Жизнь Зигмунда Фрейда

Фрейд отправился на лечение в Карлсбад и разрешил своей дочери Анне 18 июля поехать в Англию!
Обсуждение событий тех нескольких недель па первый взгляд может показаться бессмысленным с точки зрения главной темы данной книги. Однако, как мы сможем убедиться, война и ее последствия оказали сильнейшее влияние на научные формулировки Фрейда и его отношение к проблемам жизни и смерти.
23 июля 1914 г. Австрия предъявила Сербии ультиматум. 29 июля австро-венгерская армия вступила в войну.
Письмо Фрейда к Абрахаму от 26 июля показывает, что он, также как и многие его современники, не видел надвигающейся катастрофы.
«Дорогой друг.
Одновременно с сообщением об объявлении войны, преобразившим наш мирный курорт, появилось Ваше письмо, принеся с собой радостные вести. Наконец-то мы избавились от жестоких лицемеров — Юнга и его сторонников. Должен поблагодарить Вас за те огромные хлопоты, груз которых Вам пришлось принять па свои плечи с тем, чтобы поддержать меня и наше общее дело. Всю мою жизнь я искал друзей, которые бы не относились ко мне потребительски. Теперь, незадолго до моей кончины, я вижу, что мои поиски увенчались успехом.
Теперь я могу удовлетворить недавно высказанное Вами желание и рассказать о своих замыслах; речь идет о ряде вопросов, связанных с психоаналитической методикой. Как бы хотелось все это представить заинтересованным людям.
Будет несложно прокомментировать мотив отказа Швейцарии от проведения конгресса Международной психоаналитической ассоциации.
Разумеется, нет никакой возможности судить о том, позволит ли складывающаяся ситуация провести конгресс. Если война ограничится территорией Балкан, то все будет в порядке. Однако российская политика непредсказуема.
Тем не менее впервые за тридцать лет я почувствовал себя австрийцем и думаю, что этой не подающей слишком больших надежд империи следует дать еще один шанс. Всюду видишь подъем боевого духа. Этохму в немалой степени содействуют храбрость Германии и надежная поддержка с ее стороны. Практически у каждого можно наблюдать самые настоящие симптоматические действия.
Желаю Вам беспрепятственно насладиться заслуженным отдыхом».
Последний абзац этого письма особенно примечателен: с одной стороны, его можно рассматривать как реакцию на непреодолимое влияние настроений большинства, с другой же — в нем получил свое отражение конфликт, возникший в то время среди большинства свободомыслящих людей, особенно тех, что были евреями. В то время никто особенно не симпатизировал кайзеру Вильгельму II и агрессивно настроенному Генеральному штабу Германии. Наоборот, многие австрийцы восхищались английской демократией. Очень широко распространены были глубокое отвращение к русскому самодержавию и ненависть к его животному антисемитизму, проявившемуся в фактическом поощрении кровавых погромов 1900-х гг. Особенно омерзительной выглядела официальная пропаганда, распространявшая бредовые идеи о ритуальных убийствах евреями невинных младенцев1.
Свою позицию Фрейд вскоре выразил следующими словами: «Я был бы за войну всем своим сердцем, если бы знал, что Англия не является нашим противником» (2 августа 1914 г.).

1 января 1913 г. Фрейд написал Бинсвангеру, сделав акцент на множественности причин наблюдавшегося обморока:
«Мой обморочный приступ в Мюнхене определенно вызван психогенными составляющими, получившими весомое физическое подкрепление (трудная неделя, бессонная ночь, мигрени, дневные заботы). У меня уже было несколько таких приступов при сходных обстоятельствах, часто на фоне употребления небольшого количества спиртного, которое я не переношу. Среди психических составляющих можно выделить тот факт, что дважды я испытал практически сходные приступы в том же месте Мюнхена четыре и шесть лет назад. Тщательно изучив этот вопрос, едва ли можно утверждать, что за моими приступами стоит более серьезная причина, например слабое сердце. Вытесненные эмоции, направленные теперь на Юнга, как ранее на его предшественника, — вот что сыграло главную роль».
