Жизнь Зигмунда Фрейда

В свете сопутствующих примеров подобное утверждение указывает на то, что это исследование также являлось частью непрекращавшейся борьбы Фрейда за обретение превосходства над пугающими явлениями, особенно теми, которые были связаны с проблемой смерти.
Мы видели в эссе «Жуткое», как Фрейд соотносил предрассудок о своей смерти, которую он ждал в возрасте 62 лет, с принуждением к повторению и возникающим в результате «демоническим» эффектом. Ранее обсуждая этот симптом, как он был представлен в письме Фрейда к Юнгу от 16 апреля 1909 г., я показал, в какой мере этот навязчивый предрассудок представлял собой комплексное компромиссное образование. Он был связан с крайне двойственным отношением Фрейда к Флиссу. Такое отношение он представил в «По ту сторону принципа удовольствия», когда говорил о явлении перенесения. Также он был связан со сновидениями об инъекции Ирме и «поп vixit» и стоявшими за ними впечатлениями дня, проясненными благодаря материалам переписки с Флис-сом. Те, в свою очередь, восходили к его детским конфликтам, обусловленным смертью младшего брата Юлиуса. Я показывал, что Фрейд сам связывал свои конфликты, сопряженные с именем Флисса, с детскими переживаниями в своем анализе мюнхенского обморока, произошедшего с ним в 1912 г.
Однако имеются и другие факты, относящиеся к детскому соперничеству Фрейда. В 1917 г. Фрейд написал статью «Детские воспоминания из «Поэзии и правды» (название автобиографии Гёте), где истолковал воспоминания Гёте о раннем детстве, в частности «озорную выходку, когда тот переколотил солидную часть семейного сервиза», как прикрывающее воспоминание о детском соперничестве Гёте. Фрейд никогда не говорил о какой бы то ни было автобиографической значимости этой статьи. Однако наличие здесь такого аспекта сомнений не вызывает, и я уверен, что Фрейд полностью это сознавал.
Гёте родился 28 августа 1749 г., его сестра Корнелия — примерно через пятнадцать месяцев (приблизительно такая же разница была между Фрейдом и Юлиусом). Следующие четверо детей в семье Гёте умерли в детстве. Брат Гёте родился, когда ему было три года, а умер, когда Гёте исполнилось девять с половиной лет. Из биографических сведений, предоставленных Бетти-ной Брентаио, Фрейд ссылался на тот факт, что Гёте «не проливал слез из-за смерти своего младшего брата». В статье Фрейда мы находим следующий фрагмент:
«Самая старшая из младших сестер Гёте, Корнелия Фредерика Кристиана, родилась 7 декабря 1750 г., когда ему было 15 месяцев. Такая несущественная разница в возрасте практически исключает возможность того, что она могла стать для него объектом ревности. Известно, что дети никогда не проявляют особой ревности к тем братьям и сестрам, с существованием которых они, по пробуждении страстей, сталкиваются уже как со свершившимся фактом, а направляют свою враждебность на «новичков». Значит, конфликт ревности отсутствовал и в случае с Гёте, который был слишком мал к моменту рождения Корнелии».
Фрейд был старшим ребенком в семье, родившимся от третьей жены отца, Амалии. Следом родился Юлиус, умерший в возрасте восьми месяцев, потом Анна, родившаяся 31 декабря 1858 г., когда Фрейду было около двух лет и восьми месяцев. Беременность матери и события, относящиеся ко времени рождения Анны, оказались в центре внимание его наиболее искусной реконструкции времен самоанализа, о которой мы узнали из его переписки с Флиссом, «Толкования сновидений» и «Психопатологии обыденной жизни». Как и Гёте, Фрейд проявил к «новичкам» величайшую враждебность. Анна так и осталась самой нелюбимой из сестер Фрейда1.
Таким образом, вполне вероятно, что воспоминания Фрейда о ревности в отношении Юлиуса и чувстве вины, которые он испытывал в связи с его смертью, представляют собой обратное смещение его ревности к Анне. Такое смещение могло быть усилено его конфликтами с Флиссом, который родился 24 октября 1858 г., то есть примерно на два месяца раньше Анны.
Если не считать Юлиуса, то Фрейд, как и Гёте, был седьмым ребенком в семье. Автобиографический аспект статьи Фрейда о Гёте становится еще более очевиден из следующего отрывка:
«Я, однако, уже где-то говорил, что если ребенок, вне сомнения, любимец своей матери, то он на всю жизнь сохраняет о себе высокое мнение и уверенность в успехе, которая нередко влечет за собой и успех в жизни. Гёте также имел основания выделить эту мысль в своей автобиографии: «Мои силы имеют источник в отношении ко мне моей матери».
Это утверждение, несомненно, относится в той же степени и к самому Фрейду.
Из письма к Юнгу нам известно, что навязчивое суеверие Фрейда особенно обострилось в период резких нападок на него со стороны Флисса, обвинявшего его в неосмотрительности и плагиате. Обвинение в неосмотрительности фигурировало и в сновидении об инъекции Ирме, равно как и во сне «поп vixit», и имело основания в детском «наговаривании» Фрейдом на своего племянника. Это же письмо к Юнгу также содержало первые намеки на грядущий разрыв отношений с ним. В последующие годы это суеверие обострялось только в пору вхождения в «критические» периоды или, как то было во время войны, под влиянием тяжелого стресса.

