Жизнь Зигмунда Фрейда

Склонность Фрейда к значительным спадам в работе после периодов интенсивных творческих усилий или публикации очередного важного труда прослеживалась на протяжении всей его жизни. Но она проявлялась все реже и раз от разу становилась все слабее. Такие перепады настроения не слишком выделяли его среди многих других творческих натур. Устойчивее и долговечнее других оказался предрассудок относительно «предопределенности срока жизни», от которого Фрейд так и не избавился до конца. Непосредственно после неожиданного выпада Флисса в 1904 г. этот предрассудок обрел навязчивый характер. Впрочем, как в то время, так и в дальнейшем Фрейд сохранял способность рассматривать этот свой изъян как явление невротического порядка и подвергал его успешному анализу.
Итак, Фрейд стал гораздо мудрее и уравновешеннее, значительно лучше подготовившись к встрече с тем, что могло ожидать его в будущем. Тем не менее он чувствовал, что сильно постарел за годы этой борьбы. Во многих письмах к Флиссу об этом говорится не раз. (Фотографии этого периода не вполне подтверждают эти слова; он не показался мне выглядящим старше своих лет и когда я впервые увидел его в конце 1915 г.) Джонс и другие исследователи считают частые упоминания Фрейда о старении, появлявшиеся как в «период Флисса», так и в последовавшие десятилетия, явлением, тесно связанным с его навязчивым предрассудком, то есть признаком неразрешенного невротического конфликта. Однако, изучая его письмо к Флиссу от 7 мая 1900 г., где он говорил о себе как о «старом и измученном еврее», прихрамывающем после столкновения с ангелом, а также его «прощальное» письмо от 9 июня 1901 г., где он упомянул о том, сколь неприятны нытики, следует прийти к такому выводу. Хотя Фрейд и научился воздерживаться от жалоб, тем не менее он не мог не обращать внимания на то, сколь тяжело ему давалось каждое очередное творческое усилие и как много сил оно отнимало. Следовательно, он прекрасно понимал цепу своих открытий. Однако свою «борьбу с ангелОхМ» Фрейд так и не прекратил.

В свете сопутствующих примеров подобное утверждение указывает на то, что это исследование также являлось частью непрекращавшейся борьбы Фрейда за обретение превосходства над пугающими явлениями, особенно теми, которые были связаны с проблемой смерти.
Мы видели в эссе «Жуткое», как Фрейд соотносил предрассудок о своей смерти, которую он ждал в возрасте 62 лет, с принуждением к повторению и возникающим в результате «демоническим» эффектом. Ранее обсуждая этот симптом, как он был представлен в письме Фрейда к Юнгу от 16 апреля 1909 г., я показал, в какой мере этот навязчивый предрассудок представлял собой комплексное компромиссное образование. Он был связан с крайне двойственным отношением Фрейда к Флиссу. Такое отношение он представил в «По ту сторону принципа удовольствия», когда говорил о явлении перенесения. Также он был связан со сновидениями об инъекции Ирме и «поп vixit» и стоявшими за ними впечатлениями дня, проясненными благодаря материалам переписки с Флис-сом. Те, в свою очередь, восходили к его детским конфликтам, обусловленным смертью младшего брата Юлиуса. Я показывал, что Фрейд сам связывал свои конфликты, сопряженные с именем Флисса, с детскими переживаниями в своем анализе мюнхенского обморока, произошедшего с ним в 1912 г.
Однако имеются и другие факты, относящиеся к детскому соперничеству Фрейда. В 1917 г. Фрейд написал статью «Детские воспоминания из «Поэзии и правды» (название автобиографии Гёте), где истолковал воспоминания Гёте о раннем детстве, в частности «озорную выходку, когда тот переколотил солидную часть семейного сервиза», как прикрывающее воспоминание о детском соперничестве Гёте. Фрейд никогда не говорил о какой бы то ни было автобиографической значимости этой статьи. Однако наличие здесь такого аспекта сомнений не вызывает, и я уверен, что Фрейд полностью это сознавал.
Гёте родился 28 августа 1749 г., его сестра Корнелия — примерно через пятнадцать месяцев (приблизительно такая же разница была между Фрейдом и Юлиусом). Следующие четверо детей в семье Гёте умерли в детстве. Брат Гёте родился, когда ему было три года, а умер, когда Гёте исполнилось девять с половиной лет. Из биографических сведений, предоставленных Бетти-ной Брентаио, Фрейд ссылался на тот факт, что Гёте «не проливал слез из-за смерти своего младшего брата». В статье Фрейда мы находим следующий фрагмент:
«Самая старшая из младших сестер Гёте, Корнелия Фредерика Кристиана, родилась 7 декабря 1750 г., когда ему было 15 месяцев. Такая несущественная разница в возрасте практически исключает возможность того, что она могла стать для него объектом ревности. Известно, что дети никогда не проявляют особой ревности к тем братьям и сестрам, с существованием которых они, по пробуждении страстей, сталкиваются уже как со свершившимся фактом, а направляют свою враждебность на «новичков». Значит, конфликт ревности отсутствовал и в случае с Гёте, который был слишком мал к моменту рождения Корнелии».
Фрейд был старшим ребенком в семье, родившимся от третьей жены отца, Амалии. Следом родился Юлиус, умерший в возрасте восьми месяцев, потом Анна, родившаяся 31 декабря 1858 г., когда Фрейду было около двух лет и восьми месяцев. Беременность матери и события, относящиеся ко времени рождения Анны, оказались в центре внимание его наиболее искусной реконструкции времен самоанализа, о которой мы узнали из его переписки с Флиссом, «Толкования сновидений» и «Психопатологии обыденной жизни». Как и Гёте, Фрейд проявил к «новичкам» величайшую враждебность. Анна так и осталась самой нелюбимой из сестер Фрейда1.
Таким образом, вполне вероятно, что воспоминания Фрейда о ревности в отношении Юлиуса и чувстве вины, которые он испытывал в связи с его смертью, представляют собой обратное смещение его ревности к Анне. Такое смещение могло быть усилено его конфликтами с Флиссом, который родился 24 октября 1858 г., то есть примерно на два месяца раньше Анны.
Если не считать Юлиуса, то Фрейд, как и Гёте, был седьмым ребенком в семье. Автобиографический аспект статьи Фрейда о Гёте становится еще более очевиден из следующего отрывка:
«Я, однако, уже где-то говорил, что если ребенок, вне сомнения, любимец своей матери, то он на всю жизнь сохраняет о себе высокое мнение и уверенность в успехе, которая нередко влечет за собой и успех в жизни. Гёте также имел основания выделить эту мысль в своей автобиографии: «Мои силы имеют источник в отношении ко мне моей матери».
Это утверждение, несомненно, относится в той же степени и к самому Фрейду.
Из письма к Юнгу нам известно, что навязчивое суеверие Фрейда особенно обострилось в период резких нападок на него со стороны Флисса, обвинявшего его в неосмотрительности и плагиате. Обвинение в неосмотрительности фигурировало и в сновидении об инъекции Ирме, равно как и во сне «поп vixit», и имело основания в детском «наговаривании» Фрейдом на своего племянника. Это же письмо к Юнгу также содержало первые намеки на грядущий разрыв отношений с ним. В последующие годы это суеверие обострялось только в пору вхождения в «критические» периоды или, как то было во время войны, под влиянием тяжелого стресса.

