Жизнь Зигмунда Фрейда

Несколько позже, в конце июля, у Фрейда ночью случился сердечный приступ: недостаточность левого желудочка с «сердечной астмой». В этих обстоятельствах я смог оказать ему срочную помощь, и с этих пор он «простил» мне мою поездку в США. Несмотря на то что в первые недели после моего возвращения обычная доверительность до некоторой степени оказалась утрачена, с этого дня наши отношения вновь стали такими же теплыми, как и прежде. В этой связи я испытал большое облегчение, поскольку понимал, что это имеет особое значение и для самого Фрейда, вступавшего в последний, самый трудный этап своей жизни.
Пришлось начать лечить сердце. Используемые при этом лекарства подавляли его и без того уже плохой аппетит.
С августа состояние Фрейда начало стремительно ухудшаться. Сомнений в раковом характере новой опухоли уже не оставалось. Обесцвечепиость щеки становилась заметной все больше и больше, что свидетельствовало о развитии некроза кожи. Скверный запах становился совершенно невыносимым и не мог быть устранен никакими мерами по гигиене рта. Очевидно, что он был следствием некроза кости. Я вновь должен подчеркнуть, что возможность использования антибиотиков в то время отсутствовала.
Фрейд слабел с каждым днем. Теперь ои был вынужден принять самое тяжелое для себя решение — отказаться от приема пациентов. Временами им овладевала глубокая усталость, притуплявшая его внимание. Он все еще пытался кое-как есть, но все равно вынужден был большую часть дня отдыхать. Его рабочий кабинет превратился теперь в его больничную палату. Из своей постели ои мог видеть сад со своими любимыми цветами. Однако чау-чау Фрейда, к которой он был так привязан, не выносила исходящего от раны запаха и боялась приближаться к нему. Когда собаку привели к нему в комнату, она забилась в самый дальний ее угол. Фрейд знал, что это означает, и смотрел па свою любимицу с глубочайшей печалью.
Мари Бонапарт посетила его в последний раз между 31 июля и б августа 1939 г. Это было печальное и молчаливое прощание. Позже Фрейд заметил мне, как ему повезло быть другом столь многих прекрасных людей.
В конце августа состоялось еще одно прощание, на этот раз с внучкой Евой, дочерью Оливера, визит которой в Лондон (в то время она жила во Франции) очень обрадовал Фрейда. Он питал особую нежность к этой славной девочке, которой тогда было всего 15. Ей было суждено погибнуть в конце войны, всего через пять лет после этой встречи.

В аналогичной ситуации оказывался и Пихлер, первая запись которого содержала следующее утверждение:
«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Профессор Фрейд 1923 г.
9.26 Консультация у профессора Гаека
Пациент поставил условием свой отказ от предоставления коллегиальных услуг, настаивая па оплате».
После того как я прошел это испытание, мы договорились о последующих встречах, во время которых я смог бы изучить историю болезни Фрейда и осмотреть его. Поскольку ему трудно было говорить, на предварительное знакомство ушло несколько встреч. Фрейд предоставил в мое распоряжение полную информацию о своих операциях и о проблемах с протезом. Он рассказал мне о своих стенокардических симптомах 1926 г. и эпизодических экстрасистолах. Мы договорились, что я смогу получить любую дополнительную информацию от его кардиолога Брауна. Он очень мало говорил о своих прежних проблемах с сердцем. В то время ни я, ни Браун не имели оснований предполагать, что у него уже наблюдались серьезные сердечные симптомы, беспокоившие его на протяжении нескольких лет.
Также Фрейд рассказал мне о появлявшихся у него временами желудочно-кишечных симптомах, стремясь избавиться от которых он неоднократно ездил на лечение в Карлсбад. Они были типичными для спастического колита. Он также говорил, что в прошлом у него иногда наблюдалось учащенное мочеиспускание, но позже эти симптомы проявлялись уже очень редко.
Общее состояние Фрейде, если не брать в расчет его ротовую полость, оказалось удивительно хорошим. Несмотря на большие сложности с жеванием и глотанием, он приучил себя полноценно питаться. Со стороны сердца тоже не было заметно никаких патологических изменений. Ни само оно, ни аорта увеличены не были. Несмотря на неумеренное курение, у него не было ни хронического бронхита, ни легочной эмфиземы.
