Жизнь Зигмунда Фрейда

В свете сопутствующих примеров подобное утверждение указывает на то, что это исследование также являлось частью непрекращавшейся борьбы Фрейда за обретение превосходства над пугающими явлениями, особенно теми, которые были связаны с проблемой смерти.
Мы видели в эссе «Жуткое», как Фрейд соотносил предрассудок о своей смерти, которую он ждал в возрасте 62 лет, с принуждением к повторению и возникающим в результате «демоническим» эффектом. Ранее обсуждая этот симптом, как он был представлен в письме Фрейда к Юнгу от 16 апреля 1909 г., я показал, в какой мере этот навязчивый предрассудок представлял собой комплексное компромиссное образование. Он был связан с крайне двойственным отношением Фрейда к Флиссу. Такое отношение он представил в «По ту сторону принципа удовольствия», когда говорил о явлении перенесения. Также он был связан со сновидениями об инъекции Ирме и «поп vixit» и стоявшими за ними впечатлениями дня, проясненными благодаря материалам переписки с Флис-сом. Те, в свою очередь, восходили к его детским конфликтам, обусловленным смертью младшего брата Юлиуса. Я показывал, что Фрейд сам связывал свои конфликты, сопряженные с именем Флисса, с детскими переживаниями в своем анализе мюнхенского обморока, произошедшего с ним в 1912 г.
Однако имеются и другие факты, относящиеся к детскому соперничеству Фрейда. В 1917 г. Фрейд написал статью «Детские воспоминания из «Поэзии и правды» (название автобиографии Гёте), где истолковал воспоминания Гёте о раннем детстве, в частности «озорную выходку, когда тот переколотил солидную часть семейного сервиза», как прикрывающее воспоминание о детском соперничестве Гёте. Фрейд никогда не говорил о какой бы то ни было автобиографической значимости этой статьи. Однако наличие здесь такого аспекта сомнений не вызывает, и я уверен, что Фрейд полностью это сознавал.
Гёте родился 28 августа 1749 г., его сестра Корнелия — примерно через пятнадцать месяцев (приблизительно такая же разница была между Фрейдом и Юлиусом). Следующие четверо детей в семье Гёте умерли в детстве. Брат Гёте родился, когда ему было три года, а умер, когда Гёте исполнилось девять с половиной лет. Из биографических сведений, предоставленных Бетти-ной Брентаио, Фрейд ссылался на тот факт, что Гёте «не проливал слез из-за смерти своего младшего брата». В статье Фрейда мы находим следующий фрагмент:
«Самая старшая из младших сестер Гёте, Корнелия Фредерика Кристиана, родилась 7 декабря 1750 г., когда ему было 15 месяцев. Такая несущественная разница в возрасте практически исключает возможность того, что она могла стать для него объектом ревности. Известно, что дети никогда не проявляют особой ревности к тем братьям и сестрам, с существованием которых они, по пробуждении страстей, сталкиваются уже как со свершившимся фактом, а направляют свою враждебность на «новичков». Значит, конфликт ревности отсутствовал и в случае с Гёте, который был слишком мал к моменту рождения Корнелии».
Фрейд был старшим ребенком в семье, родившимся от третьей жены отца, Амалии. Следом родился Юлиус, умерший в возрасте восьми месяцев, потом Анна, родившаяся 31 декабря 1858 г., когда Фрейду было около двух лет и восьми месяцев. Беременность матери и события, относящиеся ко времени рождения Анны, оказались в центре внимание его наиболее искусной реконструкции времен самоанализа, о которой мы узнали из его переписки с Флиссом, «Толкования сновидений» и «Психопатологии обыденной жизни». Как и Гёте, Фрейд проявил к «новичкам» величайшую враждебность. Анна так и осталась самой нелюбимой из сестер Фрейда1.
Таким образом, вполне вероятно, что воспоминания Фрейда о ревности в отношении Юлиуса и чувстве вины, которые он испытывал в связи с его смертью, представляют собой обратное смещение его ревности к Анне. Такое смещение могло быть усилено его конфликтами с Флиссом, который родился 24 октября 1858 г., то есть примерно на два месяца раньше Анны.
Если не считать Юлиуса, то Фрейд, как и Гёте, был седьмым ребенком в семье. Автобиографический аспект статьи Фрейда о Гёте становится еще более очевиден из следующего отрывка:
«Я, однако, уже где-то говорил, что если ребенок, вне сомнения, любимец своей матери, то он на всю жизнь сохраняет о себе высокое мнение и уверенность в успехе, которая нередко влечет за собой и успех в жизни. Гёте также имел основания выделить эту мысль в своей автобиографии: «Мои силы имеют источник в отношении ко мне моей матери».
