Жизнь Зигмунда Фрейда

Мы можем предполагать, что существовал и некий дополнительный фактор, сказавшийся на содержании последней главы «Тотема и табу». Фрейд сам ощущал себя сродни отцу «первичного клана», когда обращал взор на некоторых своих «сыновей». Как он отмечал в письме (12 декабря 1912 г.) к Бинсвангеру: «Все они [особенно Штекель и Юнг] страстно этого желают [то есть его смерти]». С одной стороны, Фрейд постоянно стремился найти себе «сына», «преемника», которому можно было бы спокойно доверить будущее психоанализа. С другой — был вынужден признать мощь инстинктивных оснований непокорности своих учеников, «потребности самому открыть нечто принципиально новое» и присутствие эдипова конфликта в каждом человеке, включая, как показал самоанализ, и его самого. Для его учеников самоанализ, сочетавшийся с периодическими беседами с Фрейдом и другими коллегами, оказывался недостаточным для преодоления их внутренних конфликтов.
По окончании «Тотема и табу» у Фрейда наступил период спада творческой активности, гораздо более продолжительный, чем это бывало раньше. Последняя глава книги пробудила в нем особые сомнения. Чтобы узнать мнение членов Комитета, он отправил ее гранки Абрахаму, Ференци, Джонсу, Ранку и Захсу. Он был готов, как писал в письме к Ференци, к «буре негодования», подобной той, которая разразилась после появления «Толкования сновидений». Однако ему хотелось узнать, по крайней мере, как отреагируют на нее его ближайшие компаньоны.
Джонс, находившийся в то время «в анализе» с Ференци в Будапеште, предложил их общее объяснение такому спаду. Они предположили, что его первоначальный подъем представлял собой возбуждение, возникающее при убийстве и поедании отца, а сомнения являлись реакцией на это переживание. Согласно Джонсу, Фрейд лишь частично принял такую трактовку:
«Когда спустя несколько дней я встретил его [Фрейда] и спросил, почему человек, написавший «Толкование сновидений», теперь испытывает такие сомнения, он мудро мне ответил: «Тогда я описывал лишь желание убить отца, а теперь описал настоящее убийство; все-таки это существенный шаг — перейти от воображения к делу».

Когда Фрейд обсуждал значение «невротических суеверий», несомненно, он полностью сознавал и то, что говорит в том числе и о себе, поскольку его самоанализ всегда был максимально приближен к тому, что в соответствующий период времени занимало его ум и появлялось на страницах его рукописей.
В статье о человеке-крысе и ряде прочих работ, рассматривавших симптомы невроза навязчивости, Фрейд также описал защитный механизм «изоляции», который позволяет некоторым воспоминаниям и аффектам надежно обосабливаться от прочих явлений психической жизни личности, сохраняя, таким образом, свою относительную независимость. Одного интеллектуального осмысления оказывается недостаточно для «разрушения» этих чуждых структур. Это может оказаться возможным лишь посредством непрестанной «проработки». Так возможно объяснить удивительную устойчивость некоторых навязчивых «суеверий», десятилетиями не оставлявших в покое самого Фрейда, вспыхивая с новой силой в условиях стрессовых ситуаций.
В «Тотеме и табу» Фрейд отследил развитие в человеческой культуре отношения к смерти как к крайнему проявлению человеческого бессилия.
Фрейд не только сравнил магическое мышление первобытных людей с мыслительными процессами невротиков; он также исследовал эволюцию человеческих представлений о мире и их развитие. И в том и в другом случае анимистическая фаза предшествовала религиозной и научной.
«На анимистической стадии человек приписывает всемогущество себе. На религиозной — богам... Научное миросозерцание уже не оставляет места для человеческого всемогущества. Напротив, теперь человек вынужден признать скромность своих возможностей и покорно смириться со смертью и прочими природными закономерностями. И тем не менее, какая-то часть первобытной веры во всемогущество человеческого разума, бросающая вызов законам природы, сохранилась и по сей день».