Можно обратить внимание на ряд противоречий в описаниях. Например, Джонс, который был очевидцем произошедшего, утверждал, что Фрейд «внезапно упал на пол в глубоком обмороке». В первом письме к Фереици Фрейд сообщил о приступе тревоги с последующей попыткой самостоятельно подняться после обморока. Такое расхождение объясняется, вероятно, неточностью воспоминаний самого Фрейда. Обмороки очень часто сопровождаются провалами в памяти. Элементы тревоги при обмороках наблюдаются практически всегда. При этом, однако, крайне трудно различить тревогу как фактор, способствующий появлению такого соматического феномена, тревогу как ответную реакцию на поток разнообразных ощущений, наполняющих сознание человека до момента обморока, и тревогу, возникающую именно из-за столь резкой и полной потери самоконтроля. Следовательно, было бы большим упрощением объяснять все одной лишь тревогой. Анализ сопутствующих факторов, проведенный Фрейдом позже, оказался гораздо более обстоятельным. Разумеется, такой анализ требовал некоторого количества времени, тогда как первое письмо было написано Фрейдом уже на следующий день после возвращения в Вену.

В конце лета 1912 г. Фрейд чувствовал себя недостаточно хорошо и впервые со времени исчезновения у себя симптомов заболевания сердца вновь упомянул о них в письмах к Бипсвангеру и Джонсу. 22 сентября 1912 г. Фрейд писал Бипсвангеру из Рима:
«Полученное мной Ваше письмо вызвало искушение сразу телеграфировать в Констанцу: приезжайте, я тоже здесь, в Италии, в отеле «Эдем» на улице Людовици! Тот факт, что я все-таки не телеграфировал, можно отчасти объяснить тем, что моя компания будет означать для Вас скорее дополнительные заботы, нежели отдых. Более веской причиной нужно считать мое очень плохое самочувствие. Несколько недель страданий уже позади, а диагноз, как обычно, непонятен. Если судить ex juvantibus, после Карлсбада я вдруг перестал переносить мое обычное курение и крепкие напитки, к которым я привык во время пребывания в Тироле. Полагаю, что взбунтовалось мое сердце; всякий теперь может говорить о психических к тому основаниях, однако я прошу вас не винить Юнга слишком сильно. Я уже достаточно восстановился после всевозможных рецидивов и думаю, что теперь, после почти полного отказа от красного римского вина, я на пути к выздоровлению. Я всегда был очень счастлив в Риме, а в этот раз — особенно... Что касается Юнга, то я готов на любой шаг ради нашего внешнего примирения, но сути наших отношений уже не стать прежней...»
Возможно, недомогание Фрейда определялось целым рядом факторов: он был измучен карлсбадским «лечением», ему пришлось прервать свой отдых и спешно ехать в Вену, где снова заболела его старшая дочь Матильда. Кроме этого, несмотря на то, что растущее разочарование в отношениях с Юигом Фрейд переживал не слишком тяжело, тем не менее он испытывал чувство досады. Более того, отступничество Юнга пробудило к жизни старые болезненные конфликты.
Джонс предположил, что симптомы Фрейда могут иметь «психогенную» основу и что ухудшению его самочувствия способствовала тревога за дочь и за своего «духовного ребенка», психоанализ. Фрейд ответил Джонсу в тот же день, когда написал письмо Бипсвангеру.
«Ваши гипотезы о Verdichtung [соединении] двух дочерей звучат столь остроумно, что я не осмеливаюсь им возражать. Безусловно, выделить действительные психические процессы в собственной личности задача крайне сложная, если ее вообще возможно решить. Физическая составляющая более понятна: внезапная непереносимость табака сердечной мышцей. Еще в большей степени это относится к вину. Последнее улучшение моего здоровья здесь связано со строгим воздержанием от великолепного римского вина... Через несколько дней мы сможем пожать друг другу руки».

Вряд ли что-то может лучше охарактеризовать влияние писем Фрейда на Бинсваигера, как не собственные слова этого сдержанного, «холодного» ученого, которому совсем не была свойственна чрезмерная эмоциональность.