Это утверждение, несомненно, относится в той же степени и к самому Фрейду.
Из письма к Юнгу нам известно, что навязчивое суеверие Фрейда особенно обострилось в период резких нападок на него со стороны Флисса, обвинявшего его в неосмотрительности и плагиате. Обвинение в неосмотрительности фигурировало и в сновидении об инъекции Ирме, равно как и во сне «поп vixit», и имело основания в детском «наговаривании» Фрейдом на своего племянника. Это же письмо к Юнгу также содержало первые намеки на грядущий разрыв отношений с ним. В последующие годы это суеверие обострялось только в пору вхождения в «критические» периоды или, как то было во время войны, под влиянием тяжелого стресса.

То, что самоанализ Фрейда заявил о себе уже в этот период повышенной творческой активности, можно предположить на основе описания Фрейдом собственного состояния, взятого из письма к Флиссу от 25 мая 1895 г.
«Фактически удовлетворительная общая концепция психоневротических расстройств не будет возможна, если не связать их с четкими посылками относительно нормальных психических процессов. Последние недели я посвящаю этой работе каждую свободную минуту. С одиннадцати и до двух ночи я провожу время в фантазиях, постоянно истолковывая свои мысли, следуя смутным проблескам озарения и останавливаясь, лишь когда оказываюсь в очередном тупике».
Это было то состояние ума, которое в последующих письмах Фрейд описывал в связи со своим самоанализом.
Очевидно, он стоял тогда на пороге открытия деятельности сновидений — психического явления, в котором «нормальные» и «патологические» процессы переплетаются наиболее тесно. Фрейд должен был подготовиться к такому шагу, анализируя сны и отрабатывая методику их толкования. В ином случае систематический анализ сна об инъекции Ирме не состоялся бы. Однако день 24 июля 1895 г. определил важную веху в развитии новой науки.
Фрейд не преминул посвятить половину своего письма от 25 мая (большая часть не публиковалась) работе Флисса. Он выразил в нем свой энтузиазм относительно возможного «решения» Флиссом проблемы зачатия (или, вернее, контрацепции)1. Практически мимоходом Фрейд сообщил Флиссу о беременности своей жены, зачавшей непосредственно после эпизода с Эммой. Кстати, спустя четыре недели после своего письма Фрейд получил новость о беременности жены Флисса!
Несмотря на крайне напряженный темп работы и тягостные мысли об Эмме, Фрейд находился в очень хорошем и бодром настроении. 12 июня 1895 г. он отважился снова начать курить. Фрейд писал Флиссу:
«Я снова начал курить, поскольку я всегда отказывал себе в этом (уже четырнадцать месяцев)2, а также потому, что должен уважить свое психическое существо, иначе оно не сможет оказать мне помощь, а на эту помощь я возлагаю большие надежды. По большей части мучения просто нечеловеческие»3.
По-видимому, Фрейд обсуждал свое решение возобновить курение со своим другом доктором Рие, который «пожаловался» на него в письме к Флиссу, написав тому в тот же день, что и Фрейд (12 июня). Флисс прямо настоял на том, чтобы Фрейд продолжал воздерживаться от курения. Тот неохотно подчинился, однако даже эта неприятность не смогла испортить ему настроение. Он с воодушевлением встретил новость о первой беременности фрау Флисс, не преминув иронически связать это событие с открытиями Флисса в сфере контрацепции!
«Привет, дорогой Вильгельм!
Пусть дорогая жена твоя, чаяния которой всегда исполняются, и став матерью останется любимицей судьбы...
Я приеду в начале сентября. Ума не приложу, как я буду потом обходиться без тебя. У меня достаточно проблем с курением...
Всецело отдаю должное твоему открытию. Ты станешь величайшим человеком; управляя сексуальностью, которая, в свою очередь, правит человечеством. Ты сможешь сделать и предвидеть все. Потому мне все еще трудно поверить в столь потрясающие перспективы1 в их второй части. В первую мне поверить значительно проще...»

Флисс некоторое время не отвечал. В конце концов, на следующий день после сна об инъекции Ирме Фрейд послал ему другое письмо. В своей работе «Некоторый остаток «дневного впечатления в «характерном психоаналитическом сне», опубликованной в 1966 г., я подробно обсуждал бросающуюся в глаза связь между всем тем, что произошло с Эммой, явным содержанием, ассоциациями и толкованиями сна об инъекции Ирме, самоанализом Фрейда и переносоподобной стороной его отношения к Флиссу. Поэтому здесь я повторю лишь некоторые наиболее существенные сведения.