В «Трех шкатулках» Фрейд, возможно, впервые столь недвусмысленно обратился к теме смерти. Мы знаем, что в пору, когда его самоанализ был особенно интенсивен, он увидел в легенде об Эдипе выражение одного из глубочайших и фундаментальных конфликтов человеческого бытия. В 1911 —1912 гг. Фрейд глубоко погрузился во всестороннее изучение мифологии. В 1912 г., кроме того, он был особенно обеспокоен ухудшением отношений с Юнгом. В этой связи он вновь активизировал самоанализ.
«Три шкатулки» были задуманы Фрейдом за несколько дней июня 1912 г., сразу после визита в Кройцлингеи к Бинсвангеру. Его молодого друга в то время мучили дурные предчувствия относительно последствий своей тяжелой операции. Этому драматическому периоду в жизни Бинсвангера, в свою очередь, предшествовала болезнь матери Фрейда, которой тогда исполнилось семьдесят семь лет.
Статья началась с рассмотрения мотива «трех шкатулок» в «Венецианском купце» Шекспира, где выбравший третью, самую невзрачную на вид, получал в награду невесту. Фрейд отследил мотив шкатулки в мифологии различных народов. Поскольку шкатулка в принципе символизирует женщину, Фрейд интерпретировал выбор между ними как выбор между женщинами. Похожий мотив прослеживался и в «Короле Лире», где выбор осуществлялся между тремя дочерьми старого короля, который слишком поздно осознал, сколь несправедливо было его отношение к младшей, Корделии. Ведь ее нежные чувства к нему, при всей их недостаточной внешней выраженности, были гораздо глубже, чем у двух других ее сестер с их показным обожанием. Затем Фрейд перечислил множество других мифов и сказок, в которых также приходилось делать выбор между тремя женщинами: Парис выбрал Афродиту, принц — Золушку. Всякий раз выбиралась третья женщина. Фрейд замечал:
«Во всех этих повествованиях о трех женщинах, последняя из которых и есть самая лучшая, их следует воспринимать в какой-то мере тождественными, если они предстают перед нами как сестры. <...> Выбор короля Лира осуществляется между тремя дочерьми; это, видимо, означает не что иное, как то, что Лир должен быть стариком. Старику не подобает выбирать между тремя женщинами. Соответственно, женщины предстают в образе его дочерей.)
Однако кто же эти сестры и почему выбор должен пасть на третью?.. В свое время мы уже обращались к психоаналитической технике, когда символически уподобляли три шкатулки трем женщинам. Если мы отважимся следовать ей и далее, то пойдем по пути, который сначала приведет пас к неожиданным и непостижимым результатам, а затем, возможно, окольным путем позволит достичь нашей цели».

Когда Фрейд писал Джонсу, он, очевидно, уже проанализировал произошедший инцидент, объяснив его своим отношением к Флиссу и «некоторой долей неконтролируемого гомосексуального влечения, лежащей в основе этого случая». Фрейд отмечал также, что посетил Флисса в Мюнхене во время его болезни (в 1894 г.) и потому этот город приобрел для него особое значение.
Один отрывок, практически дословно повторявшийся в письмах к Джонсу и Бинсвапгеру, продолжает вызывать затруднения: Фрейд утверждал, что сходные симптомы он уже испытывал в том же месте шесть и четыре года назад. Видимо, Фрейд также упал в обморок во время посещения Флисса в Мюнхене, что произошло в 1894 г. (шестнадцатью годами ранее). У нас отсутствуют данные, согласно которым мы бы могли подтвердить факт посещения Фрейдом Мюнхена в 1904-м и 1906 гг. Имеющиеся в нашем распоряжении исчерпывающие сведения о его ежегодных путешествиях вынуждают нас признать, что таких поездок не было. Я лично не видел подлинники этих его писем, но вряд ли Джонс и Бипсвангер, знакомые с почерком Фрейда, могли оба одинаково неправильно прочитать данный отрывок. Поэтому, скорее всего, дважды ошибся сам Фрейд.
Письмо, которое Фрейд написал Ференци на следующий день, из всех трех является наиболее интересным. Следует ли полагать, что всего за одни сутки самоанализ Фрейда смог добраться до самых глубоких слоев? Или, может быть, по причине особенно доверительного отношения к Ференци Фрейд оказался готов сообщить тому больше, чем другим?