С окончанием «По ту сторону принципа удовольствия» летом 1920 г. Фрейд смог направить свое внимание на другие проблемы. Тогда же он закончил набросок «Психологии масс и анализа человеческого я», второй главной работой того периода.
В мае 1921 г. Фрейду должно было исполниться 65 лет. К этому празднованию тоже приходилось готовиться. В марте 1921 г. Фрейда обеспокоили некоторые симптомы со стороны сердца, которые он всегда переживал достаточно болезненно. В сочетании с приближающимся 65-летием и спадом, наметившимся в его творчестве по окончании «Психологии масс и анализа человеческого я», это способствовало появлению у него депрессии, продолжавшейся, впрочем, недолго. Два последовавших письма к Эйтингтону отражают всплеск его пессимизма и ироническое отношение к своей персоне. 27 марта 1921 г. Фрейд писал:
«За «По ту сторону» я порядком наказан. Эта работа оказалась очень популярна и обеспечила меня массой писем и высокими оценками. Должно быть, я написал там нечто очень глупое» .
29 марта он писал:
«Ввиду сложностей с оценкой моего физического состояния определенно не знаю, следует ли мне сейчас призвать своих друзей по комитету привыкать к мысли о том, что им придется продолжать работать без меня. Сейчас это произойдет или немногим позже — лишь вопрос времени».
Через два дня после своего 65-летия Фрейд писал Ференци:
«13 марта этого года я довольно неожиданно сделал шаг к настоящей старости. С тех пор мысль о смерти не покидает меня. Иногда мне кажется, что семь моих внутренних органов борются за честь свести меня в могилу».
Эти письма, особенно последнее из них, характеризуют отношение Фрейда к проблеме старости и смерти, отражая суть его периодических депрессий. Я внимательно изучил переписку этого периода и даже прибег к помощи Айны Фрейд, чтобы раздобыть подлинники писем. Внезапно я понял, что Фрейд с самоироиией, часто оказывавшей и лечебный эффект, просто перефразировал греческую цитату: «Семь городов претендуют на честь считаться местом рождения Гомера: Смирна, Родос, Колофон, Саламии, Тиос, Аргос, Афины». Это выражение перешло в разряд крылатых и часто использовалось образованными современниками Фрейда. Его письма и работы полны таких цитат.
Письмо к Ференци продолжалось:
«Для этого [то есть для шага к настоящей старости] не было какого-либо подходящего повода, кроме того, что Оливер распрощался с нами, уехав в Румынию. Все же я не поддался ипохондрии и смотрю на нее абсолютно спокойно, что соответствует, пожалуй, характеру моего отношения к моим умствованиям из «По ту сторону принципа удовольствия».
Если «По ту сторону принципа удовольствия» считать попыткой Фрейда «проработать» свои навязчивые суеверия и разобраться с проблемой смерти, то это письмо свидетельствует, что «терапия» удалась. Лишь слабый намек на суеверие может быть замечен в мыслях о смерти, появившихся после мартовского отъезда сына. Но при этом мы можем ясно видеть всю меру беспристрастной отстраненности, с какой Фрейд отнесся к этим мыслям. Эта отстраненность распространилась и на его «умствование» из «По ту сторону принципа удовольствия».

В аналогичной ситуации оказывался и Пихлер, первая запись которого содержала следующее утверждение:
«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Профессор Фрейд 1923 г.
9.26 Консультация у профессора Гаека
Пациент поставил условием свой отказ от предоставления коллегиальных услуг, настаивая па оплате».
После того как я прошел это испытание, мы договорились о последующих встречах, во время которых я смог бы изучить историю болезни Фрейда и осмотреть его. Поскольку ему трудно было говорить, на предварительное знакомство ушло несколько встреч. Фрейд предоставил в мое распоряжение полную информацию о своих операциях и о проблемах с протезом. Он рассказал мне о своих стенокардических симптомах 1926 г. и эпизодических экстрасистолах. Мы договорились, что я смогу получить любую дополнительную информацию от его кардиолога Брауна. Он очень мало говорил о своих прежних проблемах с сердцем. В то время ни я, ни Браун не имели оснований предполагать, что у него уже наблюдались серьезные сердечные симптомы, беспокоившие его на протяжении нескольких лет.
Также Фрейд рассказал мне о появлявшихся у него временами желудочно-кишечных симптомах, стремясь избавиться от которых он неоднократно ездил на лечение в Карлсбад. Они были типичными для спастического колита. Он также говорил, что в прошлом у него иногда наблюдалось учащенное мочеиспускание, но позже эти симптомы проявлялись уже очень редко.
Общее состояние Фрейде, если не брать в расчет его ротовую полость, оказалось удивительно хорошим. Несмотря на большие сложности с жеванием и глотанием, он приучил себя полноценно питаться. Со стороны сердца тоже не было заметно никаких патологических изменений. Ни само оно, ни аорта увеличены не были. Несмотря на неумеренное курение, у него не было ни хронического бронхита, ни легочной эмфиземы.