Как уже было сказано, я не намерен вновь и вновь поправлять каждого, кто критикует Фрейда за якобы присущий ему холодный рационализм. Предложу читателю лишь обратить внимание на приведенный выше отрывок. Он красноречиво говорит о его отзывчивом сердце, его живом интересе к нашей общей человеческой судьбе с такими ее «поразительными проявлениями», как рождение и смерть, а его поглощенность загадками человеческого бытия совсем не мешала ему разделять с друзьями их радости и горести.
Фрейд открыто выражал сомнения, которые его иногда одолевали. 28 мая 1911 г. он писал Бинсвангеру:
«Несомненно, другу следует прогонять мрачные мысли, накапливающиеся у стареющего человека. Но я не буду жаловаться. В самом деле, чаще всего я тоже бывал убежден, что мои начинания надолго займут умы людей; иногда я испытывал неудовольствие от широты и глубины распространенности моих идей, и у меня появлялись кое-какие сомнения касательно их будущего. Истина же заключается в том, что ничто не соответствует человеческим способностям в меньшей степени, чем психоанализ».
Однако Фрейд в полной мере осознавал, что он все же является одним из тех людей, которым суждено «нарушить покой этого мира» (из письма к Бинсвангеру от 10 сентября 1911 г.). В рождественском письме (1911 г.) к Бинсвангеру он писал, что тот, несомненно, доживет до дня, когда психоанализ окажется признан, и тот будет гордиться тем, что в своей молодости также был среди бунтарей. К этому Фрейд добавлял: «Не печальтесь обо мне; я совсем не хочу дожить до такой старости».

Я не склонен разделять существующее мнение о том, что его подсознание якобы «знало» о болезни за двадцать четыре года до начала ее проявления. Не считаю я и что раковое заболевание Фрейда следует рассматривать как прямое следствие его чувства вины за «первородный грех» или что-либо другое. Однако я полагаю, что Фрейд никогда не забывал об этой метафоре, так что некоторые другие выражения, которые он использовал в своих письмах, появившихся в последний год его жизни, приобретают новый, трагический смысл. В конечном итоге Фрейд «наказал» себя: хотя его болезнь не проистекала из чувства вины, неумеренным курением Фрейд сам провоцировал ее рецидивы.
Как бы то ни было, Фрейда не слишком часто мучил гнет его «тирана». В письме от 5 марта 1899 г. он делает вполне справедливое замечание: «Весь этот труд многое сделал для моей душевной жизни. Несомненно, я сейчас намного более нормален, чем четыре-пять лет назад».
Улучшилось не только душевное состояние Фрейда. 25 мая, сообщив Флиссу о мигрени, зафиксированной согласно периоду 28+28/2, Фрейд писал:
«В понедельник утром, как в старые добрые времена, я вместе с X. взошел на Раке2. На подъем ушло три с половиной часа и два с половиной — на спуск. Только на этот раз Раке подрос по крайней мере метров на 500. Мое сердце замечательно перенесло все это».
Это лето Фрейд провел рядом с Берхтесгаденом на очень удобно расположенной вилле, где мог гулять, собирать грибы и работать над своей книгой о снах. Чувствовал он себя очень комфортно и пожаловался лишь однажды, испытав после пяти часов непрерывной работы над очередным письмом легкую «писчую судорогу».
Все лето и начало осени Фрейд слал Флиссу гранки своей книги о сновидениях, принимая его критику, комментарии и одобрительные замечания. В ответ на очередное письмо Флисса 27 июня 1899 г. Фрейд пишет:
«Очень благодарен тебе за незаслуженно большое письмо. Я приготовился смиренно ждать, не сетуя, как это бывало обычно, на тяготы бесконечного пути. Надеюсь, что своим путем ты придешь даже к еще более интересным открытиям и, как новый Кеплер, осветишь для нас непреложные законы действия биологических механизмов».