В письме Фрейда к Бинсвапгеру уже чувствуется определенная эмоциональная «дистанция», отдалившая его от травмирующих переживаний. Здесь он называет произошедшее «обморочным приступом» и рассматривает как соматические, так и психические его причины. На трактовку Джонсом этих приступов, которая до некоторой степени совпадает с позицией Ференци, повлияли его собственные наблюдения, беседы с Фрейдом и письма, написанные ему и Ференци.

В переписке с Флиссом Фрейд откровенно говорил о «женственной составляющей» его личности, обнаруживавшей себя в их дружеских отношениях, и выражал свое разочарование неспособностью Брейера понять «что творческие достижения могут быть результатом сублимации присутствующих в человеке андрофиль-ных тенденций». В этом письме Фрейд без колебаний ссылается на «гомосексуальную фиксацию» в его отношениях с Флиссом.
Несмотря на то что у нас отсутствует возможность сколько-то обоснованно рассуждать о причинах, побудивших Фрейда во время этой поездки вновь «вспомнить» о Флиссе, внимательнее приглядевшись к научным проблемам, которые в это время занимали его ум, мы все же можем выдвинуть здесь определенные предположения.
Весной 1910 г. Фрейд закончил работу по исследованию личности Леонардо да Винчи. Еще 9 октября 1898 г. в своем письме к Флиссу Фрейд упомянул, что Леонардо был, вероятно, самым знаменитым левшой, о любовных связях которого ничего не известно. В этом исследовании большое внимание было уделено происхождению особого типа гомосексуальности.
Из предисловия Стрейчи к «Психоаналитическим заметкам об автобиографическом описании одного случая паранойи», опубликованным Фрейдом в 1911 г., нам известно и то, что летом 1910 г. Фрейд читал воспоминания Шребера и «обсуждал их и целый ряд вопросов, связанных с паранойей, с Ференци во время их поездки по Сицилии в сентябре этого года». Связь между подавленной гомосексуальностью и паранойей фигурировала в качестве одного из основных мотивов в исследовании Фрейдом случая Шребера.
Таким образом, мы вновь можем наблюдать пример тесного взаимодействия между открытиями Фрейда и его самоанализом. Поэтому неудивительно, что в тот момент интерес к проблеме гомосексуальности и наряду с ней — к отношениям Фрейда с Флис-сом вновь возродился. Особенную роль в воскрешении старого конфликта мог сыграть и характер отношения Фрейда к Юнгу. Тем не менее Фрейд утверждал, что преуспел в расширении пределов своего «Я» там, где параноик терпит неудачу. Такое «расширение «Я» было существенно не только для обеспечения прогресса в его научных изысканиях, по и для усовершенствования способности преодолевать внутренние конфликты и страхи.
Как обычно, обширная переписка давала Фрейду возможность до некоторой степени удовлетворять свою потребность в сочувствии со стороны других людей, время от времени выявляя его сокровенные мысли о болезнях, старении и смерти. Из писем этого периода ясно следует, что Фрейд не испытывал страха смерти, но все же страстно желал отодвинуть свою старость, особенно страшась того, что с годами утратит свои творческие способности.

Вы не только подметили, но и верно объяснили наличием травматических к тому оснований отсутствие у меня теперь какого бы то ни было желания полностью раскрывать свою личность. После разрыва с Флиссом, отношения с которым, как Вы недавно обнаружили, я до сих пор пытаюсь переосмыслить, такая потребность у меня отсутствовала. Часть гомосексуальной фиксации была изъята и способствовала расширению пределов моего «Я». Я имел успех там, где параноик терпит неудачу. [Курсив добавлен. - М. Ш.]
Вдобавок Вам следует знать, что я чувствовал себя не так хорошо и страдал от кишечных расстройств больше, чем хотелось бы признать. Я всегда говорю себе, что тот, к го не может справиться со своим Конрадом1, не должен отправляться в путешествия. Именно здесь можно было бы разоткровенничаться, но мне не кажется, что Вы смогли бы удержаться от проявления слишком большого беспокойства за меня.