Мне потребовалось довольно приличное время, чтобы привыкнуть к его изувеченной операциями носо-ротовой полости. Во рту у него преобладала рубцовая ткань, по площади лишь немногим уступая обычной слизистой оболочке. Тогда я не обнаружил никаких заметных лейкоплакий. Имело место обильное истечение частично гнойного секрета, в основном из правого верхнечелюстного синуса. Во рту было много участков, чувствительных к малейшему прикосновению. Было совершенно понятно, сколь ужасные страдания должны были доставлять ему манипуляции с протезом. А ведь протез пытались улучшить уже очень много раз!
Разумеется, я расспросил Фрейда о его привычках и не обошел стороной проблему его курения. Я быстро смог понять, что курение являлось той сферой, в которой, как Фрейд сам признавался, он не мог установить «доминирование собственного «Я».
Я уже подробно обсуждал попытки Фрейда отказаться от курения (глава 2) во время проблем с сердцем 1893 — 1895 гг. Он не преуспел в них ни тогда, ни позже. Однако характерно, что Фрейд на какое-то время все же бросал курить после появления сердечных болей или мигреней, равно как и после выраженных желудочно-кишечных симптомов. При этом ему неохотно приходилось признаваться себе и другим, что отказ от курения в его случае приводил к незамедлительному смягчению наблюдавшихся у него симптомов. Это ясно видно из одного его письма к Эй-тингтону, написанного 1 мая 1930 г.
«Сердечные и кишечные симптомы вынудили меня отправиться в санаторий, доверившись врачу [то есть мне. — М. Я/.], который на этом твердо настаивал. Здесь я испытал быстрое и существенное облегчение, но не в результате какого-то медицинского волшебства, а по причине моей мучительной автономности1. За последние шесть дней я не выкурил ни единой сигары. Не могу отрицать, что улучшением моего состояния я обязан именно этому самоограничению. И все-же это печально» [курсив добавлен. — М. Я/.].
Такие периоды воздержания были непродолжительны. Порой, когда болезненные симптомы вновь заявляли о себе, Фрейд обращался ко мне: «Я знаю, что Вы собираетесь мне сказать — не следует курить». Через несколько дней отказа от табака он трогательно-обезоруживающе приветствовал меня следующими словами: «Ну вот, я опять начал». Однажды во время летнего отпуска (9 сентября 1930 г.) он написал мне письмо, где говорил, что чувствует себя лучше, и добавлял:
«Мое состояние в целом удовлетворительно; сердечные симптомы отсутствуют. В дебете: ежедневно одна сигара, со вчерашнего дня — две».

Во время своего пребывания в Шнивинкеле Фрейд написал «Недовольство культурой». Его отношение к этому произведению было сходным с отношением к большинству других своих работ. Это может быть хорошо проиллюстрировано письмом к Лу Андреас-Саломе от 28 июля 1929 г.
«Милая Лу. Со свойственной Вам проницательностью Вы легко догадаетесь, почему я задержался с ответом. Анна уже сообщила Вам. что я кое-что пишу. И вот сегодня я вписал последнее предложение, которое — насколько здесь, в отсутствии библиотеки это возможно — закончило данную работу. В ней повествуется о культуре, чувствах вины, счастья и иных высоких материях. Как бы то ни было, по сравнению с более ранними моими работами, в которых как-никак всегда ощущался внутренний творческий импульс, эта поражает меня своей посредственностью. Но что еще остается делать? Я не могу позволить себе проводить весь день куря и играя в карты. Я больше не в состоянии совершать длительные прогулки, а находящиеся здесь книги по большей части мне неинтересны. Потому я пишу, и время проходит вполне приятно. Создавая эту работу, я заново открывал самые банальные вещи».
Я уже упоминал, что Фрейд ссылался на эту книгу в постскриптуме к своему «Автобиографическому исследованию», где говорил, что придерживался в ней того же направления идей, как и в «Будущем одной иллюзии». Это действительно было так. Также верно и утверждение Фрейда о возвращении его интересов к проблемам культуры, волновавшим его еще много лет назад. Мы можем, однако, отметить и иные черты этой работы. Фрейд написал ее через десять лет после «По ту сторону принципа удовольствия» и через шесть и пять после соответственно «Я и Оно» и «Экономической проблемы мазохизма». К тому времени он применил и испытал структурную и дуалистическую теории в анализе своих пациентов. Он пришел к пониманию способности инстинкта агрессии к превращениям, связи этого влечения со «Сверх-Я» и трудностей, которые агрессивное влечение создает для процесса анализа. В «Недовольстве культурой» он в сжатой форме представил сложную взаимосвязь между разрушительным инстинктивным влечением, «Сверх-Я» и характеро- и симптомо-образованием. Фрейд также отметил широкие возможности использования этих знаний в образовании, в истории, при решении социальных проблем. Однако если мы сопоставим «Будущее одной иллюзии» с «Недовольством культурой», то не сможем не заметить, насколько эти произведения различны по своим настроениям. На смену жизнеутверждающему оптимизму, уверенному в неизбежной победе «Я» над иллюзиями, слабостью и глупостью, пришел глубокий пессимизм. Мы можем лишь догадываться о факторах, приведших к такому повороту событий. События тех лет не могли особенно радовать Фрейда. Хотя вначале, несмотря на свое глубочайшее неприятие всякого насилия1, он в целом положительно отнесся к коммунистической революции, очень скоро он ощутил, что в России верх начали брать все те же слепые агрессивные инстинкты, под которые философия марксизма пыталась подвести экономическую базу2.
