не может. Что-то должно произойти: либо придут нацисты, либо наши доморощенные фашисты возьмут власть, либо, как считают многие, ее подберет Отто фон Габсбург. В этой связи мне приходит в голову история под названием «Дама и тигр», довольно смутно сохранившаяся в моей памяти. В ней повествуется о несчастном узнике, оказавшемся в таких обстоятельствах, когда он вынужден был гадать: либо на него нападет зверь, либо появится дама, которая спасет его от смерти, выбрав своим мужем. Характерная особенность этой истории в том, что в ней не говорится, кто же в конце концов объявился: зверь или дама. Это может означать лишь то, что для узника оба исхода были равноценны, а потому не стоило и выделять особо один из них.
Вы справедливо считаете, что мы хотим остаться здесь, покорившись судьбе. В конце концов, куда ж мне идти при моей за-
1 Вторая большая повесть А. Цвейга на тему Первой мировой войны. Первой была «Спор об унтере Грише».
висимости и физической беспомощности? А ведь чужие страны всегда негостеприимны. Но если у пас действительно придет к власти правительство гитлеровского типа, тогда, разумеется, я должен буду уехать — все равно куда. Мое отношение к двум противоборствующим партиям [австрийские фашисты и гитлеровцы] могу выразить, лишь процитировав Шекспира: «Чума на оба ваших дома!» [«Ромео и Джульетта»].
То, что нацисты завладели Вашей библиотекой, мы переживаем очень болезненно. Мы с Анной надеемся, что сможем хотя бы отчасти компенсировать Вам эту потерю».
К этому письму требуется небольшой комментарий. В нем мы вновь видим прежнего Фрейда, не того, который после смерти Хейнеле заявил, что более не способен на новые привязанности! Стремление жить, бороться, любить было столь же сильным, как и прежде. Но при этом его никогда не оставляла тайная мысль: «Сколько у меня еще осталось времени?»
Два приведенных ниже письма к Арнольду Цвейгу также очень важны. Цвейг отправил Фрейду рукопись своей книги, которую назвал «Итог». В ней Фрейд нашел несколько ошибок, на которые указал в своем ответном письме от 3 апреля 1934 г.
«3 апреля 1934 г.
Дорогой господин Арнольд.
Старая история гласит: когда 10 000 [солдат] под предводительством Ксенофона после долгих скитаний по Малой Азии наконец достигли побережья, то, потрясенные увиденным, не могли сдержать восторженного крика: «Thalassa, Thalassa»1. На что стоящий неподалеку Ксенофон заметил: «Можно сказать и Thalatta».
Этой историей Фрейд хотел шутливо показать, как высокий полет эмоций может быть оборван сухим рациональным доводом. Он вспомнил о ней перед тем, как исправить некоторые ошибки, найденные им в рукописи Цвейга:
«На 232-й странице Вашего «Итога» исправьте, пожалуйста, слово «подсознательный» на «бессознательный», а на 234-й — написание фамилии Ференци.
Искреннейше Ваш,
Фрейд.
P. S. Да! Еще исправьте «Эдвард Джонс» на «Эрнест».
4 апреля 1934 г.
Постскриптум к моему вчерашнему письму. Сразу после того как я его отправил, понял, что сам допустил ошибку, написав «Thalassa» с двумя «1». Судя по всему, здесь [мной] допущена явная описка. Я очень быстро понял ее корни. Я был раздосадован мелкими ошибками, допущенными в Вашем эссе. Они всегда очень заметны в небольших рукописях.
Вместо того чтобы прямо указать на них, я повторил историю с Ксенофоиом. Я решил поступить именно так, поскольку считаю, что Вы, строго говоря, не виноваты в этих маленьких огрехах; корректировать текст Вам не так просто, как другим людям1. Что касается слова «подсознательный», то здесь, видимо, ошибся Ваш помощник, и я также не могу Вас за это упрекнуть. Следовательно, Вы должны были получить некую компенсацию. Я мог бы ее Вам предоставить, сам допустив ошибку, которую бы Вы заметили и в свою очередь довели до моего сведения. Именно так «Thallatta»2 и возникла, хотя я всегда гордился тем, что отлично помню все то, что касается Греции (хоровые песни Софокла, отрывки из Гомера).
Искренне Ваш,
Фрейд».
Это письмо любопытно по многим соображениям, однако я отмечу лишь некоторые из них. Фрейд поставил себе в вину симптоматическое действие («фрейдистскую промашку»), которое фактически не совершал. Однако в рамках этого самообвинения присутствовало действие другого типа: не описка, а «забывание». Фактически второе письмо также содержит «промашку», которую Фрейд не заметил, написав «Thallatta» вместо «Thallassa». Толкование Фрейдом ошибок, допущенных им и Цвейгом, свидетельствует о его крайней тактичности и нежелании своей критикой оскорбить чувства Цвейга. Возможно и то, что Фрейд, перепроверив свою память на древние высказывания, оказался смущен своей самоуверенностью. Остроумное применение изречения Ксе-нофона, внимательное чтение Фрейдом длинной рукописи, присланной ему Цвейгом, совершенно не согласуются с тем мнением, что из-за тяжелых физических страданий и пессимистического взгляда на окружающий мир Фрейд пал духом и больше не желал продолжать свою жизненную борьбу.