Что до того неудовольствия, которое Вы мне доставили, в том числе своим скрытым сопротивлением, то ему суждено претерпеть те же метаморфозы, которым обычно подвергаются все воспоминания о путешествиях: все неприятное и дурное сгладится, мелкие недоразумения будут забыты и в памяти останется лишь самое хорошее.
То, что Вы предположили, будто я что-то особенно скрываю, и очень интересовались — что именно, было легко заметить, а также нетрудно понять, как детское желание. В наших исчерпывающих беседах о делах научных я не скрывал от вас и мои личные дела; случай с Национальной коллекцией даров, как мне кажется, был достаточно нескромным. Как Вы могли понять из моих намеков, в то время мои сны были целиком заняты Флиссом, что вряд ли вызвало бы у Вас сочувствие.
Так что когда Вы присмотритесь к произошедшему внимательнее, то убедитесь, что у нас не так много поводов для разногласий, как Вам сначала показалось.
Я бы предпочел, чтобы Вы обратились к настоящему...»
Это письмо характеризует исключительную открытость Фрейда. Как он сам отмечал, его привязанность к Ференци была столь сильна, что он не считал возможным обращаться с ним иначе, чем со своими сыновьями. Столь же открытым и искренним он был и в отношении его собственных внутренних проблем. На этом основании данное письмо является важным документом. С его помощью мы снова можем судить о занимавшем Фрейда самоанализе. Из данного письма следует, что даже в 1910 г., по прошествии шести лет со времени событий 1904 г., этот самоанализ был все еще сосредоточен на обстоятельствах отношений с Флиссом, которые в своем письме он назвал «травматическими». С другой же стороны, это письмо дает ясное представление о возросшем мастерстве Фрейда в деле преодоления своих конфликтов.

Когда Фрейд подбирал себе спутника, он стремился к тому, чтобы тот соответствовал ему по темпераменту, до некоторой степени разделял его интересы и не выдвигал непомерных требований. С ростом числа членов Международной психоаналитической ассоциации во время своего летнего отдыха Фрейду приходилось встречаться со все большим числом представителей разных стран. Некоторые из его близких друзей также стали его последователями. Работая со своими пациентами, они чутко прислушивались к его мнению. В то время, когда личный анализ еще не рассматривался в качестве необходимого условия становления молодого аналитика и когда Фрейд был единственным человеком, способным проводить тренировочный анализ, они также использовали переписку с ним как замену личному анализу.
Джонс, который на страницах написанной им биографии Фрейда довольно критично отзывался о Ференци, особенно о его поведении во время совместной поездки по Сицилии, описывал свой собственный визит в семью Фрейда, состоявшийся перед поездкой в Сицилию во время их отдыха на побережье Голландии: «Я провел с ними несколько дней... и у нас с Фрейдом состоялось много интересных бесед. Я обрушил на него бесконечный поток вопросов, на которые он отвечал с необычайным терпением». [Курсив добавлен. — М. Ш. ]
Столь же необычайную выдержку Фрейд демонстрировал и в других случаях. Когда я изучал его переписку, готовя материалы для этой книги, то не переставал удивляться его способности находить время для ответа буквально на каждое приходившее к нему письмо даже в тех случаях, когда к нему обращались не с научными вопросами, а с проблемами личного характера.
Однако во время путешествий, на протяжении которых Фрейд не только отдыхал, но и набирался новых впечатлений, требовавшихся его пытливому уму как пища для последующих творческих размышлений, определенная защита была ему необходима. Он не мог запретить появляться своим снам и отказаться от самоанализа, но не в состоянии был и потакать всем капризам своих спутников по путешествию.
Во время их совместного путешествия Ференци в этом отношении оказался, видимо, не самым подходящим компаньоном. Письмо Фрейда от 6 октября 1910 г., вероятно, было написано в ответ на полученное перед этим и сьмо с извинениями от Ференци, написанное тем сразу по возвращении в Будапешт.