В Германии же быстро разрастался нацизм, олицетворяя собой все те силы, которые противостоят Разуму и Эросу. Запад все глубже увязал в трясине экономического кризиса. Ужасная инфляция снова стала напрямую угрожать финансовому благополучию семьи Фрейда.
Но особенно тяжело Фрейд переживал свои физические страдания, поглощавшие все его жизненные силы и разрушавшие его способность наслаждаться жизнью. Все эти обстоятельства вполне могли стать причиной пессимистического настроя «Недовольства культурой». Теперь Фрейд крайне скептически относился и к перспективам развития человечества. Тут было бы весьма уместно привести текст его письма к Пфистеру, где подобные его чувства выразились особенно ярко, во всем противореча высказанной им в «Будущем одной иллюзии» уверенности, что «господство разума... кажется делом далекого будущего, однако, возможно, это будущее... все же не бесконечно далеко от нас».
«Вена, 7 февраля 1930 г.
Дорогой доктор Пфистер.
За окном льет дождь и, следовательно, у меня есть час, чтобы без промедления ответить на Ваше любезное письмо, пришедшее ко мне вчера.

Флисс некоторое время не отвечал. В конце концов, на следующий день после сна об инъекции Ирме Фрейд послал ему другое письмо. В своей работе «Некоторый остаток «дневного впечатления в «характерном психоаналитическом сне», опубликованной в 1966 г., я подробно обсуждал бросающуюся в глаза связь между всем тем, что произошло с Эммой, явным содержанием, ассоциациями и толкованиями сна об инъекции Ирме, самоанализом Фрейда и переносоподобной стороной его отношения к Флиссу. Поэтому здесь я повторю лишь некоторые наиболее существенные сведения.
Согласно собственному толкованию Фрейда, включенному в «Толкование сновидений», основной смысл сна об инъекции Ирме заключался в его желании избавить себя от любой ответственности за симптомы, которые продолжали наблюдаться у пациентки. Если бы они не прекратились, то это, вне сомнения, означало бы наличие какой-то органической патологии. Такое избавление от ответственности требовалось Фрейду, чтобы заказать несомненность своей профессиональной добросовестности. Для этого он перевалил все вину на своего друга Отто (доктор Оскар Рие), который в беседе с Брейером, по-видимому, критически отнесся к результатам лечения Ирмы, к тому же, как мы знаем, он еще и «жаловался» на Фрейда в письме к Флиссу от 12 июня. В своем сне Фрейд поставил в неловкое и глупое положение также и М. (Брейера). В ассоциациях Фрейда появился и образ Флисса. При этом в сне сложились две группы людей, к которым Фрейд питал противоположные чувства. Первая группа состояла из всех тех, кто «не знал», кто ставил глупые диагнозы; кто, как «Отто», делал инъекции грязными шприцами; кто, как М., во время осмотра пациента произносил дурацкие замечания. Вторая группа включала лишь одного человека — его друга Флисса. Его «суждения» Фрейд вспоминал «с удовлетворением» всякий раз, когда «ощущал, что к его взглядам не прислушиваются». Он понимал Фрейда и «играл большую роль» в его жизни; «обладал специальными знаниями о последствиях заболевания носа и его полостей»; к тому же он привлек внимание Фрейда «к некоторым весьма примечательным связям между носовыми раковинами и женскими половыми органами». В ассоциации Фрейда вошла и его озабоченность состоянием Флисса, который страдал от гнойного ринита, способного привести к заражению крови.

Фрейд также упомянул, что настоял на осмотре Ирмы Флис-сом, чтобы исключить вероятность того, что ее симптомы являются следствием патологии области носа. Связь всего этого с эпизодом Эммы указывает на то, что основным желанием Фрейда, выразившимся в сне об инъекции Ирме, было стремление снять ответственность не с себя, но с Флисса. Так Фрейд хотел обезопасить позитивную сторону своего отношения к Флиссу.
24 июля 1895 г. Фрейд открыл «загадку сновидений». В тот день он написал Флиссу, не упомянув ни о сне, пи о его анализе.
«Ты настоящий дьявол! Почему ты не пишешь мне? Как ты? Неужели тебе больше неинтересно ничего из того, что я делаю? Что там с носом, менструацией, родовыми схватками, неврозами, твоей дорогой женой и плодом? В этом году я все-таки нездоров и должен приехать к тебе. Что же произойдет, если волей случая мы останемся здоровы на целый год? Неужели мы только друзья по несчастью? Или же мы хотим делиться друг с другом и впечатлениями более спокойного времени? Где ты проведешь август? Мы очень уютно устроились на «Небесах»1.
Сердечные поклоны, твой Зигм.ь.