Согласно собственному толкованию Фрейда, включенному в «Толкование сновидений», основной смысл сна об инъекции Ирме заключался в его желании избавить себя от любой ответственности за симптомы, которые продолжали наблюдаться у пациентки. Если бы они не прекратились, то это, вне сомнения, означало бы наличие какой-то органической патологии. Такое избавление от ответственности требовалось Фрейду, чтобы заказать несомненность своей профессиональной добросовестности. Для этого он перевалил все вину на своего друга Отто (доктор Оскар Рие), который в беседе с Брейером, по-видимому, критически отнесся к результатам лечения Ирмы, к тому же, как мы знаем, он еще и «жаловался» на Фрейда в письме к Флиссу от 12 июня. В своем сне Фрейд поставил в неловкое и глупое положение также и М. (Брейера). В ассоциациях Фрейда появился и образ Флисса. При этом в сне сложились две группы людей, к которым Фрейд питал противоположные чувства. Первая группа состояла из всех тех, кто «не знал», кто ставил глупые диагнозы; кто, как «Отто», делал инъекции грязными шприцами; кто, как М., во время осмотра пациента произносил дурацкие замечания. Вторая группа включала лишь одного человека — его друга Флисса. Его «суждения» Фрейд вспоминал «с удовлетворением» всякий раз, когда «ощущал, что к его взглядам не прислушиваются». Он понимал Фрейда и «играл большую роль» в его жизни; «обладал специальными знаниями о последствиях заболевания носа и его полостей»; к тому же он привлек внимание Фрейда «к некоторым весьма примечательным связям между носовыми раковинами и женскими половыми органами». В ассоциации Фрейда вошла и его озабоченность состоянием Флисса, который страдал от гнойного ринита, способного привести к заражению крови.

Фрейд завершил очередной этап своего жизненного пути истолкованием сна об инъекции Ирме и написанием этого письма. Он вступил в новый этап ярким, пытливым, но отягощенным проблемами человеком. Отныне он знал, что, какие бы злоключения ни готовило ему будущее, он кардинально изменил свои воззрения на человеческую жизнь и до известной степени даже ход ее событий. Всякий раз, когда его обуревали сомнения, он мог положиться на анализ сновидений, который вновь и вновь подтверждал его открытия. Однако сформулировать свои идеи в полной мере он смог лишь через четыре года на страницах «Толкования сновидений».
Фрейд утверждал это неоднократно. Вот письмо к Юнгу, которое он написал 2 сентября 1907 г.:
«Я мог бы... рассказать Вам... о долгих годах благородного, но мучительного одиночества, начавшегося с тех пор, когда я впервые увидал первый отблеск этого нового мира; о том, как мои ближайшие друзья теряли интерес к моим изысканиям и переставали меня понимать; о периодах тревоги, когда я сам полагал, что заблуждаюсь, и тревожился о будущем моей семьи: о постепенно растущей во мне убежденности, которая цеплялась за толкование сновидений как за скалу в бушующем море, и о той спокойной уверенности, которой я в конечном итоге достиг...»
Очевидно, что в 1895 г. Фрейд еще не достиг этой «спокойной уверенности».
Толкование первого сна оказалось не только важной вехой на пути развития психоанализа, но выступило и в качестве важного средства самоанализа Фрейда, Несмотря на то что сон об инъекции Ирме предполагал отсутствие каких-либо враждебных чувств Фрейда к Флиссу и не допускал никаких сомнений в его невиновности и «величии», эти чувства и сомнения присутствовали в его подсознании. Отныне Фрейд уже отчасти сознавал, что именно он нащупал путь к решению великих загадок бытия, тогда как Флисс все глубже и глубже погружался в трясину пустого умствования. Твердая уверенность в том, что теперь в его руках оказался мощный инструмент для дальнейших изысканий, стимулировала Фрейда продолжать самоанализ с тем, чтобы углубить свое понимание законов функционирования психики. Неизбежный распад перепосоподобного элемента его отношения к Флиссу происходил медленно и непросто. Такая болезненность этого процесса была связана с тем, что данный распад осложнялся рядом внешних обстоятельств. Это и привело в конечном итоге к полному разрыву отношений с Флиссом.