«6 октября 1910 г.
Дорогой друг.
Поразительно, насколько лучше Вы выражаете свои мысли в письме, нежели при непосредственном общении. Безусловно, мне было известно очень многое или даже большая часть того, о чем Вы пишете. Поэтому теперь мне необходимо предоставить Вам лишь некоторые пояснения. Почему я не разругался с Вами, не открыв тем самым путь к взаимопониманию? Несомненно, это была моя слабость. Я отнюдь не чародей психоанализа, как Вы себе это представляете; я также не сумел преодолеть встречное перенесение. Я могу обходиться с Вами подобным образом не более, чем мог бы делать это с любым из трех моих сыновей, поскольку слишком сильно их люблю и мне было бы жаль так с ними поступать.

Хотя некоторые элементы раннего отношения к Флиссу проявили себя и в общении с Юнгом, теперь Фрейд был более осмотрительным. Некоторые из писем этих лет говорят о продолжении самоанализа Фрейда, особенно в том, что касалось его отношений с Флиссом. Его ход отражался не только на развитии Фрейда как ученого, но влиял и на все прочие стороны его жизни.
Письмо от 26 мая 1907 г. важно для нас не только по причине его содержания, но и из-за времени его появления. Оно было написано вскоре после того, как Фрейду исполнился 51 год. Несмотря на то что, как бы мы сейчас выразились, автономное «Я» Фрейда понимало истинную цену вымышленных Флиссом «критических периодов», тем не менее суеверные мысли о том, что этот год и впрямь окажется для него «критическим», продолжали оказывать на Фрейда определенное влияние. Как следует из переписки Фрейда, предполагалось, что эти «критические» фазы могли охватывать также несколько месяцев перед и после дня рождения1. Потому очень важно, что Фрейд говорил о «светлых деньках» именно в такое время. Крепнущее международное признание, финансовая независимость, которую он по крайней мере временно, но обрел, и, видимо, чувство удовлетворения от того, что позади остался «фатальный» срок, — все это несомненно придавало Фрейду чувство уверенности, позволившее ему говорить о «светлых деньках». Фрейд, должно быть, сумел преодолеть и боль, которую причиняли ему нападки Флисса. Эта боль и обида на Флисса с необычайной яркостью проглядывали за строками его письма от 12 января 1906 г. к Карлу Краусу, венскому писателю и журналисту.
Письмо, которое Фрейд отправил Юнгу 16 апреля 1909 г., было приведено в связи с его навязчивым предрассудком «предопределенной даты смерти», а также в качестве связующего звена между сновидением «поп vixit», где проявилась двойственность его отношения к Флиссу, и странным ощущением, испытанным Фрейдом во время пребывания на Акрополе.
Однако это письмо важно и по многим другим причинам. Фрейд описывал усиление своего предрассудка, случившееся во время путешествия в Афины в 1904 г., видимо, для того, чтобы показать Юнгу необходимость критичного отношения ко всяким «суевериям», как он называл телепатические эксперименты Юнга. Однако Фрейд признавал, что эксперименты Юнга его глубоко впечатляют. Из описания Юнгом эпизода, упомянутого в письме Фрейда от 16 апреля 1909 г., известно, что он достаточно подробно рассказывал Фрейду о своих мистических воззрениях и убеждениях.

В самоанализе этого периода Фрейд был все еще особенно сосредоточен на проработке своей собственной вины, проистекавшей из универсальных конфликтов Эдипа и Каина.
Еще один отрывок из статьи 1909 г. особенно важен для обсуждаемой нами темы. После продолжительного обсуждения отношения его пациента к суевериям и смерти, увязывавшегося с детским чувством всемогущества и с неизменно двойственными чувствами таких пациентов к объектам их любви, Фрейд говорил:
«...Поведение прочих людей, страдающих от невроза навязчивости, даже если им и не довелось лицом к лицу встретиться с проблемой смерти в столь же раннем возрасте, ие слишком сильно отличается от того, которое мы можем наблюдать у нашего пациента. Их мысли постоянно вращаются вокруг сроков предполагаемой продолжительности жизни других людей и вероятности, смерти; их суеверные склонности ие связаны с иными поводами и, пожалуй, вовсе не имеют другого истока».