Мне потребовалось довольно приличное время, чтобы привыкнуть к его изувеченной операциями носо-ротовой полости. Во рту у него преобладала рубцовая ткань, по площади лишь немногим уступая обычной слизистой оболочке. Тогда я не обнаружил никаких заметных лейкоплакий. Имело место обильное истечение частично гнойного секрета, в основном из правого верхнечелюстного синуса. Во рту было много участков, чувствительных к малейшему прикосновению. Было совершенно понятно, сколь ужасные страдания должны были доставлять ему манипуляции с протезом. А ведь протез пытались улучшить уже очень много раз!
Разумеется, я расспросил Фрейда о его привычках и не обошел стороной проблему его курения. Я быстро смог понять, что курение являлось той сферой, в которой, как Фрейд сам признавался, он не мог установить «доминирование собственного «Я».
Я уже подробно обсуждал попытки Фрейда отказаться от курения (глава 2) во время проблем с сердцем 1893 — 1895 гг. Он не преуспел в них ни тогда, ни позже. Однако характерно, что Фрейд на какое-то время все же бросал курить после появления сердечных болей или мигреней, равно как и после выраженных желудочно-кишечных симптомов. При этом ему неохотно приходилось признаваться себе и другим, что отказ от курения в его случае приводил к незамедлительному смягчению наблюдавшихся у него симптомов. Это ясно видно из одного его письма к Эй-тингтону, написанного 1 мая 1930 г.
«Сердечные и кишечные симптомы вынудили меня отправиться в санаторий, доверившись врачу [то есть мне. — М. Я/.], который на этом твердо настаивал. Здесь я испытал быстрое и существенное облегчение, но не в результате какого-то медицинского волшебства, а по причине моей мучительной автономности1. За последние шесть дней я не выкурил ни единой сигары. Не могу отрицать, что улучшением моего состояния я обязан именно этому самоограничению. И все-же это печально» [курсив добавлен. — М. Я/.].
Такие периоды воздержания были непродолжительны. Порой, когда болезненные симптомы вновь заявляли о себе, Фрейд обращался ко мне: «Я знаю, что Вы собираетесь мне сказать — не следует курить». Через несколько дней отказа от табака он трогательно-обезоруживающе приветствовал меня следующими словами: «Ну вот, я опять начал». Однажды во время летнего отпуска (9 сентября 1930 г.) он написал мне письмо, где говорил, что чувствует себя лучше, и добавлял:
«Мое состояние в целом удовлетворительно; сердечные симптомы отсутствуют. В дебете: ежедневно одна сигара, со вчерашнего дня — две».

Далее Фрейд выказал свою потребность во Флиссе, которая на этот раз проявилась в полную силу лишь после завершения лихорадочных усилий по созданию «Проекта научной психологии». Это письмо он закончил так:
«Как у меня с сердцем?1 Не особенно хорошо, но и не так плохо, как в первые две недели. В этот раз мое внимание вообще не направлено на все это». [Курсив мой. — М. Ш..
Это последнее предложение вновь показывает, что Фрейд — по крайней мере временно — обрел способность не обращать особого внимания па телесные страдания. С годами эта способность достигла у него уровня мастерства. Однако в 1895 г. до этого было еще далеко. Всего восемь дней спустя (16 октября 1895 г.) Фрейд снова пожаловался на плохое самочувствие. Он бился над формулировками своего «Проекта», но окончить его было непросто. Фрейд явно искал у Флисса сочувствия: «Если я отправлю тебе... несколько страниц философских обрывков (они получились у меня не особенно хорошо), то надеюсь, это настроит тебя на более снисходительный лад». Пытался ли Фрейд в нескольких последующих предложениях умилостивить Флисса, который всегда строго запрещал Фрейду курить и, возможно, отчитал его во время берлинской встречи?
«...Я вновь совсем бросил курить, чтобы у меня не было оснований винить себя за мой плохой пульс. С целью избавиться от жалкой борьбы с желанием выкурить четвертую или пятую [сигару] я лучше буду бороться со стремлением к первой. Полный отказ, видимо, не слишком способствует психической удовлетворенности».

В первые недели августа совместное решение еще не было выработано. Эксиер сохранял свой скепсис и рекомендовал рентгеновское облучение, которое, как мы и предполагали, только ухудшило положение.