В ноябре, помимо своей обычной осенней простуды, он заболел также диффузным воспалением ротовой полости и синусов. Оно сопровождалось сильной болью в области сустава нижней челюсти и трудностями при жевании, разговоре и курении. Лечение ультразвуком принесло Фрейду некоторое облегчение.
В некоторых письмах Фрейда отразилось его настроение. 18 августа 1933 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Что со мной происходит? За последние три месяца я состарился больше, чем за три предшествовавших года. Все вокруг меня тоскливо, жара действует почти удушающе. Вокруг все больше сгущается разъедающая все основы злоба. Если бы можно было хоть что-то предпринять!..
Женщины в нашем доме держатся лучше. По сути, они наиболее устойчивы. Мужчины — по разумным биологическим соображениям — более уязвимы».
Насколько мне известно, до этого Фрейд никогда не высказывал эту мысль. Ее появление здесь, возможно, объясняется тем, что это письмо было написано Фрейдом в день рождения своей матери.
25 октября он писал:
«Я вновь могу работать, но больше не в состоянии лазить по лестницам, а потому стеснен в своих перемещениях по дому1. Думаю, что на этот раз я вполне могу рассчитывать на смерть от сердечного приступа. Исход не так уж плох. У меня коронарный тромбоз, однако я еще жив. Поскольку я сейчас не курю, едва ли смогу написать что-либо, кроме писем. Эта ситуация напоминает мне о том канторе — жить он будет, но петь уже не сможет».
7 декабря 1933 г. он пишет Мари Бонапарт:
«Сегодня день рождения Мартина. Здесь больше нет детей. И сам я уже давно пережил свои годы!..
Моя жизнь вновь ограничена четырьмя стенами дома. Сейчас невелика потеря, что я не могу выбираться на улицу; там холод и мерзость. Пишу ли я что-нибудь? Нет и не думаю, что буду. В день я выкуриваю одну маленькую, «успокоительную» сигару2.
От Буллита нет никаких известий3. Наша книга никогда не выйдет в свет».
8 январе 1934 г. некоторые участки кожи показались нам подозрительными. Учитывая предыдущий эпизод и то, что наблюдавшиеся поражения имели скорее воспалительный характер, мы не спешили готовить Фрейда к новой операции. Хотя Риго возражал против использования радиевой терапии в лечении воспалительного процесса, мы все же решили применить малую дозу радиации. Небольшой нарост на верхней губе также требовал к себе внимания. После нескольких попыток использовать рентгеновское облучение (под руководством доктора Эйслера) доктор Фюхс предложил использовать радий. В результате у Фрейда появился целый ряд отрицательных реакций: мигрень, носовое кровотечение, а временами даже легкая стенокардическая боль. Пихлер не особенно верил в связь между лечением радием и подобными проявлениями. Однако я доверял Фрейду, чувствовавшему, что некоторая связь все же есть, и предложил ему проконсультироваться у доктора Л. Шлосса, эксперта в области применения радия, который прежде обучался в Институте Кюри в Париже. Доктор Шлосс объяснил, что содержащийся в протезе металл может вызывать вторичную радиацию и, следовательно, приводить к более резкой реакции организма, чем мы ожидали. После этого радий применялся, лишь когда Фрейд стал пользоваться специально сконструированным протезом. Такая мера оказалась весьма действенной; болезненные симптомы заметно ослабли. Вопреки всем ожиданиям, радиотерапия благоприятно подействовала даже на маленькие наростоподобные поражения и папилломы. На этот раз мы смогли целый год обходиться без операции. Помимо временного «радиевого» протеза, был сделан еще один, поскольку старый, каза-няновский, уже не мог выполнять своих функций.
За это время общее состояние Фрейда улучшилось. Он регулярно получал инъекции мужского гормона. (Доступные в то время андрогенные экстракты уже были достаточно эффективными, однако еще не столь стандартизованными, как в наши дни.) Каков бы ни был их лечебный эффект, организм Фрейда реагировал на них достаточно хорошо.
Этот год оказался единственным из череды последних лет жизни Фрейда, когда нам удалось обойтись без очередной операции!
Два события 1934 г. отнюдь не могли способствовать какому бы то ни было оптимизму во взгляде на будущее Австрии. 14 февраля 1934 г., после того как социал-демократическая партия решила дать последний бой наступавшему по всем фронтам фашизму, вспыхнула гражданская война, ограничившаяся в основном территорией Вены. Борьба была упорной и кровавой, однако восстание жестоко подавили. После этого Австрия фактически перешла под управление администрации фашистского типа.
Фрейд вновь оказался перед необходимостью подумать об отъезде из страны, и на этот раз он впервые не исключил такую вероятность. Само по себе это можно считать доказательством некоторого подъема его жизненной энергии. Соответствующие перемены в его настрое выразились в трех письмах, написанных в течение недели:
19 февраля 1934 г. он писал Мари Бонапарт:
«Вновь хочу выразить Вам мою искреннюю признательность за Ваши повторные предложения. Несомненно, человеку крайне важно быть уверенным, что где-то на земле существует прекрасное место, где его с радостью готовы принимать, пока он будет искать для себя новый дом...
Будущее непредсказуемо... Если нацисты придут сюда и принесут с собой такое же беззаконие, которое воцарилось в Германии, тогда, конечно, придется уехать».
На следующий день он написал своему сыну Эрнсту, который тогда уже жил в Англии:
«Будущее сомнительно; нас ждет либо австрийский фашизм, либо свастика. В последнем случае мы вынуждены будем уехать».