Га роль, которую сон об инъекции Ирме сыграл в личной жизни Фрейда, ничуть не умаляет его значения в истории психоанализа. Тогда Фрейд впервые обнаружил, что каждый элемент явного содержания сна имеет определенный смысл, а скрытое содержание сна можно выявить с помощью свободного ассоциирования по каждому из них. В связи с этим сном Фрейд также открыл и описал деятельность сновидения. В ее рамках используются механизмы сгущения и смещения, позже описанные им в качестве типичных психических процессов в области бессознательного (или «Оно»).
Вместе с тем Фрейд тогда еще не разбирался в вопросе перенесения, особенно негативного перенесения и соответствующих защит, задействованных при формировании сна.

Фрейд не упомянул своего важного открытия деятельности сновидения в письме от 24 июля 1895 г. и лишь едва намекнул на него в письме от б августа 1895 г. Он берег новости к их «конгрессу», надеясь, что лечение Флиссом его носа оставит ему достаточно сил, чтобы он сумел о них рассказать.
Как обычно, интенсивнейшие творческие усилия сменились упадком активности, однако Фрейд сумел избежать депрессии. 16 августа он писал: «Сбор грибов определенно много полезнее для здоровья [чем психология]».
В это же письмо вошел и «лейтмотив», впоследствии выражавшийся все более отчетливо. Речь идет о соединении в один образ Иакова, борющегося с Ангелом, и Моисея, увидевшего обетованную землю лишь издали, с горы.
«Вскоре после того... как одно из предгорий оказалось покорено, я увидал перед собой новые трудности и усомнился, что у меня хватит дыхания, чтобы преодолеть их».
Несмотря на то что из контекста (предыдущего предложения) следует, что Фрейд имел здесь в виду свою работу над «Психологией», в нем содержится и намек па сохраняющуюся у него одышку и временную неспособность ходить по горам.
В сентябре 1895 г. Фрейд посетил Флисса в Берлине. На обратном пути в Вену прямо в поезде он принялся писать «Проект научной психологии», закончив его за несколько недель. Несмотря на то что это был лишь эскиз, сейчас, но прошествии более чем семидесяти лет, мы начинаем понимать подлинную меру его значения.
К сожалению, в этот раз Фрейд снова позволил Флиссу прооперировать свою решетчатую кость. Неудивительно, что в письме от 23 сентября 1895 г. Фрейд не только отчитался о прогрессе по «Проекту научной психологии» и упомянул о появлении новых доводов в пользу своих открытий по деятельности сновидений, но и пожаловался на заметное ухудшение самочувствия!
Кроме описания непомерных трудностей, с которыми пришлось столкнуться при попытках завершить «Проект научной психологии», в письмах Фрейда за этот период отражаются и его душевные волнения. Они были вызваны самоанализом и множеством увлекших его новых идей по происхождению неврозов. Его отношение к Флиссу в тот период претерпело позитивные изменения. Возможно, это стало результатом их сентябрьской встречи. 8 октября 1895 г. Фрейд писал Флиссу:
«Драгоценнейший Вильгельм. Я начинаю чувствовать себя гораздо уютнее, если получаю, наконец, новую возможность подержать в руках твои научные труды. До сих пор мне удавалось лишь мельком познакомиться с ними. Боюсь, что столь изысканный и сложный материал повергнет в смущение мою творческую фантазию».

Фрейд оказался в состоянии продержаться без курения только несколько недель. К 8 ноября 1895 г. он вынужден был признать:
«Я не смог выдержать полного воздержания. При моей загруженности теоретическими и практическими заботами рост психической напряженности стал невыносимым».
Симптомы заболевания сердца не остались у Фрейда надолго. Они стали постепенно ослабевать. Такая тенденция сохранялась даже в периоды его наиболее интенсивного самоанализа. К тому времени прошло уже два года с момента их первого появления и почти двадцать месяцев со времени наиболее сильных приступов болей и пароксизма л ыюй тахикардии. Это вполне согласуется с моим предположением о том, что весной 1894 г. Фрейд страдал от легкой формы коронарного тромбоза.
Фрейд временно отложил свою работу в ее теоретической части и полностью сосредоточился на эмпирических наблюдениях. Он сообщал о своем хорошем физическом самочувствии и способности выдерживать большие нагрузки. 29 ноября 1895 г. Фрейд пишет Флиссу:
«Драгоценный Вильгельм. Я чувствую себя так хорошо, как не ощущал себя с тех пор, как все это началось. У меня остались только обильные слизистые выделения, а гноя нет вообще. Кстати, я никогда не сомневался в успехе твоих маленьких [хирургических] вмешательств и обязан им своим благополучием. [Курсив мой. - М. Ш.]».