Встреча с Флиссом в Бреслау, которую Фрейд так ждал, выдвинула па первый план в их отношениях ряд непреодолимых сложностей. В пору восхищения Флиссом критические способности Фрейда были притуплены. Полагая, что весь период их дружбы (то есть с 1893-го по 1901 г.) приблизительно совпадает с периодом самоанализа Фрейда, в рамках соответствующего пе-реносоподобиого отношения мы можем с той или иной степенью определенности выделить несколько фаз.
Первая оканчивается сном об инъекции Ирме (24 июля 1895 г.). В это время Флисс играл роль авторитетного судьи и наставника, который с появлением у Фрейда проблем с сердцем также стал его доверенным врачом, неумолимо определявшим длину оставшегося отрезка жизненного пути. Ранее описанный эпизод Эммы, предшествовавший сну об инъекции Ирме, подверг потребность Фрейда в восхищении Флиссом серьезному испытанию и повлек за собой включение защитных механизмов отвержения и смещения.

Следующий отрывок, особенно его последний абзац, иллюстрирует не только реакцию Фрейда на нависшую над его отцом смертельную опасность, но и его отношение к процессу умирания.
«Мой дорогой Вильгельм.
Только что получил твое письмо и с великим удовольствием предвкушаю все то, что от тебя услышу. К сожалению, я не знаю, когда состоится наша встреча. Ситуация такова: у старика паралич мочевого пузыря и прямой кишки, пища не усваивается; и в то же время он умственно перевозбужден и находится в состоянии эйфории. Я действительно уверен, что это его последние дни, но я не знаю, когда именно наступит конец, и не решаюсь его покинуть. Встретиться с тобой в Берлине, услышать от тебя о новых чудесах и через несколько часов оказаться вынужденным все бросить и велением известий, которые вдобавок могут еще и «оказаться» ложными, мчаться обратно, невзирая на день и ночь, — это то, чего бы я хотел избежать. Из-за этого страха я готов пожертвовать жгучим желанием вновь зажить полной жизнью, когда мысли и сердце находятся в гармонии, и увидеть тебя...
Впрочем, его состояние меня не угнетает. Он заслужил вечный покой, к которому стремится. Это звучит странно, но, в сущности, он даже счастлив. Его страдания невелики; он угасает спокойно и с чувством собственного достоинства. Я не желаю, чтобы его болезнь затянулась, как не желаю и лишних мучений для моей незамужней сестры, которой приходится ухаживать за ним и которая очень от этого страдает».
Так как состояние отца стабилизировалось, Фрейд отправился отдохнуть. Впервые с тех пор, как у него начались проблемы с сердцем, он смог взобраться на гору высотой около 5000 футов и после этого заявил о своем выздоровлении. В августе 1896 г. произошла короткая встреча Фрейда с Флиссом. Тогда же вместе с братом Александром Фрейд смог ненадолго съездить и в Северную Италию. 29 сентября он писал Флиссу:
«Мой дорогой Вильгельм.
Я надеюсь, что ты со своей женой и сыном вновь очень комфортно обосновался в прекрасных комнатах на Гайдштрассе, [и] сосредоточенно наблюдаешь и подсчитываешь новые периоды... Я пишу тебе только сегодня, поскольку грипп с жаром, гной и проблемы с сердцем внезапно прервали мое благополучие, и я почувствовал себя лучше только сегодня. Как бы я хотел дотянуть до той заветной цифры 511, но один из [этих] дней был так плох, что это не представляется мне возможным. Инфекция настигла меня в последнюю критическую дату, 24 сентября, так что 252 сентября я охрип и не мог нормально дышать. Одновременно слег с тонзиллитом и Мартин. Но сейчас я вновь могу свободно дышать... Я взялся лечить жену моего друга R.3 и снова вижу, как все сходится при истерии, так что здесь я нахожу истинное удовольствие...
Мой отец лежит при смерти. Временами он забывается, неуклонно двигаясь на пути к воспалению легких и роковому сроку.
С сердечнейшими пожеланиями,
твой Зигм.».