Сходные чувства выражены и в его письме к Джонсу, ребенок которого появился на свет примерно в то же время, что мой:
«При всей непредсказуемости жизни можно только позавидовать родителям, чьи радости и надежды вскоре сосредоточатся на появившемся человечке, тогда как пожилой человек должен быть счастлив уже тогда, когда наступает приблизительное равновесие между неизбежно возникающей потребностью в вечном отдыхе и желанием подольше наслаждаться любовью и дружбой близких ему людей. Я думаю, что обнаружил, что стремление к вечному покою не есть нечто первичное1, но выражает потребность избавиться от присущего старости чувства ненужности, особенно остро обнаруживающего себя в ничтожнейших мелочах жизни».
11 мая 1933 г., через два дня после того, как было написано праздничное письмо к Мари'Бонапарт, газеты сообщили о показательном сожжении в Берлине книг, принадлежащих перу авторов-евреев и антифашистов. Церемония завершилась речью Геббельса, а сожжению книг каждого автора или группы авторов предшествовали специальные сопроводительные речи. Сожжение книг Фрейда было прокомментировано так: «Во имя величия человеческого духа я предаю огню сочинения некоего Зигмунда Фрейда за его разрушающую душу переоценку сексуальной жизни!» Одна из венских газет дала оценку произошедшему событию, и Мари Бонапарт сохранила копию этой статьи.
Сходное действо состоялось во Франкфурте, где всего тремя годами ранее Фрейд был удостоен премии Гёте. Редакторский комментарий газетного сообщения гласил: «В «Поэзии и правде» [биография Гёте] Гёте рассказывал о том, как на заре своей молодости впервые увидел сожжение книг. Однако даже в старости он не мог вспоминать об этом без содрогания. Ему не могло и присниться, что такое же варварство повторится через столетие после его смерти».
Таким образом, Фрейд оказался вынужден признать, что родина Гёте и Канта действительно готова шагнуть в пропасть.
6 июня 1933 г. Фрейд писал Мари Бонапарт:
«В моем письме я вряд ли смогу сообщить что-то новое. Нет ии настроения, ни тем, ни слушателей; слишком много тревог. Вы сами исчерпывающе описали политическую ситуацию. Мне кажется, что такого количества лжи и клеветы я не слышал даже во время войны. Этот мир становится огромной тюрьмой, а Германия в ней — самая худшая камера...
[С тех пор как я] уже более не имею жизненных сил, мне кажется, что весь мир обречен на разрушение. Мысль о том, что Вы все еще живете как на благословенном острове, делает меня счастливым».
Медицинские аспекты этого года были зафиксированы в моих записях следующим образом:
16 мая прошла еще одна электрокоагуляция. Лето нельзя было назвать удачным. Было очень жарко, Фрейд неважно переносил такую погоду, временами наблюдались легкие стенокардические симптомы; беспокоило образование корок на ране, сильные боли.
5 сентября Пихлер снова выполнил небольшую электрокоагуляцию. После возвращения в свой летний дом, находившийся невдалеке от моего, Фрейд испытал легкий шок с тахикардией и слабыми болями в области сердца. Произошедшее походило на коронарную недостаточность, возможно, спровоцированную местной анестезией.
Фрейд довольно быстро восстановился от шока. Пульс и кровяное давление в тот вечер были в норме. Через несколько дней у него появилась небольшая температура и обнаружилась незначительная закупорка бронхов. Поскольку лабораторные тесты и электрокардиограммы не подтвердили диагноз коронарного тромбоза, я не стал настаивать на постельном режиме1. Пихлер согласился, что в будущем нам следует воздерживаться от использования адреналина. Это означало, что и без того не слишком эффективная (из-за обширной рубцовой ткани) анестезия должна была стать еще менее действенной. В результате мы решили еще более внимательно, насколько это было возможно, чем раньше, следить за любыми подозрительными участками во рту Фрейда, чтобы откладывать проведение новой операции на возможно более отдаленное время.
Во время этих событий Фрейд неоднократно — хотя и довольно неохотно — обсуждал свою историю болезни сердца прошлых лет. Он упоминал о сходстве испытанных им симптомов с тем, что мог наблюдать в прежние годы, говоря о «галопирующем сердце», легкой боли и гиперчувствительности к никотину. Он спрашивал меня, как мог он оказаться в состоянии вести такой активный образ жизни и полностью забыть о всех своих проблемах с сердцем в более поздние годы, если между 30 и 40 годами действительно имел какое-то сердечное заболевание. Также он сопоставлял свои недавние симптомы со стеиокардическими болями 1926 г.
После этого случая Фрейд несколько недель воздерживался от курения. Его сердце и кровяное давление оставались в норме. Состояние его рта стало получше, однако вынужденный отказ от курения был для него очень мучителен. Когда Фрейд снова приступил к работе, в конце концов опять начал курить.

Фрейд вступил в «возраст патриарха». Празднуя это событие, он обратился к своим «сыновьям» и напомнил им, что с этих пор им следует полагаться лишь на самих себя. (На самом деле на следующий день после празднования Фрейд провел семь с половиной часов на конференциях и в дискуссиях с собравшимися отовсюду аналитиками!) Несмотря па сделанное заявление, Фрейд не только продолжал активно интересоваться развитием психоанализа как науки, но при этом и все его «сыновья» продолжали советоваться с ним и обращались за помощью по научным, организационным и даже личным вопросам.