Даже Фрейд стал испытывать против меня некоторое раздражение. Об этом я узнал много позже, в 1964 г., когда изучал его переписку с Мари Бонапарт. В одном из писем он объявил меня паникером и выразил недовольство моим самовольным обращением к Пихлеру и т. д. В то же время он признавал, что, возможно, ему не избежать новой операции, особенно после того, как Мари Бонапарт написала ему (18 августа 1938 г.), что профессор Риго из парижского института Кюри также выступает за электрокоагуляцию даже наименее подозрительных очагов поражений.
Все это время Фрейд продолжал работать над окончанием третьей части книги о Моисее и «Очерком о психоанализе».
В довольно коротком письме к Мари Бонапарт, написанном 22 августа 1938 г., Фрейд обсудил ее работу «Время в жизни, сне и смерти» и предложил возможный метапсихологическии подход к идеям времени, пространства и причинности1.
К сожалению, эти недели положили конец периоду творческой активности Фрейда. В конце августа возле места проведения последней операции обнаружилось крупное новообразование, еще более подозрительное из-за своей труднодоступности. Я знал, что это было началом роста папилломы. Теперь мое решение пригласить Пихлера в Лондон разделяла и Айна. К этому времени Фрейд также смог преодолеть свое первоначальное сопротивление, на что он указывал в письме от 4 сентября к Мари Бонапарт. Теперь Фрейд писал ей со своей неизменной образцовой честностью, что «все трое» — то есть Экснер, английский специалист по использованию радия и я — настаивают на операции и что он вынужден был согласиться.
Пихлер прибыл в Лондон 7 сентября 1938 г. Осмотрев Фрейда, он повторил свое настойчивое требование не медлить с операцией, объяснив ее не только характером наблюдавшихся поражений тканей, но и их локализацией. Их дальнейший рост еще больше затруднил бы доступ к ним для хирурга. Пихлер отметил, что уже сейчас ему требуется сделать значительный внешний надрез щеки и губы, и спросил мое мнение, способно ли сердце Фрейда вынести подобную операцию. Он заручился моим согласием, однако решающее слово мы оставили за самим Фрейдом, который тоже согласился. Абсолютное доверие, которое он испытывал к Пихлеру, позволило ему легче принять окончательное решение. Пихлер оперировал в лондонской клинике. Сделанный им отчет показывает, насколько важна была проведенная операция:
«# сентября: операция в лондонской клинике, Девоншир. Введение [общего обезболивающего] посредством [внутривенной инъекции] эвипала и последующее нагнетание через носовой катетер закиси азота. Разделением губы и продолжением разреза до носа обеспечен нормальный доступ. Затем удаление опухоли на щеке диатермической иглой, а в конечном итоге и всех патологических тканей. Удаление больших участков очень твердой, плотной ткани. Под микроскопом эта ткань не похожа на карциному [отдельные фрагменты были проверены в процессе операции], напоминая рубцовую ткань. Их удаление было произведено вплоть до здоровой, мягкой мускулатуры, хотя не для каждого участка глубина удаления была гарантированно достаточной. Произведен контроль полной очистки полости, вставлен протез, оперированная полость была орошена ортоформом и закрыта 5%-ным йодо-формным газом.
8 сентября, вечер: пациент уже очнулся и чувствует себя достаточно хорошо.
9 сентября: утреннее посещение. [Пациент] спал хорошо. Все без неожиданностей. В 11 утра он отпущен домой».
Такая операция оказалась возможна благодаря технике общей анестезии, которая в США и Англии к тому времени была отработана гораздо лучше, чеАм на европейском континенте. Обезболивание и масштабную операцию Фрейд перенес очень хорошо. Пихлер уехал 9 сентября, поскольку процесс выздоровления Фрейда обещал быть стабильным. В этот раз анализ тканей на предмет патологии выявил «лишь» их предраковое состояние, что дало Экснеру основания говорить о том, что, возможно, операцию была излишней. Эти слова заставили меня еще острее почувствовать весь груз моей ответственности. Я поддерживал мою переписку с Пнхлером так долго, как это было возможно.
Анна Фрейд отправила отчет Мари Бонапарт тем же вечером, после операции. Ее последнее предложение выразило чувства, владевшие всеми нами:
«Мы провели несколько очень неприятных дней, пока не решили вызвать Пихлера и не узнали, что он сможет скоро приехать. Он был чрезвычайно любезен. Я очень рада, что уже наступил сегодняшний день».