С тех пор наиболее частым физическим симптомом, упоминавшимся в их переписке, стала «мигрень», от которой страдали как Фрейд, так и Флисс. Эта «мигрень» вскоре сыграла не последнюю роль в теориях Флисса о периодичности.
Для Фрейда год закончился на оптимистической ноте. Его шестой ребенок появился на свет 3 декабря 1895 г. Фрейд писал, что он «очевидно принес ему счастье», поскольку после этого его практика удвоилась.

Две послеоперационные недели были очень тяжелыми. Фрейд не мог ни есть, ни курить, ни вообще открывать рот. Дома он получил возможность пройти курс лечения короткими волнами, генерировавшимися специальной портативной установкой (большая редкость в то время). Это принесло ему некоторое облегчение. Уже 21 декабря 1936 г. Фрейд написал Мари Бонапарт ответ на одно из ее писем, в котором он истолковывал один эпизод в ее анализе.
«Потрясающе! Все так и должно быть, как Вы это себе представляете. Моя проницательность парализована моей сосредоточенностью на раке».
В конце 1936 г. Фрейд получил от Мари Бонапарт известия, которые были совершенно неожиданными и глубоко его взволновали. 30 декабря 1936 г. Мари Бонапарт писала:
«Сегодня ко мне приходил господин Шталь из Берлина. От вдовы Флисса ои получил его письма и рукописи. Сперва она намеревалась разместить их в прусской национальной библиотеке, по, поскольку Ваши работы были сожжены, отказалась от этой идеи и продала рукописи Шталю, писателю и торговцу произведениями искусства, который производит очень благоприятное впечатление. Несомненно, у него были предложения из Америки о продаже этого собрания Ваших рукописей. Однако прежде он предложил мне выкупить эти ценные документы, и я решила приобрести у него всё. Ои даже снизил цену, чтобы они смогли остаться в Европе, у меня. Шталь запросил 12 000 франков [$480] за все 250 писем от Вас (и еще несколько от Брейера) и большое количество выполненных Вами очень длинных теоретических набросков...»
Ответ Фрейда от 3 января 1937 г. являет собой очередной пример его самообладания. Прежде всего он поинтересовался состоянием здоровья Мари Бонапарт, затем рассказал о собственном самочувствии и последствиях последнего хирургического вмешательства, отметив: «Чтобы стать способным все это перенести, я вынужден постоянно напоминать себе, что, в сущности, у меня пет никакого права жить так долго». Лишь после этого он перешел к основному вопросу.
«Эта история с перепиской глубоко меня взволновала. После смерти Флисса вдова попросила вернуть его письма ко мне. Я согласился, но найти их не смог. До сих пор я не могу понять, уничтожил ли я их, или же так искусно спрятал... Как Вы догадываетесь, наша переписка носила глубоко личный характер. Мне бы совсем не хотелось, чтобы она попала в чужие руки. Потому с Вашей стороны было очень любезно приобрести эти письма и тем самым обезопасить их. Я сожалею лишь о том, что Вам пришлось понести некоторые убытки. Могу ли я предложить возместить половину потраченной Вами суммы? Я бы сам приобрел эти письма, если бы тот человек сразу же обратился ко мне. Я не желаю, чтобы какая-либо часть этой переписки стала достоянием так называемых потомков».
Во время нашей последней встречи в Сен-Тропезе летом 1961 г. Мари Бонапарт рассказывала о том, как трудно ей было пойти против воли ее любимого учителя-отца, но она твердо решила сохранить эти письма для последующих поколений. Как она была права!
7 января в письме к Фрейду она искренне и самым блестящим образом представила свою (и нашу) позицию по этому вопросу.
«Господин Шталь только что передал мне первую часть бумаг Флисса: научные эссе, которые встречаются в Ваших письмах то здесь, то там. Он предпочел их отделить от других. Остальное — сами письма, из которых 200 или 250 все еще находятся в Германии. Он найдет возможность переправить их в Париж через несколько недель.
Эти письма и рукописи были предоставлены мне при условии, что я не передам и не продам их семье Фрейда, поскольку есть опасения, что в таком случае этот материал, столь важный для истории психоанализа, будет уничтожен. Это не означает, что я не намерена обсуждать этот вопрос с Вами. Однако для Вас не являются секретом мои мысли и чувства на этот счет и мое личное громадное нежелание уничтожать хоть малейшую часть этой переписки.
Возможно, Вы сами... не в полной мере понимаете всю меру Вашего величия. Вы принадлежите истории человеческой мысли, как Платон или, например, Гёте. Какой потерей для нас, их несчастных потомков, обернулась бы утрата бесед Гёте с Эккерма-ном или диалогов Платона...