Это обращение Фрейда возвестило о переменах в его основных интересах. После написания своего блестящего эссе «Вопрос работы прихоапализа», в котором он сумел наиболее четко и совершенно понятно представить контуры психоанализа, Фрейд неоднократно говорил об этих переменах. В постскриптуме к «Вопросу работы психоанализа» он писал:
«По прошествии сорок одного года медицинской деятельности я, наконец, понял, что никогда не был врачом в подлинном смысле этого слова. Я стал врачом лишь потому, что вынужден был свернуть с моего основного пути. Успехом моей жизни я обязан тому, что после долгих скитаний вновь смог вернуться на свою тропу. Я не помню в моем раннем детстве какого-либо стремления помочь страждущему человечеству. Моя врожденная садистская наклонность не была слишком сильной, так что я не испытывал потребности как-либо ее развивать. Я никогда не стремился и «поиграть в доктора»; мое детское любопытство, очевидно, избирало другие пути. В молодости я чувствовал непреодолимое желание разобраться в загадках мира, в котором мы живем, и по возможности даже внести некоторый вклад в их решение» [Курсив мой. — М. Ш.].
В постскриптуме от 1935 г. к своему «Автобиографическому исследованию» Фрейд говорил:
«Две темы проходят через эту работу, повествующую о моей жизни и об истории психоанализа. Они теснейшим образом переплетены. «Автобиографическое исследование» показывает, как психоанализ стал смыслом моей жизни. Кроме того, оно исходит из вполне оправданных предположений, что, помимо моих научных занятий, ничто другое в моей личной жизни не заслуживает такого внимания.
Незадолго до того, как я стал писать «Автобиографическое исследование», появилось ощущение, что из-за рецидива злокачественной опухоли моя жизнь вскоре завершится. Однако в 1923 г. меня спасло искусство хирургов, и я мог продолжать жить и работать, хотя уже никогда не мог похвалиться здоровьем и отменным самочувствием. За десятилетие, прошедшее с тех пор, я ни разу не прекращал своей аналитической работы и не переставал писать... Но сам я вижу, что произошли существенные перемены. Нити, которые переплелись друг с другом в моем развитии, начали отделяться одна от другой; интересы, возникшие позднее, отошли на задний план, а на первое место вышли более ранние, первоначальные. Хотя за этот десяток лет мною была проделана важная часть аналитической работы, например пересмотрена проблема тревоги в «Торможениях, симптомах и тревоге». Годом позже мне удалось предложить простое объяснение сексуального «фетишизма»... Тем не менее нужно сказать, что с тех пор, как я выдвинул гипотезу о существовании двух типов влечений (Эрос и влечение к смерти) и предложил проводить различие между «Я», «Сверх-Я» и «Оно» (1923), я больше не вносил существенного вклада в психоанализ. То, что я написал позже, могло бы без потерь остаться и ненаписанным. Это связано с произошедшими во мне коренными переменами, с некоторой стадией обратного развития, если можно так выразиться. После того как всю жизнь я посвятил естественным наукам, медицине и психотерапии, мой интерес обратился к тем культурным проблемам, которые когда-то вряд ли бы захватили пробудившегося к размышлению юношу».
Так Фрейд описывал свое внутреннее развитие, в рамках которого возникли такие его работы, как «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой».
В его повседневной жизни, омраченной постоянными попытками подобрать, наконец, удовлетворительный протез, не произошло никаких существенных перемен. В дневнике Пихлера за 1927 г. содержится 77 записей (включая сведения об одном хирургическом вмешательстве и электрокоагуляции маленькой лейкоплакии). Новое «осложнение» проистекало из распоряжения правительства об ограничении товарооборота: в Австрию было запрещено импортировать сигары, притом что австрийские сигары были довольно плохи. В этих условиях неутомимому паладину Эйтингтону пришлось искать новые источники поставок сигар в Германии и новые способы доставить их в Австрию.
Следующее письмо рассказывает именно об этом периоде:
«...Во-вторых, я хочу поблагодарить Вас за те великолепные сигары, которые Вы мне прислали. Лишь как-то очень давно мне доводилось курить нечто столь же восхитительное. И поскольку у меня нет намерения отказываться от этого источника удовольствия на оставшиеся мне годы жизни, я прошу Вас использовать любую возможность пополнить мои припасы.
...Появление нового протеза вновь и вновь откладывается, и нет никаких гарантий, что он будет лучше прежнего, а пока я чувствую себя чрезвычайно неудобно».

Фрейд написал краткий некролог об Абрахаме, предназначенный для первого в 1926 г. номера «Internationale Zeitschrift». Когда он обнаружил, что в последующем номере предполагалось осветить его предстоящее семидесятилетие, он написал редактору журнала Шандору Радо весьма характерное письмо, в котором просил его отложить публикацию статьи о предстоящих торжествах на более поздний срок, а ближайший номер посвятить воспоминаниям об Абрахаме, которые Радо планировал опубликовать в конце года:
«Нельзя предаваться торжествам, пока не исполнен печальный долг».
Письмо Фрейда к Джонсу, написанное в связи со смертью Абрахама, проясняет один из мотивов, согласно которому Фрейд считал своей обязанностью продолжать жить и бороться: дело его жизни не должно быть оставлено. Другим мотивом выступала необходимость продолжать обеспечивать свою большую семью, к которой он относил не только своих детей и внуков, но и своих сестер и их потомство.