В этом же письме Фрейд обсуждал состояние своего здоровья, особо остановившись на предположениях Флисса о назальном происхождении сердечной симптоматики.
«Что касается моего состояния, то мне хотелось бы разделить твою уверенность в том, что источник моих проблем — прежде всего нос, а не сердце. Лишь очень строгий судья обиделся бы на то, что при таком пульсе и дурном самочувствии я часто склонен придерживаться противоположной точки зрения. Я не могу принять твоего предложения и приехать в Берлин сейчас же. Я не в состоянии позволить себе потратить на собственное здоровье 1000 — 1500 флоринов (400 — 600$) и даже половину этой суммы. Но я недостаточно деморализован, чтобы принять денежную помощь от тебя1. К тому же я считаю, что это совсем не обязательно. Если нагноение [клиновидной пазухи; см. письмо от 26 апреля 1895 г.] являет собой основную проблему, то опасность практически отсутствует, а несколько месяцев небольших неудобств меня не убьют. Если же, напротив, основной проблемой является заболевание сердца, то ты сможешь лишь уменьшить неприятные ощущения. В будущем же мне придется столкнуться с опасностью абсолютно внезапно, чего я совсем не хочу.
Сегодня я чувствую себя более обнадеженным и потому в состоянии писать. С помощью кокаина я избавился от приступа [назального, не сердечного]. Не могу гарантировать, что не приеду на день или два для прижигания или гальванизации [Фрейд имел в виду электрическое или химическое прижигание], но в данный момент даже это невозможно. Как бы я хотел, чтобы ты согласился больше не думать о моем сердце [курсив мой. — М. Я/.]. Счастлив, надеяться вновь услышать тебя.
Искрение твой Зигм.».
Это последнее письмо особенно показательно. Очевидно, что Фрейда все менее и менее заботит состояние его сердца. Несмотря на сохраняющуюся теплоту и доверительность их отношений, Фрейд демонстрирует все большую независимость и оправданно отказывается от любых радикальных процедур. Возможно, он помнил о проблемах, которые возникли у Эммы. Его беспокойство относительно предполагаемых расходов, связанных с поездкой в Берлин, возможно, отчасти было связано с новой беременностью его жены.
26 апреля 1895 г. Фрейд снова написал:
«Довольно странно, но я совсем не чувствую себя плохо. С помощью кокаина я положил конец последнему отвратительному приступу. С тех пор дела идут прекрасно; вышло очень много гноя. Очевидно, у меня эмпиема клиновидной пазухи, чему я несказанно счастлив. Она, наша мучительница, сейчас, похоже, также ведет себя хорошо.
[И 27 апреля] 1) Я чувствую себя хорошо; 2) выделилось много гноя; 3) чувствую себя очень хорошо. Соответственно, я больше не хочу беспокоиться о своем сердце, тем более если диагноз скорее безобиден, чем наоборот. Однако я приеду и позволю себе принять от тебя помощь.
[Наконец, 25 мая Фрейд пишет:] Теперь о состоянии моего носа. Вышло очень много гноя, и теперь я чувствую себя великолепно. Сейчас выделение практически остановилось, но я до сих пор чувствую себя очень хорошо».

Я уже коснулся нескольких факторов, которые могли повлиять на развитие отношения Фрейда к Флиссу. Я напомню о них снова, добавив к ним несколько ранее не обсуждавшихся:
Генетические связи, коренившиеся в раннем детстве Фрейда, которые проявили себя в его отношении к Брейеру и Шарко; нарастание разобщенности между Фрейдом и Брейером.
Практически полная социальная и интеллектуальная изоляция Фрейда; его растущая уверенность, что он не просто открыл новый метод лечения истерии, но вот-вот отыщет ключ к разгадке извечных тайн человеческой психики; острая потребность в симпатизирующем «альтер эго», способном выслушать и понять; совокупность особых качеств личности Флисса, его широкие интересы, смелость предлагаемых им гипотез.