8 Ваших письмах не может быть ничего... в этом я совершенно уверена, что могло бы умалить Ваше величие. Да и сами Вы... написали прекрасную статью, в которой возражали против безоговорочной идеализации великих людей, образов великих отцов человеческого рода. Более того, я полагаю, что может пострадать и история психоанализа этой уникальной повой науки, значение которой едва ли можно переоценить, если вся эта переписка из-за содержащихся в ней нескольких фрагментов будет уничтожена.
Моя идея такова: приобрести эти письма и, предотвратив этим их опубликование случайными людьми, сберечь их, на долгие годы поместив в какую-нибудь государственную библиотеку. Например, можно избрать для этого женевскую библиотеку. Там можно было бы меньше опасаться их утраты во время войн и революций. Необходимо поставить только условие, чтобы никто не мог ими воспользоваться ранее, чем через 80 или 100 лет с момента Вашей смерти. Разве сможет тогда их содержание оскорбить кого-нибудь, в том числе и членов Вашей семьи?
Кроме того, я сама не знаю, что в них написано. Если Вы пожелаете, я вообще не буду их читать. Лишь сегодня я просмотрела одно из них, содержавшее также и одно из написанных эссе; в нем нет ничего компрометирующего.
Их содержание действительно значит для Вас так много даже по прошествии стольких лет? Вы даже не можете вспомнить, уничтожили ли Вы эти письма или просто спрятали их — должно быть, разрыв вашей дружбы с Флиссом был очень болезненным.
...Кроме того, у меня еще нет этих писем. Я получу их только через несколько недель.
Если пожелаете, то в начале марта по пути в Грецию я остановлюсь в Вене на одип-два дня, чтобы еще раз все с Вами обсудить.
Я... питаю к Вам глубокое почтение и именно потому решилась обо всем Вам написать».
Фрейд ответил ей 10 января 1937 г. Сперва он рассказал о смерти своей любимой чау-чау Джофи. Ее пришлось прооперировать по поводу кисты яичников, и через два дня после операции она умерла. Затем он продолжал:
«Печально, что мои письма к Флиссу все еще не в Ваших руках, а в Берлине... Мне нелегко принять Ваше мнение, равно как и согласиться с использованными сравнениями. Могу лишь предполагать, что через 80 или 100 лет интерес к этой переписке заметно ослабеет.
Естественно, меня радует, что Вы не читали этих писем. Однако Вам не следует думать, что они большей частью лишены вздорных моментов. Ввиду близкого характера наших отношений с Флиссом эти письма носят во многом личный характер. И даже деловые письма, в которых получили отражение все озарения и заблуждения развивавшегося психоанализа, часто носят весьма личный характер [например, самоанализ Фрейда]. В них есть немало щекотливых моментов; упоминания о тех обстоятельствах, в которых умерла наша дружба, до сих пор очень тяжелы и неприятны для меня. По этим причинам я бы хотел быть уверен, что эти материалы находятся в Ваших руках».
Этим письмом Фрейд, по сути, одобрил идею сохранить переписку с Флиссом.
В первые три месяца 1937 г. Фрейд меньше страдал от болей во рту, однако мучился от затяжной простуды. К тому же в начале февраля у него возобновились стенокардические боли.
5 февраля 1937 г. в возрасте 76 лет умерла Лу Аидреас-Сало-ме. Фрейд всегда восхищался ее высоким интеллектом и творческим воображением. Он был глубоко опечален, когда узнал о ее смерти из письма друга Лу Андреас-Саломе Эрнста Пфейфера, который был также и ее литературным секретарем, а позже редактировал ее переписку с Фрейдом. В письме к Арнольду Цвейгу Фрейд говорил о ней как о самой своей любимой подруге, упомянув, что она была ровесницей его жены.

В предыдущей главе я обсуждал работы Фрейда, написанные им в то время, когда бушевала Первая мировая война. Однако ее влияние не прекратилось вместе с окончанием боевых действий. Бессмысленные убийства и уничтожение человеческих ценностей подтвердили предположение Фрейда о важнейшей роли агрессии в человеческой психике. Идея об обращении агрессии против самого себя, предчувствовавшаяся еще в «Тотеме и табу», получила четкое выражение в «Печали и меланхолии». Возможно, такой проницательный психолог, как Фрейд, в процессе постоянного самоанализа обратил особое внимание на строгость своего «Сверх-Я» и свои предрассудки, касающиеся смерти, как на признаки агрессии, направленной на себя самого.