В 1926 г., когда Фрейду исполнилось 70 лет, его внутренняя борьба усилилась. В попытке проанализировать то, что Фрейд называл непрерывным потоком болезненных ощущений, я обратился к записям Пихлера за 1926 г. — «обычный» год, не отягощенный серьезными хирургическими процедурами и сопровождавшийся лишь непрекращающимися попытками достичь хоть какого-то более-менее комфортного состояния. В том году Фрейд 48 раз посещал своего врача, перенес биопсию, два прижигания и постоянно экспериментировал с тремя разными протезами. Все это сочеталось с попытками сохранить оставшиеся зубы.
В третью неделю февраля 1926 г. была опубликована статья «Торможения, симптомы и тревога», в которой Фрейд сформулировал концепцию «сигнальной тревоги» как непосредственного отклика на сознательное или бессознательное знание об опасности. В ту же педелю промелькнул новый «сигнал опасности» для Фрейда. Несколько раз после усиленных физических нагрузок он чувствовал стенокардическую боль (не сопровождавшуюся тревогой и, в отличие от приступов 1894 г., без одышки). Кардиолог Людвиг Браун, друг Фрейда, диагностировал у него стенокардию и рекомендовал полный покой.
В то время Фрейд имел основания надеяться, что в ближайшем будущем ему удастся избежать рецидивов рака2. Рак всегда оставался для него главной угрозой будущего, тогда как сердечные боли означали более непосредственную опасность. Поэтому он был готов, по крайней мере временно, воздерживаться от курения. После некоторых колебаний он также согласился провести несколько недель в «Санаториуме», дорогом частном госпитале, расположенном в одном из отдаленных уголков Вены.
Написанное 10 марта 1926 г. большое письмо к Эйтингтону отразило реакцию Фрейда на эту новую опасность и его нежелание участвовать в различных торжествах, планировавшихся в честь его 70-летия.
Поскольку большая часть этого письма была процитирована Джонсом, я сошлюсь лишь на некоторые наиболее существенные моменты.
«[Фрейд предполагал встретиться с комитетом по случаю своего дня рождения в особенности потому, что эта встреча могла оказаться последней.] Я говорю это, не сетуя на судьбу и ничуть не стремясь уйти в отставку, но как о естественном факте. Хотя я знаю, как трудно убедить людей в подобном взгляде на вещи.
[Затем он поведал Эйтингтону о своем миокардите3.] Количество моих телесных недугов заставляет задуматься о том, сколь долго я еще смогу продолжать свою профессиональную деятельность, особенно если откажусь от спасительной привычки курить, что приведет к значительному снижению моих интеллектуальных способностей... Единственное, чего я действительно боюсь, — это инвалидности, которая лишит меня возможности работать...
[Он бесстрастно констатировал, что] болезнь сердца открывает перспективу исхода не слишком затянутого и не слишком жалкого... Не думайте, что я попросту нахожусь в депрессии. Я считаю своим успехом сохранение ясности суждений во всех обстоятельствах, в противовес бедному Абрахаму, который позволил себе обманываться!»
Последнее предложение демонстрирует свойственное Фрейду отношение к опасности. Оно также иллюстрирует, сколь серьезным было его стремление к обладанию полным знанием, сколь бы горьким оно ни было. В этой связи вспоминается заключительное примечание из его письма 1910 г. к Пфистеру: «Словами короля Макбета: давайте погибнем на поле боя».
Двумя неделями позже самочувствие Фрейда улучшилось, и 28 марта 1926 г. он писал Эйтингтону:
«Теперь, когда я начал писать о наиболее интимных вещах, вижу, что должен сообщить Вам о том, что пребывание на моей «Ривьере» в значительной мере способствовало улучшению моего внешнего вида, веса и самочувствия. Неприятные ощущения в области сердца полностью не исчезли, но сохранились до минимума. Теперь я без болей могу совершать длительные прогулки и склонен считать тогдашнее мое состояние временным, в чем меня пытается убедить и мой искусный врач Браун. За сим, как это повсеместно и бывает, мои «волнения» также отошли на второй план».
В то время Фрейд начал писать Мари Бонапарт. В 1925 г. она решила пройти анализ у Фрейда, и он принял ее в качестве пациентки. Со временем она сама стала аналитиком и его верным другом. Фрейд поддерживал переписку с ней до конца своей жизни. Из его писем к ней среди прочего мы узнаем и подробности его приступов болезни, о борьбе с искушением курить превосходные сигары, которые она ему присылала, и т. д.
Из «Санаториума» Фрейд возвратился домой в начале апреля 1926 г. Он все еще работал по облегченному графику, однако симптомы болезни сердца теперь исчезли. Письмо к Мари Бонапарт, написанное 27 апреля, всего за девять дней до пугающего 70-летнего юбилея, ясно свидетельствует о сохранении восприимчивости Фрейда к прекрасному, особенно к красоте природы. Он писал:
«Я должен продолжать мои утренние прогулки по венским рощам и нахожу их поистине прекрасными. Какая жалость, что мне пришлось стать старым и больным, прежде чем сделать это открытие. И какое счастье, что Вам не требуется столько же времени, чтобы благодаря Вашему саду2 суметь почувствовать все эти прелести.