В пору обострения проблем Фрейда с сердцем Флисс постепенно принял на себя роль его доверенного врача, «арбитра» между жизнью и смертью, строгого критика и инициатора отказа от курения. Несомненно, все это не только способствовало быстрому развитию их отношений, но и придавало этим отношениям особую остроту. Ответная реакция Флисса, который, по-видимому, не просто соглашался на продолжение этих отношений, но активно стремился их развивать.
Какие аспекты отношения Фрейда к Флиссу можно сравнить с отношением перенесения в рамках аналитической ситуации? Во-первых, завышенная оценка объекта перенесения, ослабляющая критичность по отношению к его личным качествам, работе, научным достижениям и т. д. Затем это завышенная потребность в одобрении и похвале; тенденция отвергать любые негативные чувства; чередование покорности и неповиновения, свидетельствующее о наличии двойственности, неизбежно сопутствующей любому регулярному анализу.
Внезапные вспышки враждебности, которые могут выражаться в оговорках, снах и даже вполне открыто в смещенном чувстве вины или в рамках симптомообразования; сексуализация отношений. Этот аспект Фрейд обнаружил или, по крайней мере, подтвердил только позже.
Чтобы провести различия между перенесением в регулярном анализе и напоминающими перенесение явлениями, которые присутствовали в самоанализе Фрейда, я буду говорить о «перено-соподобных явлениях» и о «переносоподобиом отношении». Эти факторы начали проявляться в 1893 г.

Тем, кто готов усомниться в уместности использования здесь слова «привычка», следует обратиться к собственным письмам Фрейда по данному вопросу. Они представляют собой яркий пример неизменной честности его самонаблюдения:
«Я пришел к мысли, что мастурбация является той самой привычкой, которую можно назвать «первичной склонностью», и все прочие привычки, как например к алкоголю, морфию, табаку и т. д., появляются в нашей жизни как ее производные. Эта зависимость играет огромную роль в истерии, и, возможно, мое главное и по-прежиему непреодолимое препятствие целиком или частично лежит в этой области. Неизменно возникают сомнения в возможности победить такую зависимость. Не следует ли анализу и терапии здесь остановиться и допустить переход истерии в неврастению [22 декабря 1897 г.]».
Следующее письмо сможет наилучшим образом подытожить отношение Фрейда к курению1. Оно вскрывает не только ряд фактов, характеризующих привычку Фрейда курить, но и показывает, что Фрейд остался убежден в том, что обсуждавшаяся мной его сердечная симптоматика была обусловлена причинами органического порядка. Кроме того, оно указывает и на то, что эта привычка (или, как ее называл Фрейд, вице-привычка) связывала Фрейда с его отцом. Как мы увидим, смерть отца Фрейда в 81,5 года должна была существенно повлиять на навязчивый предрассудок Фрейда, заставлявший его считать, что длительность его собственной жизни заранее предопределена.
«12.02.1929 г.
Я начал курить в 24 года, сперва — сигареты, а потом перешел на сигары, и продолжаю курить и сейчас (в 72,5). Мне очень неприятно ограничивать себя в этом удовольствии. Между 30 и 40 годами мне пришлось на полтора года бросить курить, поскольку возникли проблемы с сердцем, которые могли быть следствием влияния никотина, но, вероятно, были вызваны перенесенным гриппом. С тех пор я вереи этой своей вице-привычке и думаю, что сигары очень сильно стимулируют мою работоспособность и облегчают самоконтроль. Примером здесь для меня является мой отец, который оставался заядлым курильщиком до 81 года.
Зигм. Фрейд».
Обобщим: у нас нет веских оснований присоединиться к теории Джонса, утверждавшего, что «все эти расстройства... в своих особых аспектах являлись его психоневрозом». Я склоняюсь к мнению, что между 1893-м и 1896 гг. Фрейд страдал от приступов пароксизмалыюй тахикардии со степокардическими болями и признаками недостаточности левого желудочка сердца. Достигнув своего пика в апреле 1894 г., эти приступы указывают на сердечное заболевание органической природы; скорее всего, коронарный тромбоз малой артерии или, возможно, постинфекционный миокардит с временно повышенной чувствительностью к никотину.