Запутанная симптоматика «военных неврозов» и особенно посттравматические сны требовали объяснений. Фрейд осознал стремление к самонаказанию как важную мотивирующую силу, стоящую за неприятными и пугающими снами, а также особую роль «Я» в целом в процессе образования снов. В 1919 г. он включил эти идеи в пересмотренное издание «Толкования сновидений». Иными словами, Фрейд размышлял уже в терминах структурного взгляда на психику, согласно которому, как он указал в «Я и Оно», психический аппарат образуют три составляющие: «Оно», «Я» и «Сверх-Я».
Наконец, Фрейд столкнулся с одним любопытным феноменом в лечении своих пациентов. Особенно это касалось таких трудных случаев, как случай человека-волка. Этот случай требовал весьма тщательного анализа, растянутого на годы, что в те времена считалось более чем долгим сроком. Фрейд обнаружил, что вместо припоминания прошлого его пациент вынужден был в известном смысле повторить его в ситуации перенесения. Он обнаружил, что многие пациенты вновь и вновь воспроизводят крайне неприятные для себя переживания как в аналитической ситуации, так и вне ее. Фрейд полагал, что все эти тенденции вызваны давлением навязчивости.
Эти наблюдения требовали переосмысления теоретических положений. В работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд попытался предпринять именно такую попытку. Однако в ней мы можем отметить не только возникновение новых идей, но и отход Фрейда от его обычного метода работы с проблемами, практически всегда предполагавшего опору на солидный фундамент наблюдений.

Фрейд, читавший лекции о различных аспектах психоанализа в Венском университете и па частных собраниях Венского психоаналитического общества, в конце 1915 г. решил систематизиро-ванно представить все гипотезы и открытия психоанализа. Эта идея привела к появлению знаменитых «Лекций по введению в психоанализ», которые были прочитаны им в 1915-1917 гг.
Было бы интересно узнать, что же способствовало такой творческой активности этих лет. На подобные вопросы ответить очень трудно, в первую очередь потому, что мы слишком мало знаем о самом процессе творчества. Я могу лишь сделать ряд предположений. В одном из своих писем этого периода Фрейд упоминал о том, что его метод работы изменился. Из переписки с Флиссом известно, что Фрейд, особенно в годы интенсивного самоанализа, вынужден был долго ждать момента появления новых идей. Теперь же он был способен «встречать их на полпути».
Джонс объяснял этот феномен прежде всего возрастом Фрейда. Чувствуя, что он стремительно стареет, Фрейд хотел до конца использовать все возможности уходящих лет. Однако здесь действовали и другие факторы. В любой из работ Фрейда мы можем видеть, как постепенно созревали появляющиеся в них идеи, постоянно получая поддержку со стороны продолжавшегося анализа пациентов и личного опыта его учеников и даже людей, не согласных с его взглядами. Фрейд обладал уникальной способностью без предубеждения выслушать любого человека. Это давало ему возможность обратить пристальное внимание, на любую, самую незначительную на первый взгляд деталь. Дальнейший анализ таких деталей нередко приводил к интересным выводам и обобщениям. Таким образом, все идеи, выраженные в статьях по метапсихологии, были уже заранее подготовлены прежними работами Фрейда.

Фрейд выразил свою любовь к жизни в маленьком эссе, где подошел к проблеме жизни и смерти в манере, совершенно непохожей на ту, в которой были написаны его «Мысли о времени войны и смерти». Название этого эссе, «Быстротечность», вновь показывает нам, сколь много общего всегда было между мыслями, выраженными на страницах его писем и получившими свое воплощение в научных трудах. В только что процитированном письме Фрейд использовал фрагмент из трагедии Шиллера, напоминающей нам о быстротечности человеческой жизни. Вскоре одно из встретившихся там слов оказалось в названии его работы. Написанное по просьбе Берлинского общества Гёте для памятного тома «Земля Гёте», в создание которого внесли свой вклад многие ведущие поэты и писатели Германии1, эссе Фрейда было выполнено в прекрасно соответствующем торжеству стиле и так мастерски, что уже одна эта работа дает исчерпывающее представление о писательском даровании Фрейда, отмеченном в 1930 г. премией Гёте. Фрейд описал разговор, состоявшийся «во время летней прогулки по очаровательной сельской местности» в компании «неразговорчивого друга и молодого, но уже известного поэта»2. Вокруг было действительно очень красиво, но поэт не мог наслаждаться прекрасными видами природы, ведь с приходом зимы все это великолепие должно было исчезнуть. Все, что поэту было дорого, раз от разу утрачивало для него свою ценность из-за преходящей сущности любого шедевра.