Кстати, Вы знакомы с той славной маленькой поэмой нашего Уланда? В ней как нельзя лучше передано дыхание весны. Боюсь, что она не совсем точно сохранилась в моей памяти, но для Вас попытаюсь ее процитировать:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще; Цветенью нет конца, И зелен даже самый дальний уголок. Забудь же ныне все свои страданья, Все переменится теперь.
Я все еще очень активен».
Как мы увидим, десятью годами позже в письме к Арнольду Цвейгу Фрейд процитировал эту же самую поэму, однако уже без оптимистичного окончания.
Тон этого письма подчеркивает, что Фрейд по-прежнему находил в себе силы жить и «наслаждаться всеми мелочами жизни» даже при его состоянии здоровья.

Последний отрывок процитированного письма отсылает нас к его статье «Торможения, симптомы и тревога», в которой Фрейд развил многие из своих основных концепций, касавшихся роли тревоги в нормальном и аномальном развитии. Композиция этой статьи обнаруживает скрытые за ней переживания: «У меня все еще осталась важная работа, которую нужно доделать, но я должен торопиться. Я должен сражаться с непреклонным Хроносом, должен успеть осуществить мой замысел до того, как «насыщенность звучания» совсем исчезнет».
Те, кто обвиняет Фрейда в догматизме и неспособности пересматривать свои позиции, наверное, никогда не читали эту работу или же не пытались ее понять. Вспомним объяснение Фрейдом страха смерти, которое он рассматривал как страх «Я» оказаться покинутым защищающим «Сверх-Я». Письмо Фрейда указывает, что он сам сумел преодолеть этот страх. Остался лишь вопрос, с которым, как и все мы, Фрейд обращался к Л нанке: «Зачем все это требуется от меня?» В грядущие годы этому вопросу было суждено прозвучать еще не единожды.
Прочие письма показывают, сколь велика была степень готовности Фрейда снова целиком открываться миру и «наслаждаться жизнью» всякий раз, когда терзавшие его болезненные ощущения стихали или, по крайней мере, на время ослабевали.
Перед тем как Фрейд отправился в 1925 г. на летний отдых, Пихлер сделал ему прижигание очень болезненной области, которое после острой первоначальной реакции организма принесло значительное облегчение. Впервые с момента операции Фрейду удалось насладиться достаточно долгим периодом относительно хорошего самочувствия. Когда в письме к Абрахаму от 9 июня он описывал свое состояние, то еще не знал, что тот поражен болезнью, которая через несколько месяцев сведет его в могилу. Письмо Абрахама (написанное 7 июня), в котором тот сообщал Фрейду о своем состоянии здоровья, по-видимому, 21 июля 1925 г. еще не дошло.
«Те энергичные меры, которые мой доктор предпринял на прощание три недели назад, основательно улучшили мое положение. Все болезненные ощущения исчезли, остались лишь затрудненная речь и непрекращающийся насморк. Так что жизнь вполне сносна, однако на фоне такого отвыкания1 что же определит устойчивый вкус к работе?

Теперь шесть месяцев отделяют меня от операции. Мой хирург позволил мне летом отправиться в дальнее путешествие, отчего мне следовало бы ощущать себя в известной безопасности. Если, конечно, такое слово вообще уместно, принимая во внимание пресловутое «нет уверенности в завтрашнем дне»\ что касается каждого из нас. Однако это не произвело на меня положительного эффекта, отчасти, возможно, потому, что мой протез справляется со своей задачей весьма посредственно. Мы ожидали от него большего, однако надежды не оправдались.
Шесть часов психоанализа в сутки — это все, что я могу позволить себе, утратив свою былую работоспособность. При этом мне особенно тяжело дается общение с людьми. (Разумеется, Ромену Роллану, сообщившему о своем послезавтрашнем визите, я отказать не смогу...)
Ну вот я и поделился тем, что у меня на душе; ведь, похоже, мы не сможем устроить нашу встречу. Сколь многим приходится жертвовать! И вместо этого на человека обрушиваются почести, значение которых вряд ли удастся оценить чересчур высоко».
Написанное Абрахаму 22 августа 1924 г. письмо уместно привести здесь по несколько иным соображениям: Абрахам был не только наиболее талантливым клиницистом-психоаналитиком, но и автором многих статей в этой области. Некоторые из них до сих пор считаются классическими. Также он интересовался и тем, что в наше время мы бы назвали прикладным психоанализом: например, значением мифов и т. д. На этот раз Абрахам заинтересовался значением цифры 7, которое ей приписывалось в древних мифах и суевериях многих античных культур. Этот вопрос он обсуждал в ходе своего августовского (1924) посещения Фрейда, в их последнюю встречу.
Очень возможно, что Абрахам поддерживал частые деловые контакты с Флиссом, который годом позже пытался излечить его от смертельной болезни. Соответственно интерес Абрахама к цифре 7 мог быть вызван — что, видимо, и подразумевается в письме Фрейда (22 августа 1924 г.) — флиссовской «игрой чисел».
«Дорогой друг.
К вопросу о 7
Предлагаю в Ваше распоряжение мысль, об истинном значении которой я не могу судить в силу своего невежества в подобных вещах.
Возможно, цифра 7 была наделена особым значением в ту пору, когда люди считали по шестеркам. В этом случае цифра 7 не была бы последней в такой серии из шести, но была бы первой во второй серии, и, как все первое, она должна была выступить объек-
1 Последняя строка известной поэмы Лоренцо ди Медичи (1449—1492).