Фрейд, который позже отмечал, что судьба и случай определяют развитие любого индивидуума, в этом письме назвал Флисса словом «demon» (dainon — по-гречески еще «судьба», «рок») — то есть сравнил его с той силой, которая управляет нами согласно своим законам и от которой невозможно ускользнуть2. Однако — повторимся — он написал это письмо в тот день, который впоследствии торжественно провозгласил днем своего великого открытия.

Фрейд оказался в состоянии продержаться без курения только несколько недель. К 8 ноября 1895 г. он вынужден был признать:
«Я не смог выдержать полного воздержания. При моей загруженности теоретическими и практическими заботами рост психической напряженности стал невыносимым».
Симптомы заболевания сердца не остались у Фрейда надолго. Они стали постепенно ослабевать. Такая тенденция сохранялась даже в периоды его наиболее интенсивного самоанализа. К тому времени прошло уже два года с момента их первого появления и почти двадцать месяцев со времени наиболее сильных приступов болей и пароксизма л ыюй тахикардии. Это вполне согласуется с моим предположением о том, что весной 1894 г. Фрейд страдал от легкой формы коронарного тромбоза.
Фрейд временно отложил свою работу в ее теоретической части и полностью сосредоточился на эмпирических наблюдениях. Он сообщал о своем хорошем физическом самочувствии и способности выдерживать большие нагрузки. 29 ноября 1895 г. Фрейд пишет Флиссу:
«Драгоценный Вильгельм. Я чувствую себя так хорошо, как не ощущал себя с тех пор, как все это началось. У меня остались только обильные слизистые выделения, а гноя нет вообще. Кстати, я никогда не сомневался в успехе твоих маленьких [хирургических] вмешательств и обязан им своим благополучием. [Курсив мой. - М. Ш.]».
С тех пор наиболее частым физическим симптомом, упоминавшимся в их переписке, стала «мигрень», от которой страдали как Фрейд, так и Флисс. Эта «мигрень» вскоре сыграла не последнюю роль в теориях Флисса о периодичности.
Для Фрейда год закончился на оптимистической ноте. Его шестой ребенок появился на свет 3 декабря 1895 г. Фрейд писал, что он «очевидно принес ему счастье», поскольку после этого его практика удвоилась.

После прибытия Фрейда в Лондон многие деятели литературы, науки и искусства начали вновь обсуждать возможность вручения ему Нобелевской премии. Арнольд Цвейг написал ему на эту тему. Ответ Фрейда от 28 июня 1938 г. начинался так: «Не позволяйте себе принимать слишком близко к сердцу химеру Нобелевской премии». Указав, что при нынешних обстоятельствах официальные представители Нобелевского комитета не осмелятся так дерзко бросить вызов нацистской Германии1, он продолжал:
«Здесь мы чувствуем себя превосходно. И все бы хорошо, если бы не удручающие вести из Вены, постоянные мольбы о помощи. Это напоминает нам о нашей собственной беспомощности, однако не в состоянии омрачить нашу радость...
С удовольствием пишу третью часть «Моисея». Всего полчаса назад пришло письмо от одного молодого еврея-американца, в котором он просит меня не отнимать у его бедного, несчастного народа его единственное и последнее утешение. Письмо тактичное и благожелательное, но что за переоценка! Мог ли я помыслить, что своим бесстрастным эссе оскорбил веру пусть даже одного... человека...
Я принял несколько интересных посетителей... Самым приятным был визит двух представителей Королевского общества. Они принесли мне почетную книгу этого общества с тем, чтобы я мог поставить в ней свою подпись, поскольку новая слабость... помешала мне покинуть этот дом. Они оставили мне факсимиле этой книги и теперь, когда Вы появитесь в наших краях, я смогу показать Вам подписи И. Ньютона и Чарльза Дарвина. Неплохая компания! С самыми сердечными пожеланиями Вам, Вашей семье и детям.
Ваш Зигм. Фрейд
P. S. Я вынужден использовать новую роспись, поскольку узнал, что только лорды имеют право ограничиваться в своей подписи одной фамилией. Все-таки это необычная страна».
Фрейд был явно доволен своим выбором места для эмиграции. С молодых лет он считал Англию колыбелью демократии и свободы мысли. Оказаться членом Королевского общества наряду с такими людьми, как Ньютон и Дарвин, ему было, несомненно, приятно.
Фрейду нравился предоставленный им дом, расположенный вблизи Риджептс-парка. Он работал над третьей частью книги о Моисее, а также начал писать эссе, которое после его смерти было опубликовано под названием «Очерк о психоанализе» (1940). Как часто бывало и в прошлом, Фрейд недооценивал важность своей работы, что следует, например, из его письма к Мари Бонапарт. Писал он медленно, так и не закончив эту работу. Однако психоаналитическая теория в ней получила наиболее четкое и глубокое освещение.
Когда 15 июня 1938 г. я прибыл в Лондон, узнал, что во время поездки у Фрейда возникли небольшие проблемы с сердцем. Болезненные симптомы наблюдались весь июнь. Некоторое время он мучился также и от воспаления мочевого пузыря (это была та «новая слабость», на которую он сослался в письме Арнольду Цвейгу).