После прибытия Фрейда в Лондон многие деятели литературы, науки и искусства начали вновь обсуждать возможность вручения ему Нобелевской премии. Арнольд Цвейг написал ему на эту тему. Ответ Фрейда от 28 июня 1938 г. начинался так: «Не позволяйте себе принимать слишком близко к сердцу химеру Нобелевской премии». Указав, что при нынешних обстоятельствах официальные представители Нобелевского комитета не осмелятся так дерзко бросить вызов нацистской Германии1, он продолжал:
«Здесь мы чувствуем себя превосходно. И все бы хорошо, если бы не удручающие вести из Вены, постоянные мольбы о помощи. Это напоминает нам о нашей собственной беспомощности, однако не в состоянии омрачить нашу радость...
С удовольствием пишу третью часть «Моисея». Всего полчаса назад пришло письмо от одного молодого еврея-американца, в котором он просит меня не отнимать у его бедного, несчастного народа его единственное и последнее утешение. Письмо тактичное и благожелательное, но что за переоценка! Мог ли я помыслить, что своим бесстрастным эссе оскорбил веру пусть даже одного... человека...
Я принял несколько интересных посетителей... Самым приятным был визит двух представителей Королевского общества. Они принесли мне почетную книгу этого общества с тем, чтобы я мог поставить в ней свою подпись, поскольку новая слабость... помешала мне покинуть этот дом. Они оставили мне факсимиле этой книги и теперь, когда Вы появитесь в наших краях, я смогу показать Вам подписи И. Ньютона и Чарльза Дарвина. Неплохая компания! С самыми сердечными пожеланиями Вам, Вашей семье и детям.
Ваш Зигм. Фрейд
P. S. Я вынужден использовать новую роспись, поскольку узнал, что только лорды имеют право ограничиваться в своей подписи одной фамилией. Все-таки это необычная страна».
Фрейд был явно доволен своим выбором места для эмиграции. С молодых лет он считал Англию колыбелью демократии и свободы мысли. Оказаться членом Королевского общества наряду с такими людьми, как Ньютон и Дарвин, ему было, несомненно, приятно.
Фрейду нравился предоставленный им дом, расположенный вблизи Риджептс-парка. Он работал над третьей частью книги о Моисее, а также начал писать эссе, которое после его смерти было опубликовано под названием «Очерк о психоанализе» (1940). Как часто бывало и в прошлом, Фрейд недооценивал важность своей работы, что следует, например, из его письма к Мари Бонапарт. Писал он медленно, так и не закончив эту работу. Однако психоаналитическая теория в ней получила наиболее четкое и глубокое освещение.
Когда 15 июня 1938 г. я прибыл в Лондон, узнал, что во время поездки у Фрейда возникли небольшие проблемы с сердцем. Болезненные симптомы наблюдались весь июнь. Некоторое время он мучился также и от воспаления мочевого пузыря (это была та «новая слабость», на которую он сослался в письме Арнольду Цвейгу).
Я очень остро чувствовал ту огромную ответственность, которая легла теперь на мои плечи. Пихлер порекомендовал Фрейду в качестве хирурга по челюстно-лицевым операциям доктора Экснера, которого считал превосходным специалистом. Однако он мягко и тактично подчеркнул, что Эксиер вряд ли имеет большой опыт в лечении столь сложной патологии. Только Анне Фрейд и мне было известно, сколь коварно вела себя болезнь Фрейда. Кроме того, я прекрасно понимал, что в последние два года наблюдалась тенденция к появлению злокачественных новообразований в противовес прежним годам, когда преобладали предраковые состояния. Вдобавок новые поражения в ротовой полости возникали теперь очень высоко, и доступ к ним был очень труден. Сложно было теперь и находить подходящие ткани для закрытия оперируемых участков, ведь Фрейду было уже 82 года! Возможности дальнейших хирургических вмешательств были ограничены.