Поэта бренность прекрасного угнетала, в других она, как указывал Фрейд, вызывала протест и неприятие:
«Нет, совершенно невозможно допустить, чтобы все эти неповторимые шедевры Природы и Искусства действительно обратились в прах... Так или иначе, их великолепие должно победить время и избежать тления.
Однако такая претензия на бессмертие проистекает из наших желаний, слишком явно противоречащих реальности: то, что так угнетает и пугает нас, останется, увы, печальной действительностью. Я не вижу возможности оспаривать бренность всего земного и не считаю, будто что-либо, отличающееся особой красотой и совершенством, может по этой причине избежать общей печальной участи. Однако я могу не согласиться с пессимизмом этого поэта, поскольку прекрасное ничуть не теряет от того, что оно не вечно.
Напротив, оно лишь выигрывает! Краткость возможности получить наслаждение только увеличивает ценность этого наслаждения... Цветок, распускающийся лишь на одну ночь, не кажется нам от этого менее прекрасным. Так почему же произведения искусства или достижения разума должны терять в своем великолепии лишь постольку, поскольку они могут поражать нас лишь на какое-то время. Действительно, может наступить пора, когда картины или скульптуры, вызывающие сегодня в нас восхищение, рассыплются в прах, или же на смену нам придет другое поколение людей, не способное понять красоту творений наших поэтов и мыслителей, или даже сама жизнь на земле прекратится. Однако поскольку все то, что мы считаем прекрасным и совершенным, обретает свою ценность только лишь для пашей эмоциональной жизни, то красоте вдохновляющих нас вещей не обязательно жить дольше нас, а значит, и непременно быть независимой от течения времени».
Далее Фрейд попытался понять и объяснить, почему соображения, рассматриваемые им самим как «неоспоримые», па его компаньонов впечатления не произвели. Он предложил объяснение, которое представил в одной из своих метапсихологических статей, написанной в том же году, — «Печаль и меланхолия». Вся эта красота, думал он, вызывает «в этих двух чувствительных умах» лишь скорбь, с которой они не желают примириться. Оплакивание утраченного нами любимого человека или даже неодушевленной вещи, которая «стала частью» нас самих, — процесс тяжелый и мучительный, а порой еще и очень долгий.
Фрейд сопоставил этот маленький эпизод, случившийся летом еще до начала войны (1913 г.), с событиями 1915 г.
«[Война] уничтожила не только красоты сельских пейзажей и произведения искусства, оказавшиеся на ее пути, но поколебала и нашу гордость достижениями цивилизации, наше восхищение многими философами и художниками и наши надежды на грядущее торжество гуманизма. Она опозорила высокую беспристрастность нашей науки, обнажила наши инстинкты и выпустила на свободу всех злых духов, которых, как мы полагали, нам удалось навсегда приручить за столетия постоянных просветительских усилий благороднейших умов...
Но то... достояние, которое мы сейчас утратили, разве стало оно для нас менее ценным из-за того, что оказалось таким уязвимым и хрупким? Для многих, возможно, это и так, но я с ними категорически не согласен. Я считаю, что те, кто так думает... просто скорбят сейчас по утраченному. Однако печаль, как нам известно, сколь бы глубока она ни была, когда-нибудь непременно должна уйти. Когда скорбящий забудет о всех своих потерях, тогда... наше либидо вновь будет свободно (настолько, насколько мы еще молоды и активны) заменить утраченное равным по значению или даже еще более ценным. Следует надеяться, что то же самое случится и с потерями, вызванными войной. Когда однажды скорбь прекратится, то мы обнаружим, что наша высокая оценка достижений цивилизации ничего не потеряла оттого, что мы увидели всю их хрупкость. Мы отстроим заново все, уничтоженное войной, и, возможно, восстановленное будет куда более прочным и долговечным, чем ранее».
Эти слова свидетельствуют о том, что Фрейд к тому времени обрел чувство спокойной безмятежности и способность видеть красоту даже среди руин. Он постиг важность вечных ценностей. Фрейд сделал лишь одно замечание, указав в скобках, — «настолько, насколько мы молоды и активны». Особенное ударение в этой фразе стоит на слове «активны». Имеется в виду прежде всего психическая, творческая активность. Такая безмятежность стала результатом непрекращающейся борьбы, которую он вел с момента начала своего самоанализа. И как за всякую победу, за нее пришлось заплатить достаточную цену. Она, естественно, не могла стать незыблемой и «неоспоримой». Всякий раз за нее нужно было заново сражаться.