Я очень остро чувствовал ту огромную ответственность, которая легла теперь на мои плечи. Пихлер порекомендовал Фрейду в качестве хирурга по челюстно-лицевым операциям доктора Экснера, которого считал превосходным специалистом. Однако он мягко и тактично подчеркнул, что Эксиер вряд ли имеет большой опыт в лечении столь сложной патологии. Только Анне Фрейд и мне было известно, сколь коварно вела себя болезнь Фрейда. Кроме того, я прекрасно понимал, что в последние два года наблюдалась тенденция к появлению злокачественных новообразований в противовес прежним годам, когда преобладали предраковые состояния. Вдобавок новые поражения в ротовой полости возникали теперь очень высоко, и доступ к ним был очень труден. Сложно было теперь и находить подходящие ткани для закрытия оперируемых участков, ведь Фрейду было уже 82 года! Возможности дальнейших хирургических вмешательств были ограничены.
Мы постарались воссоздать для него привычный ритм жизни. Все было, как на Берггассе, — только гораздо приятнее и удобнее. Министерство внутренних дел Великобритании любезно предоставило мне разрешение официально выступать в качестве врача Фрейда даже прежде, чем я прошел необходимые процедуры проверки. Я видел Фрейда почти ежедневно. В конце июля я обратил внимание на подозрительную опухоль. Хотя это проявление могло объясняться обычным периодонтитом, в начале августа я заметил еще два поражения, появившиеся буквально за несколько дней. Первое, чуть меньше по размеру, располагалось рядом с областью последней операции. Это было бородавчатое образование, напоминавшее лейкоплакию. Экснер не воспринял это поражение с достаточной серьезностью, и мне пришлось проявить некоторую настойчивость. Недоверчиво и раздражительно он выслушивал позицию «иностранца» и вдобавок еще и терапевта! Нам очень не хватало Пихлера. Я написал ему несколько срочных писем, спрашивая его о возможности срочно выехать в Лондон. Пихлер без колебаний согласился.

Незадолго до Рождества 1935 г. я обнаружил бородавчатое образование, которое быстро увеличивалось в размерах. Это крайне меня обеспокоило. 16 января 1936 г. оно было подвергнуто обширной коагуляции. В письме к Арнольду Цвейгу (20 января 1936 г.) Фрейд отмечал:
«В результате «маленькой» хирургической процедуры, выполненной недавно на моем рту, сейчас я не могу ни жевать, ни внятно говорить. Жду, пока не станет лучше» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Мои собственные записи и записи Пихлера дают понять емкость этого простого предложения. Фрейд мучился неделями, будучи не в состоянии вставить протез нижней челюсти. Следующая запись Пихлера красноречиво свидетельствует о страданиях Фрейда, равно как и об установках самого Пихлера, внимательность и обходительность которого, в сочетании со взвешенной решительностью, только и могла позволить ему сделать все, что было в его силах.
«24 января: первые 1—2 дня после операции пациент чувствовал себя относительно хорошо. Затем появилось весьма сильное напряжение мышц челюсти, которое теперь уже ослабло. К сожалению, он вытащил нижний протез и теперь не может вставить его обратно. После длительных усилий попытка оказалась почти успешной. Следовательно, протез следует забрать для обработки. Рана покрыта выделениями; она больше, чем предполагалось, что требует основательной коагуляции. Удален некротизированный участок ткани. Памятка. В любом случае нижний протез должен быть установлен на место так скоро, как это возможно; в ином случае пациенту надлежит немедленно явиться ко мне».
В феврале 1936 г. мы заметили новую лейкоплакию, по поводу которой 20 февраля Пихлер записал следующее: «Она не выглядит безобидной. Ее следует удалить». Это было сделано 10 марта, но еще прежде Пихлер обратил внимание на нарастание струпа и ороговевшие участки, обработав их мазями и выполнив прижигание с использованием трихлоруксусной кислоты. Запись Пихлера о проведенной операции оканчивается так: «Возможно, этого достаточно для уничтожения всей слизистой оболочки. Контуры недостаточно отчетливы, не исключено, что по краям кое-что осталось». После всего этого мы горячо надеялись провести несколько последующих недель в относительном спокойствии, особенно во время грядущего юбилея Фрейда. После предшествовавшей операции у него появились некоторые симптомы со стороны сердца. Однако они исчезли после нескольких недель воздержания от курения.
Разумеется, Фрейд прекрасно знал о приготовлениях к его 80-му дню рождения. Джойс, который в то время был президентом Международной психоаналитической ассоциации, предложил выпустить юбилейный сборник статей, планировавшийся к выходу за год до юбилея. Фрейд узнал про это и стал энергично протестовать. Переписка Фрейда и Джонса весьма красноречиво иллюстрирует отношение Фрейда к подобным празднествам. Из нее, сверх того, следует, что Фрейд не желал, чтобы ему заранее напоминали об этой «зловещей» дате.
Сперва в качестве компромиссного варианта Фрейд предложил сделать альбом с фотографиями всех членов Международной психоаналитической ассоциации, но затем отверг и такую идею. Эту мысль он прояснил в следующем письме Джонсу, написанном 21 июля 1935 г.