Мы постарались воссоздать для него привычный ритм жизни. Все было, как на Берггассе, — только гораздо приятнее и удобнее. Министерство внутренних дел Великобритании любезно предоставило мне разрешение официально выступать в качестве врача Фрейда даже прежде, чем я прошел необходимые процедуры проверки. Я видел Фрейда почти ежедневно. В конце июля я обратил внимание на подозрительную опухоль. Хотя это проявление могло объясняться обычным периодонтитом, в начале августа я заметил еще два поражения, появившиеся буквально за несколько дней. Первое, чуть меньше по размеру, располагалось рядом с областью последней операции. Это было бородавчатое образование, напоминавшее лейкоплакию. Экснер не воспринял это поражение с достаточной серьезностью, и мне пришлось проявить некоторую настойчивость. Недоверчиво и раздражительно он выслушивал позицию «иностранца» и вдобавок еще и терапевта! Нам очень не хватало Пихлера. Я написал ему несколько срочных писем, спрашивая его о возможности срочно выехать в Лондон. Пихлер без колебаний согласился.

Тем временем Фрейд обосновался в Лондоне. Письмо, которое он написал Мари Бонапарт после своего прибытия туда, достойно того, чтобы процитировать его полностью, поскольку оно показывает, сколь много «жизни» в нем еще оставалось:
«8 июня 1938 г.
Моя дорогая Мари.
Первое письмо, написанное на этом столе, где по углам стоят Ваши терракотовые статуэтки, в комнате с видом на сад, который, без сомнений, Вам понравится, обязательно должно отправиться к Вам. Ведь всего за один день, проведенный в Вашем доме в Париже, мы смогли восстановить чувство собственного достоинства и поднять свой боевой дух. Все время окруженные любовью, мы уехали довольные и богатые1, защищенные эгидой Афины2. Однако, возможно, Вам не очень интересно слушать мои благодарности. Может быть, Вы желали бы услышать что-нибудь повое.
Новостей у нас довольно много, большей частью они приятные, есть даже очень приятные. Прием, оказанный нам на станции Виктория, был доброжелательным и даже восторженным. В последующие несколько дней не менее приятными были и газетные статьи. Нас буквально засыпали цветами. Интересны письма: три пришло от коллекционеров автографов и одна художница хотела бы нарисовать мой портрет, как только я отдохну от дороги. Трогательная просьба пришла от одной женщины, спрашивающей о возможности проконсультировать у меня ее мать, которую считают неизлечимой. Вдобавок поступили приветствия от большинства членов английской [психоаналитической] группы, от некоторых научных и еврейских обществ, а также пришла длинная телеграмма на четырех страницах из Кливленда, Огайо, подписанная «гражданами всех профессий и вероисповеданий» — крайне почтительное приглашение, со всевозможными обещаниями и предложением поселиться среди них (придется ответить, что мы уже распаковали вещи).
Наконец, что довольно необычно для Англии, приходят многочисленные письма от незнакомых людей, где они говорят, что рады нашему приезду и тому, что теперь мы находимся в безопасности. Они воспринимают наши беды точно свои собственные.
Последние несколько дней мое сердце работает не так, как в Париже. Наш маленький доктор [доктор Жозефина Штросс] очень заботлива. Похоже» положение быстро улучшается...
Ваши сигары, несомненно, безвредны, хотя и не очень вкусны. До сих пор здесь я еще не нашел ничего похожего1.
На эту тему я мог бы писать часами, так и ие исчерпав ее. Однако на сегодня достаточно. С самыми сердечными пожеланиями,
Ваш Фрейд».
Строки этого письма совершенно недвусмысленно говорят о радости, которую вызвала у Фрейда восторженная встреча в Лондоне, и то, что ему удалось вырваться из Австрии. Разумеется, было много поводов и для беспокойства: так, его свояченица Минна, покинувшая Вену еще раньше, слегла с воспалением легких, и он до сих пор не смог с ней встретиться. Помимо того, на него очень угнетающе действовали вести из Австрии.
Перед тем как написать Мари Бонапарт, Фрейд отправил письмо Эйтингтону в Иерусалим. Описав свой путь в Лондон, Фрейд колко заметил:
«Едва ли случайно, что [в этом письме] я до сих пор остаюсь так прозаичен. Эмоциональная атмосфера этих дней трудно укладывается в голове. Она почти неописуема. Радость освобождения слишком тесно соседствует с печалью. Ведь, несмотря ни на что, я все еще продолжаю любить тюрьму, в которой был заточен... счастливые предчувствия новой жизни умаляются вопросом: сколько месяцев или лет еще мое усталое сердце сможет выполнять свой долг? Из-за болезни Минны, которую я все еще не видел, боли в сердце вызвали несомненную депрессию. Однако все дети — как свои, так и приемные — очаровательны. Матильда распоряжается здесь так же умело, как Анна в Вене; Эрнст просто сама надежность, жена и дети ему под стать; Мартин и Роберт воспрянули духом и вновь высоко держат голову. Неужели я единственный, кто не в состоянии обеспечить свою семью? Моя жена по-прежнему сохраняет бодрость духа и боевой настрой».