том табу. С этим суждением совпадает и тот факт, что число, открывающее третью серию из шести, то есть 13, считается самым несчастливым из всех чисел.
Когда-то в Ассирии настороженно относились к числу 19, которое увязывалось с продолжительностью месяца. При этом 30 + 19 = 49, или 7x7. Однако число 19 = 13 + б — это еще и число, начинающее четвертую серию из шести.
Кроме того, можно обратить внимание на то, сколь большое количество простых чисел начинает эти серии:
1
7
13
19
25 — исключение, но за ним идет
31
37
43
49, которое вновь 7x7
Невероятнейшие вещи можно проделывать с числами, так что будьте осторожны.
С совершенным почтением,
Фрейд».
Обратите внимание на предостережение в конце!
Научное любопытство Фрейда оставалось таким же острым, как и раньше. Он был по-прежнему «novarum rerum cupidus» (страстно жаждущим нового).
Последнее письмо от 1924 г., которое будет здесь процитировано, было написано Эйтингтону 2 августа из Земмеринга, где Фрейд проводил лето:
«Буду рад видеть Вас и Вашу жену, если она тоже пожелает приехать. Мне здесь очень хорошо, чувствую себя отдохнувшим и больше не сторонюсь людей. Однако не рассчитывайте увидеть меня «без симптомов»1. Возможно ли такое для меня вообще? Чтобы есть, пить и говорить, я все еще вынужден предпринимать ощутимые усилия. Существует большое количество обманчивых ощущений, которые изменяют свою локализацию и качество до такой степени, что это дает достаточную почву для смутной тревоги. При этом они столь малоприятны, что отвлекают меня поневоле от повседневных событий. Таким образом, было бы лучше всего, если бы Вы больше никогда не спрашивали меня о здоровье. Я бы сам не преминул сообщить Вам о важных переменах, однако они вряд ли произойдут в ближайшие недели».
Здесь мы сталкиваемся с одним из тех немногих случаев, когда Фрейд позволил себе открыто выразить в письме сильное беспокойство и озабоченность своим физическим состоянием.

Основное отличие — можно даже сказать преимущество — этой формулировки от других, представленных в «Я и Оно» и «Экономической проблеме мазохизма», в том, что ощущение нелюбви, покинутости не уравнивается со страхом смерти. Смерть представлена как одна из многих опасных ситуаций, с которыми мы постоянно встречаемся в нашей жизни.
Между тем Фрейд здесь вернулся к своему раннему утверждению о том, что бессознательное не содержит ничего общего с идеей уничтожения жизни.
Суть данной формулировки видится в том, что все эти мета-психологические объяснения могут быть отнесены только к невротической тревоге, означающей не болезненное усиление у невротиков реалистичной тревоги, а тревожность, базирующуюся на бессознательных конфликтах раннего детства.
Однако, если даже верно утверждение, что «смерть есть абстрактное понятие отрицательного содержания, не имеющее никаких связей со сферой бессознательного», разве нельзя сказать, что и нечто, не имеющее подобных связей, может стать предметом опасности, который вызовет у «Я» тревогу? Должно ли метапсихологическое объяснение Фрейда ограничиваться лишь невротической тревогой? Иерархическое развитие концепции опасности зависит не только от развития инстинктов, но и от развития самого «Я». Фрейд подразумевал, что каждому типу тревоги должны соответствовать определенные прототипы. Вдобавок может измениться само существо опасности, вызывающее у «Я» тревогу. Представляемый образ смерти, несомненно, лучше всего приспособлен к тому, чтобы быть связанным со всеми предшествовавшими травмирующими ситуациями. Присущее всем людям постоянное отталкивание от смерти, похоже, говорит в пользу этого предположения. После смерти любимых нами людей, особенно наших ровесников, смерть становится ближе к нам и чувство отторжения ее усиливается. Сверх того, всякий раз, когда мы действительно видим гибель человека и наблюдаем страшный переход существа от жизни к смерти или даже когда присутствуем на похоронах, смерть становится для нас еще реальнее. Как Фрейд высказался в «Мыслях о времени войны и смерти», «все люди действительно умирают, каждый в свой черед».
То, что Фрейд назвал ядром ситуации опасности, есть ощущение беспомощности. Это несомненно относится и к нашему воззрению на смерть. Само непонимание какого-либо факта усили-вет наше чувство беззащитности до крайних пределов.
Лишь в последнем предложении процитированного выше отрывка из «Торможения, симптомов и тревоги» Фрейд представил более простое объяснение страха смерти как реакции на ситуацию опасности, в которой нельзя спастись от воздействия силы судьбы. Эти силы у Фрейда обычно носили имя Ананке. Здесь же этим термином обозначалось «защищающее «Сверх-Я». Фрейд, должно быть, подразумевал, что одна часть «Сверх-Я» — преемница родителя-защитника — гарантирует «Я» возможность бессмертия, иллюзию, за разрушение которой он стал ратовать в самое ближайшее время.

Отделенная от теории влечения к смерти, концепция инстинкта разрушения, или, как его чаще называют, инстинкта агрессии, — неотъемлемая часть психоанализа, психологии человека и животных, социологии, криминологии и многих других научных сфер. В равной мере существенны понятия «агрессии, направленной вовне», и агрессии, направленной на себя». При изучении преступлений, самоубийств или психосоматических расстройств обойтись без них порой невозможно. Столь же плодотворным оказалось обсуждение Фрейдом «морального мазохизма», способствовавшее пониманию нами многих нерешенных вопросов человеческого поведения.