Нам конечно же известно, что такое поведение присуще не только страдающим от невроза навязчивости, но в той или иной мере может проявляться и в условиях тех навязчивых предрассудков, которые наблюдались у Фрейда.
Представленный в данной главе материал наглядно подтверждает, сколь тесно переплетались определенные события жизни Фрейда с его научной работой, открытиями и самоанализом. В «Толковании сновидений» Фрейд включил собственные сны и конфликты с тем, чтобы проиллюстрировать процесс действия человеческой психики. Сопоставив содержание процитированных в данной главе отрывков с событиями 1904 г., письмом к Юнгу от 1909 г. и статьей об акропольских воспоминаниях от 1936 г., можно легко увидеть, сколь часто Фрейд обращался непосредственно к своим собственным проблемам. Кроме этого, мы можем заметить, до какой степени прогресс в его творческой деятельности и самоанализе отражался на изменениях его отношения к Флиссу. Подведем главные итоги.

Только через несколько месяцев после опубликования статьи «Навязчивые действия и религиозные практики» Фрейд приступил к работе над случаем невроза навязчивости, которую он опубликовал в 1909 г. под заглавием «Заметки о случае невроза навязчивости». В этой статье он описал, возможно, наиболее интересный и важный случай из тех, которые когда-либо встречались в практике психоаналитиков.
У этого пациента Фрейда, помимо множества прочих серьезных симптомов, имелись, как он их называл, «направления мыслей», связанные со смертью отца, о чем он сообщил во время одной из первых психоаналитических сессий. Когда на шестой (!) сессии пациент рассказал Фрейду о том, что «он не мог никогда желать смерти отца, такая мысль вызывала лишь чувство страха», Фрейд доказал ему, что согласно психоаналитической теории каждый страх соответствует первичному {бессознательному) желанию.
Уместно вспомнить некоторые фрагменты из этой статьи:
«[Пациент] был удивлен самой возможностью появления такого желания, утверждая, что любил своего отца больше чем кого бы то ни было другого. Не могло быть сомнений, что он был бы готов пойти па любые жертвы, если бы это могло спасти жизнь его отца. Я ответил, что именно такая сильная любовь и указывает на наличие вытесненной ненависти. По отношению к людям, к которым этот пациент был бы безразличен, он вполне бы мог испытывать как умеренное расположение, так и умеренную неприязнь... [Фрейд добавил в скобках:] У Шекспира что-то подобное говорил о Юлии Цезаре Брут: «Цезарь любил меня, и я по нему тоскую, его удачи заставляли радоваться и меня, его доблести вызывали во мне гордость, но он был честолюбив, и я его уничтожил». Уже сама эта речь вызывает у нас неприятие, так как мы представляем себе гораздо большую заинтересованность Брута в смерти Цезаря».
Здесь мы можем обнаружить именно ту ассоциацию, которая сыграла столь важную роль в сновидении «поп vixit» и привела к воспоминанию о том, что однажды Фрейд сам играл роль Брута.
В следующей сессии Фрейд вовлек пациента в продолжительную дискуссию об инфантильных истоках злобных и кровожадных мыслей и желаний. По ходу беседы пациент вспоминал цитаты из «По ту сторону добра и зла» Ницше о конфликте между «Памятью» и «Самолюбием». Отчет об этой сессии Фрейд завершил следующим образом:
«Он продолжал утверждать, что его болезнь особенно обострилась после смерти отца; я отвечал, чго согласен с ним постольку, поскольку рассматриваю его скорбь по отцу в качестве основного источника выраженности его болезни. Его скорбь, если можно так выразиться, патологична. В норме же, как я ему сообщил, человек ие печалится больше одного или двух лет. В противном случае скорбь по умершему может тянуться неопределенно долгое время».
Я процитировал эти отрывки по многим причинам. В переписке с Флиссом Фрейд часто отмечал, сколь тесно его самоанализ связан с открытиями, появлявшимися по ходу его работы с пациентами.