Это письмо, пожалуй, единственное, где Фрейд признался, что, несмотря ни на что, любит Вену.

Сходные чувства выражены и в его письме к Джонсу, ребенок которого появился на свет примерно в то же время, что мой:
«При всей непредсказуемости жизни можно только позавидовать родителям, чьи радости и надежды вскоре сосредоточатся на появившемся человечке, тогда как пожилой человек должен быть счастлив уже тогда, когда наступает приблизительное равновесие между неизбежно возникающей потребностью в вечном отдыхе и желанием подольше наслаждаться любовью и дружбой близких ему людей. Я думаю, что обнаружил, что стремление к вечному покою не есть нечто первичное1, но выражает потребность избавиться от присущего старости чувства ненужности, особенно остро обнаруживающего себя в ничтожнейших мелочах жизни».
11 мая 1933 г., через два дня после того, как было написано праздничное письмо к Мари'Бонапарт, газеты сообщили о показательном сожжении в Берлине книг, принадлежащих перу авторов-евреев и антифашистов. Церемония завершилась речью Геббельса, а сожжению книг каждого автора или группы авторов предшествовали специальные сопроводительные речи. Сожжение книг Фрейда было прокомментировано так: «Во имя величия человеческого духа я предаю огню сочинения некоего Зигмунда Фрейда за его разрушающую душу переоценку сексуальной жизни!» Одна из венских газет дала оценку произошедшему событию, и Мари Бонапарт сохранила копию этой статьи.
Сходное действо состоялось во Франкфурте, где всего тремя годами ранее Фрейд был удостоен премии Гёте. Редакторский комментарий газетного сообщения гласил: «В «Поэзии и правде» [биография Гёте] Гёте рассказывал о том, как на заре своей молодости впервые увидел сожжение книг. Однако даже в старости он не мог вспоминать об этом без содрогания. Ему не могло и присниться, что такое же варварство повторится через столетие после его смерти».
Таким образом, Фрейд оказался вынужден признать, что родина Гёте и Канта действительно готова шагнуть в пропасть.
6 июня 1933 г. Фрейд писал Мари Бонапарт:
«В моем письме я вряд ли смогу сообщить что-то новое. Нет ии настроения, ни тем, ни слушателей; слишком много тревог. Вы сами исчерпывающе описали политическую ситуацию. Мне кажется, что такого количества лжи и клеветы я не слышал даже во время войны. Этот мир становится огромной тюрьмой, а Германия в ней — самая худшая камера...
[С тех пор как я] уже более не имею жизненных сил, мне кажется, что весь мир обречен на разрушение. Мысль о том, что Вы все еще живете как на благословенном острове, делает меня счастливым».
Медицинские аспекты этого года были зафиксированы в моих записях следующим образом:
16 мая прошла еще одна электрокоагуляция. Лето нельзя было назвать удачным. Было очень жарко, Фрейд неважно переносил такую погоду, временами наблюдались легкие стенокардические симптомы; беспокоило образование корок на ране, сильные боли.
5 сентября Пихлер снова выполнил небольшую электрокоагуляцию. После возвращения в свой летний дом, находившийся невдалеке от моего, Фрейд испытал легкий шок с тахикардией и слабыми болями в области сердца. Произошедшее походило на коронарную недостаточность, возможно, спровоцированную местной анестезией.
Фрейд довольно быстро восстановился от шока. Пульс и кровяное давление в тот вечер были в норме. Через несколько дней у него появилась небольшая температура и обнаружилась незначительная закупорка бронхов. Поскольку лабораторные тесты и электрокардиограммы не подтвердили диагноз коронарного тромбоза, я не стал настаивать на постельном режиме1. Пихлер согласился, что в будущем нам следует воздерживаться от использования адреналина. Это означало, что и без того не слишком эффективная (из-за обширной рубцовой ткани) анестезия должна была стать еще менее действенной. В результате мы решили еще более внимательно, насколько это было возможно, чем раньше, следить за любыми подозрительными участками во рту Фрейда, чтобы откладывать проведение новой операции на возможно более отдаленное время.