«Давайте забудем про альбом, сборник статей и т. п. Признаюсь, что моя собственная мысль об альбоме теперь нравится мне гораздо меньше; фактически она мне уже совершенно не нравится. Не говоря о том, что создание такого альбома сопряжено с большими трудностями и совсем не гарантирует, что я доживу до этого события. К тому же меня поражает безобразная чудовищность 400 фотографий большей частью некрасивых людей, половина из которых мне незнакома, а другая половина знать обо мне не желает. Нет, эти времена совсем не подходят для празднеств «ни внутри, ни за стенами Трои». Единственно верным мне представляется решение вообще отказаться от каких бы то ни было мероприятий. Тот, кто чувствует необходимость меня поздравить, может сделать это и так, а тот, кто не испытывает подобной потребности, не должен опасаться моей мести.
Есть и другой аргумент. В чем главный смысл празднования таких круглых дат? Несомненно, здесь кроется некая доля торжества над скоротечностью жизни, которая, как мы никогда не забываем, в любую минуту готова оборваться. В таких условиях человек получает возможность разделить общее радостное ощущение, вообразив, что мы сотворены не из такого уж хрупкого материала, раз один из нас оказался способен успешно противостоять враждебным перипетиям жизни и в 60, и в 70, и даже в 80 лет. Со всем этим вполне можно согласиться. Однако очевидно, что такой праздник может быть понят лишь в том случае, если, несмотря на все свои раны и шрамы, юбиляр может присоединиться к пирующим тоже как здоровый человек. Праздник совершенно теряет свой смысл, если этот юбиляр предстает как инвалид, полностью лишенный всякого праздничного настроения. А поскольку в моем случае дело обстоит именно так, то я предпочел бы, чтобы мое 80-летие считалось моим личным делом».
Впрочем, Фрейд понимал, что он не в состоянии отменить все празднования, и стал относиться к ним, как к «досадной угрозе», как он выразился в письме к Мари Бонапарт (И марта 1936 г.), написанном всего через день после довольно серьезного хирургического вмешательства, осуществленного 10 марта. В этом письме Фрейд уверял Мари Бонапарт, что его самочувствие и работоспособность вполне удовлетворительны.
Затем последовали долгие недели сильных болей, а настроение Фрейда никак нельзя было назвать предпраздничным. Единственное событие, вызывавшее у Фрейда радость, — предстоящее открытие нового здания, предназначенного для Психоаналитического института и «Verlag».
Особенно характерное для этого времени письмо было им написано Мари Бонапарт 26 марта 1936 г. Фрейд допустил, как он выразился, «примечательную оплошность», сделав ошибку как при написании адреса на конверте (ее он заметил и исправил1), так и в самом письме, вычеркнув одно из написанных им слов. В ответ на ее вопрос, приезжать ли ей в Вену на празднование его дня рождения, он писал:
«Приезжать ли Вам сюда 6 мая? Несомненно, я буду очень рад Вас видеть; однако я смогу отдать Вам лишь долг вежливости. Мы ничего не можем с этим поделать. Я предполагаю, что придут многие, в том числе Эйтиигтон, Джонс, Лафорг и Ландауэр. Каждый будет в чем-то на меня рассчитывать, но, увы, я не в состоянии удовлетворить их ожидания. Недавно мое самочувствие заметно ухудшилось. Вчера у меня была сильная мигрень, довольно для меня необычная2, и сегодня я все еще очень неловок, как это Вы могли заметить по тексту письма и написанному мной адресу. Сейчас я куда раздражительнее и чувствительнее к дурным вестям, чем это бывает обычно. Вчера Минну прооперировали по поводу двусторонней глаукомы; свою тайну она хранила до последней минуты. Мы надеемся на хорошие результаты.
Из Лейпцига пришли печальные вести: гестапо конфисковало большую часть психоаналитической литературы. Для бедного «Verlag» это почти катастрофа».

Что касается моего здоровья, то тут грядут плохие времена. Они облучают мой рот радием, и я реагирую на эту дьявольскую штуку самыми скверными симптомами. Часто думаешь, что игра не стоит свеч. Самочувствие плохое. Ослабление воспалительных процессов едва ли может служить большим утешением».