Следующая работа этого периода, в которой Фрейд подробно обсуждал страх смерти, — «Торможения, симптомы и тревога». Среди множества важных аспектов этой статьи можно отметить разграничение аффективной реакции тревоги в ее различных проявлениях и способствующей ей причины — ситуации опасности. Далее Фрейд сформулировал иерархию опасных ситуаций, следующих направлениям человеческого развития. В «Торможениях, симптомах и тревоге» теория влечения к смерти фигурировала в основном в терминах агрессивного влечения. Страх же смерти в основном рассматривался в терминах концепции опасности и с позиций происхождения неврозов.
«Если тревога является реакцией «Я» на опасность, то может появиться соблазн рассматривать травматические неврозы, которые так часто возникают у человека, пережившего смертельную опасность как прямое следствие страха смерти (или страха за жизнь), не принимая во внимание проблему кастрации и зависимость «Я» от других психических инстанций. Многие из тех, кто изучал травматические неврозы последней войны, склонны придерживаться именно этой точки зрения. Они торжественно заявили о том, что появилось, наконец, доказательство тому, будто угроза инстинкту самосохранения сама по себе способна спровоцировать невроз, и при этом можно не принимать в расчет ни сложные гипотезы психоанализа, ни роль сексуальных факторов... Учитывая все то, что нам известно о структуре относительно простых неврозов, возникающих в повседневной жизни, кажется маловероятным, что невроз может возникнуть лишь при наличии объективной опасности, без какого бы то ни было участия глубинных слоев психического аппарата. Но в бессознательном, похоже, отсутствует что-либо, что могло бы дать опору нашим представлениям об уничтожении жизни. Кастрация может быть условно представлена с опорой на обычный опыт отделения испражнений от тела или отлучения от груди кормящей матери. Но ничего, напоминающего смерть, в повседневном опыте никогда не происходит; после обмороков никаких заметных следов в памяти не сохраняется. Я поэтому склонен придерживаться мнения, что страх смерти должен рассматриваться как нечто аналогичное страху кастрации и что ситуация, на которую «Я» соответствующим образом реагирует, заключается в том, что «Я» чувствует себя покинутым своим защитником — «Сверх-Я», то есть силами судьбы, — и с этим наступает конец уверенности в собственной безопасности».

В «Экономической проблеме мазохизма» Фрейд лишь вкратце упоминает о страхе смерти.
«К образам родителей примыкают также влияния учителей, авторитетных лиц и общественно признанных героев, избранных самим человеком образцами для подражания. Последняя фигура этого ряда — темная сила Судьбы, которую лишь очень немногие из людей способны постичь как безличную. Когда у голландского поэта Мультатули1 мойры греков заменяет священная чета [Разум-Необходимость], против этого мало что можно возразить; но все, кто передает управление миром Провидению, Богу или Природе, вызывают подозрение в том, что они все еще мифологически воспринимают эти безличные силы как родителей и полагают себя связанными с ними либидинозными узами. В «Я и Оно»... я сделал попытку вывести из подобного постижения судьбы также и испытываемый людьми страх перед смертью. Освободиться от него — задача весьма нелегкая».
Страх смерти, таким образом, оказывается тесно связан с теми трудностями, которые сопутствуют замене человеком персонифицированной Судьбы безличными Разумом и Необходимостью. Фрейд уже утверждал в 1922 г., в письме к Пфистеру, что лишь в преклонном возрасте человек обращается к этой «неумолимой паре».
Формулировки Фрейда, касающиеся страха смерти в «Я и Оно» и «Экономической проблеме мазохизма», содержат много неясностей. Особенно это касается тех фрагментов, где Фрейд больше, чем это обычно было ему свойственно, пользовался антропоморфными метафорами. Использовав в качестве примера меланхолию, Фрейд утверждал, что страх смерти возникает, если «Я» «отказывается от себя» и «позволяет себе умереть», когда оно ощущает нелюбовь или даже ненависть со стороны «Сверх-Я» и чувство беззащитности перед лицом внешних и внутренних опасностей. Отчасти эти мысли напоминают рассуждения Фрейда в «Печали и меланхолии». Но такое состояние «Я» может служить объяснением недостаточной воли к жизни, фатализма и даже суицида в случаях тяжелой депрессии. Оно не объясняет страха смерти, кроме как в терминах дуалистической теории влечений, утверждающей, что «Я», когда либидо ослабевает, «чувствует» себя беззащитным против влечения к смерти.
Этот пример показывает большую важность концепции иерархии опасностей, представленной в «Торможениях, симптомах и тревоге», для нашего понимания всех ситуаций, в которых возникает тревога1 (страх смерти является лишь одним примером). Другая формулировка, которая также делает ненужным введение концепции влечения к смерти: «Я» испытывает чувство опасности, когда оказывается перед лицом непомерных внешних угроз и становится мишенью «ненависти», «нелюбви», «пренебрежения» объектов своей любви или их «внутренних представителей» в «Сверх-Я». Также воспринимается опасной реакция «разрешения себе умереть», которое на деле может вызвать желание умереть. Желание смерти станет тогда одним из источников страха смерти.