Во время этих событий Фрейд неоднократно — хотя и довольно неохотно — обсуждал свою историю болезни сердца прошлых лет. Он упоминал о сходстве испытанных им симптомов с тем, что мог наблюдать в прежние годы, говоря о «галопирующем сердце», легкой боли и гиперчувствительности к никотину. Он спрашивал меня, как мог он оказаться в состоянии вести такой активный образ жизни и полностью забыть о всех своих проблемах с сердцем в более поздние годы, если между 30 и 40 годами действительно имел какое-то сердечное заболевание. Также он сопоставлял свои недавние симптомы со стеиокардическими болями 1926 г.
После этого случая Фрейд несколько недель воздерживался от курения. Его сердце и кровяное давление оставались в норме. Состояние его рта стало получше, однако вынужденный отказ от курения был для него очень мучителен. Когда Фрейд снова приступил к работе, в конце концов опять начал курить.

Все очевиднее становилось, что на отношение Фрейда к смерти влияло его отношение к позитивным сторонам жизни. Особенно начиная с 1931 г. это отношение определялось двумя факторами: теми страданиями, которые возникали в результате неуклонного прогрессирования болезни Фрейда, и грозными историческими событиями, разворачивавшимися в Западной Европе.
Что касается его болезни, то за 1932 г. в дневнике Пихлера мы можем обнаружить 92 записи! Вкратце опишу лишь самые существенные факты. К ним прежде всего относятся пять проведенных операций.
Одна из них состоялась 7 марта 1932 г. Сделанные Пихлером записи открыто говорят о все более существенных трудностях, возникавших при попытках стянуть рану как с помощью наложения швов, так и с использованием пластических процедур. Опять наблюдалась лейкоплакия.
В последовавшие месяцы состояние здоровья Фрейда нельзя было назвать удовлетворительным. Он постоянно боролся за возможность отвоевать для себя хоть несколько дней, когда неудобства были бы минимальными. Лето 1932 г. Фрейд провел в Пёт-цляйнсдорфе. Июль оказался для него благоприятным месяцем, если, конечно, не брать в расчет еще две операции, состоявшиеся 29 июля и 16 августа.
В сентябре мы наблюдали, как за несколько дней прямо на наших глазах зловеще видоизменился внешне здоровый участок ткани. В этот раз понадобилось более обширное вмешательство (6 октября). В своем отчете Эрдхайм вновь указал на предраковый характер иссеченной ткани, подчеркнув в качестве главной причины перерождения пагубное влияние курения. Это была уже четвертая операция за семь месяцев! Я вновь указал Фрейду на этот отчет и даже еще категоричнее прежнего настаивал на прекращении курения. Фрейд лишь вновь пожал плечами и опять отмахнулся. Он оказывался способен отказываться от курения, когда о себе напоминало его сердце, но никогда не считался с той опасностью, которую представляли появлявшиеся у него во рту новообразования. Проблемы с сердцем всегда ассоциировались у Фрейда с явной опасностью, тогда как угрозы иного порядка он считал второстепенными.
В начале ноября 1932 г. Фрейд подхватил обычный для него насморк — в этот раз инфекция верхних дыхательных путей привела к отиту правого уха. Он чувствовал себя совершенно несчастным. Постоянно шел дождь. Когда я посетил его, он показал мне картины Крита и Родоса и рассказал о своих недавних грезах наяву о солнечном Средиземноморье, греческих храмах на Сицилии и т. д. Очередную операцию пришлось отложить, ожидая, пока он восстановится после перенесенной инфекции. Она состоялась 8 декабря. Отчет Эрдхайма вновь указывал на лейкоплакию.
Таким образом, этот год окончился на грустной ноте.

Конгресс состоялся во второй половине сентября 1918 г. и во всех отношениях имел большой успех. Царивший на нем праздничный дух находился в полнейшем несоответствии с мрачными ожиданиями неминуемого поражения Германии и ее союзников. После стольких лет разлуки Фрейд рад был увидеться с Абрахамом. Также он с облегчением узнал, что его сыновья не участвуют в последних боевых действиях. После конгресса Фрейд адресовал Ференци восторженное письмо:
«Помните те пророческие слова, которые я произнес перед первым конгрессом в Зальцбурге, когда сказал, что мы возлагаем на Вас великие надежды?