Вряд ли что-либо может лучше проиллюстрировать проницательность Фрейда, чем следующий отрывок из его письма (к Арнольду Цвейгу), написанного в довольно тяжелом настроении. Получив рукопись поэмы Цвейга и его восторженное описание ранней весны в Палестине, Фрейд отвечал:
«Это описание весны делает меня грустным и завистливым. Я все еще обладаю столь большой способностью к наслаждению, что очень недоволен теми ограничениями, которые накладывает на меня мое состояние. Суровая зима царит в Вене; я не выходил из своего дома уже несколько месяцев1. При этом я нахожу трудным для себя принять ту роль героя, страдающего за все человечество, которую Вы на меня возложили. Настроение у меня отвратительное, все желания ослабели до крайности, а моя самокритика стала еще суровее. Со стороны мой диагноз звучал бы так: старческая депрессия. Я вижу, как грозные тучи сгущаются над нашим миром, в том числе и моим» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Именно в это время я заметил, что в его состоянии начали происходить изменения, которые выглядели подозрительно. 23 мая 1935 г. Пихлер провел обширную электрокоагуляцию подозрительных участков, использовав при этом местное обезболивание (по моему настоянию в состав обезболивающего адреналин не вошел). Выполненный Эрдхаймом отчет в этот раз производил еще более зловещее впечатление: «Пролиферирующая лейкоплакия, возможно, все еще предраковое состояние». В этой связи 30 апреля была проведена еще одна электрокоагуляция. В результате начались сильные боли и вставить протез стало много труднее. На закончена. Этот человек и то, что я хочу написать о нем, — все это преследует меня неотступно. Однако успех моей попытки невозможен. Внешние угрозы и внутренние предчувствия не позволяют надеяться на иной исход. Я полагаю, что моя память теперь уже не слишком надежно хранит недавно произошедшие события. Как бы то ни было, но то, что я подробно Вам рассказывал в предыдущем письме о Моисее как египтянине, не является главным выводом моей работы. Однако же это ее отправная точка. Нет, мое внутреннее беспокойство связано не с этим моментом. Скорее мне кажется, что я водрузил пугающе грандиозную фигуру на глиняные ноги, которые сможет легко разрушить любой глупец. Что касается моего здоровья, то тут грядут плохие времена. Они облучают мой рот радием, и я реагирую на эту дьявольскую штуку самыми скверными симптомами. Часто думаешь, что игра не стоит свеч. Самочувствие плохое. Ослабление воспалительных процессов едва ли может служить большим утешением».
Вряд ли что-либо может лучше проиллюстрировать проницательность Фрейда, чем следующий отрывок из его письма (к Арнольду Цвейгу), написанного в довольно тяжелом настроении. Получив рукопись поэмы Цвейга и его восторженное описание ранней весны в Палестине, Фрейд отвечал:
«Это описание весны делает меня грустным и завистливым. Я все еще обладаю столь большой способностью к наслаждению, что очень недоволен теми ограничениями, которые накладывает на меня мое состояние. Суровая зима царит в Вене; я не выходил из своего дома уже несколько месяцев1. При этом я нахожу трудным для себя принять ту роль героя, страдающего за все человечество, которую Вы на меня возложили. Настроение у меня отвратительное, все желания ослабели до крайности, а моя самокритика стала еще суровее. Со стороны мой диагноз звучал бы так: старческая депрессия. Я вижу, как грозные тучи сгущаются над нашим миром, в том числе и моим» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Именно в это время я заметил, что в его состоянии начали происходить изменения, которые выглядели подозрительно. 23 мая 1935 г. Пихлер провел обширную электрокоагуляцию подозрительных участков, использовав при этом местное обезболивание (по моему настоянию в состав обезболивающего адреналин не вошел). Выполненный Эрдхаймом отчет в этот раз производил еще более зловещее впечатление: «Пролиферирующая лейкоплакия, возможно, все еще предраковое состояние». В этой связи 30 апреля была проведена еще одна электрокоагуляция. В результате начались сильные боли и вставить протез стало много труднее. На свое 79-летие Фрейд вообще не смог самостоятельно разместить его во рту. Мы с Анной попытались ему помочь, но в результате он лишь окончательно выбился из сил, так что пришлось отвезти его к Пихлеру. Нужно было делать новый протез. Это был один из немногих случаев, когда Фрейд испытал отчаяние. Однако вскоре он справился с собой и на приеме у Пихлера был вновь невозмутим, терпелив и любезен.
Конструирование и подгонка нового протеза заняли более двух месяцев. Более того, с 30 апреля по 9 июля потребовалось 26 визитов к Пихлеру! Теперь образование патологических тканей проходило в новой последовательности: образование струпьев приводило к ороговению тканей и в конечном итоге к появлению маленьких бородавчатых папиллом, которые, как показала следующая операция, имели столь же активный характер, как и те, что развивались из лейкоплакий.
19 августа 1935 г. Пихлер оперировал Фрейда вновь. В детальном отчете Эрдхайм описал папиллому, которая явно проросла в нижележащие слои. При этом оказалось, что глубина выемки ткани в этот раз лишь немногим превысила глубину наибольшего врастания. Отчет Эрдхайма гласил: «Во вросшей ткани признаки злокачественности отсутствуют, так же как и следы аномального клеткообразования в эпителии, так что диагноз папилломы сомнений не вызывает. Это явно не рак, однако такие папилломы следует рассматривать как его предвестники, а стало быть, они подлежат обязательному удалению хирургическим путем»1.
Все эти отчеты регулярно показывались Фрейду. Не подлежит сомнению, что окружающие его люди, включая меня и даже Пихлера, больше беспокоились из-за постоянных угроз жизни Фрейда, чем он сам, увлеченный поисками доказательств обоснованности своих гипотез о Моисее, как это следует из его постоянно продолжавшейся интенсивной переписки с Арнольдом Цвейгом.
Весна в том году была довольно холодной, и Фрейд порой вздыхал о том, как славно, должно быть, было бы находиться сейчас в Палестине на горе Кармел, где у Арнольда Цвейга был дом. 14 мая 1935 г. он писал тому: «Коль скоро я приеду в Хайфу, я обязательно возьму с собой и «Моисея»2.
В своем письме от 2 мая 1935 г., написанном за четыре дня до своего 79-го дня рождения, Фрейд отозвался об этой мысли как о типичной фантазии.