Я полон радостного удовлетворения, и на сердце у меня легко, так как я знаю, что мое «беспокойное дитя», работа всей моей жизни, защищена Вашей помощью, равно как и помощью других людей, которые тоже заботятся о ее будущем. Буду ждать лучших времен, даже если они еще далеки от нас».
27 августа 1918 г. он писал Абрахаму:
«В Будапеште мои новые друзья [фон Фройнд и его семья] приняли меня великолепно. Воздух Татр сделал все остальное, и теперь я вновь могу отважиться «выносить мирские радости и тяготы»1.
Несколько недель спустя война наконец завершилась, а вместе с ней пришел конец и Австро-Венгерской империи. Несколько месяцев не было вестей от старшего сына Фрейда Мартина, который во время последнего спешного отступления попал в плен к итальянцам.
Фрейд был, разумеется, рад окончанию войны и не слишком огорчался из-за распада Австро-Венгерской империи. Его симпатии, особенно после Октябрьской революции в России, постепенно все больше и больше смещались па сторону держав Антанты.
Фрейд и Джонс постарались максимально быстро восстановить личные контакты. Все новости были благоприятными. Во время войны психоаналитическое движение широко распространилось в Англии и США. Однако первое письмо от Джонса принесло с собой и печальную весть: скончалась его молодая (первая) жена.

Питая большие надежды на то, что русская революция направит страну по пути демократии, многие австрийские либералы больше не видели смысла желать победы державам своего блока. Фрейд откровенно выразил эту точку зрения — решительно проигнорировав немецкую цензуру — в письме к Абрахаму от 10 декабря 1917 г.
«Дорогой друг.
Пользуюсь часами воскресного досуга, чтобы ответить на Ваше письмо от 2-го числа этого месяца (я так замерз, что ошибочно написал «7» вместо «12»)...
Я не в ладах с письменной речью, равно как и со многими другими вещами. Среди них и Ваша дорогая немецкая отчизна. Едва ли я могу вообразить, что вновь попаду туда когда-нибудь, даже если у меня и будет такая возможность. В отношении борьбы между двумя блоками держав я определенно согласен с позицией доньи Бланки из «Диспута в Толедо» Гейне:
«Оба не... благоухают»...1
Единственная радостная новость — захват Иерусалима и британский эксперимент с избранными»2.
Письмо к Ференци, написанное чуть ранее (6 ноября 1917 г.), интересно по ряду соображений:
«Вчера я выкурил последнюю сигару, и с этих пор нахожусь в плохом настроении и ощущаю усталость. Появилось сильное сердцебиение, наблюдается ухудшение состояния болезненной припухлости на нёбе, которую я заметил со дня истощения моих запасов табака [рак?]. Затем один из моих пациентов принес мне пятьдесят сигар, я закурил, вновь обрел бодрое настроение, и припухлость на нёбе быстро исчезла. Я бы никогда не поверил этому, если бы это не было так заметно. Почти по Гроддеку».
К сожалению, Фрейд связал появление опухоли со своим вынужденным отказом от курения, а ее исчезновение - с прекращением переживаний из-за отсутствия сигар. Этот эпизод Джонс прокомментировал довольно туманно и не вполне справедливо:
«Это случилось за шесть лет до того, как настоящий рак поразил его именно в этом месте. В таких случаях хирурги говорят о «предраковой стадии». Связь рака с курением является несомненной».
У Фрейда наблюдалась лейкоплакия, развившаяся вследствие курения сигар. Подобные проявления могут означать предраковое состояние. В случае с Фрейдом ситуация была именно такой. В конечном счете у Фрейда развился рак, но мы не знаем, на том ли самом месте, где была прежде «болезненная припухлость». Определенное учащение сердцебиения действительно может присутствовать при «похмельном» синдроме. Однако лейкоплакия не развилась бы из-за этого и не исчезла бы с возобновлением курения. Такая «вера» Фрейда находилась в соответствии с его воззрениями к курению, в отношении которого он так и не сумел установить «превосходство «Я». То, что Фрейд здесь вспомнил о Гроддеке, выражает это совершенно недвусмысленно.