С окончанием «По ту сторону принципа удовольствия» летом 1920 г. Фрейд смог направить свое внимание на другие проблемы. Тогда же он закончил набросок «Психологии масс и анализа человеческого я», второй главной работой того периода.
В мае 1921 г. Фрейду должно было исполниться 65 лет. К этому празднованию тоже приходилось готовиться. В марте 1921 г. Фрейда обеспокоили некоторые симптомы со стороны сердца, которые он всегда переживал достаточно болезненно. В сочетании с приближающимся 65-летием и спадом, наметившимся в его творчестве по окончании «Психологии масс и анализа человеческого я», это способствовало появлению у него депрессии, продолжавшейся, впрочем, недолго. Два последовавших письма к Эйтингтону отражают всплеск его пессимизма и ироническое отношение к своей персоне. 27 марта 1921 г. Фрейд писал:
«За «По ту сторону» я порядком наказан. Эта работа оказалась очень популярна и обеспечила меня массой писем и высокими оценками. Должно быть, я написал там нечто очень глупое» .
29 марта он писал:
«Ввиду сложностей с оценкой моего физического состояния определенно не знаю, следует ли мне сейчас призвать своих друзей по комитету привыкать к мысли о том, что им придется продолжать работать без меня. Сейчас это произойдет или немногим позже — лишь вопрос времени».
Через два дня после своего 65-летия Фрейд писал Ференци:
«13 марта этого года я довольно неожиданно сделал шаг к настоящей старости. С тех пор мысль о смерти не покидает меня. Иногда мне кажется, что семь моих внутренних органов борются за честь свести меня в могилу».
Эти письма, особенно последнее из них, характеризуют отношение Фрейда к проблеме старости и смерти, отражая суть его периодических депрессий. Я внимательно изучил переписку этого периода и даже прибег к помощи Айны Фрейд, чтобы раздобыть подлинники писем. Внезапно я понял, что Фрейд с самоироиией, часто оказывавшей и лечебный эффект, просто перефразировал греческую цитату: «Семь городов претендуют на честь считаться местом рождения Гомера: Смирна, Родос, Колофон, Саламии, Тиос, Аргос, Афины». Это выражение перешло в разряд крылатых и часто использовалось образованными современниками Фрейда. Его письма и работы полны таких цитат.
Письмо к Ференци продолжалось:
«Для этого [то есть для шага к настоящей старости] не было какого-либо подходящего повода, кроме того, что Оливер распрощался с нами, уехав в Румынию. Все же я не поддался ипохондрии и смотрю на нее абсолютно спокойно, что соответствует, пожалуй, характеру моего отношения к моим умствованиям из «По ту сторону принципа удовольствия».
Если «По ту сторону принципа удовольствия» считать попыткой Фрейда «проработать» свои навязчивые суеверия и разобраться с проблемой смерти, то это письмо свидетельствует, что «терапия» удалась. Лишь слабый намек на суеверие может быть замечен в мыслях о смерти, появившихся после мартовского отъезда сына. Но при этом мы можем ясно видеть всю меру беспристрастной отстраненности, с какой Фрейд отнесся к этим мыслям. Эта отстраненность распространилась и на его «умствование» из «По ту сторону принципа удовольствия».

Следующие несколько писем могут проиллюстрировать то, как Фрейд реагировал на эти события. В письме Арнольду Цвейгу от 20 февраля 1939 г., комментируя намерение Цвейга покинуть Палестину, Фрейд продолжал:
«...Я должен преодолеть свою лень и все-таки предоставить Вам письменный отчет; к несчастью, он — о состоянии моего собственного здоровья. Со времени сентябрьской операции меня мучают боли в челюсти, которые медленно, но неуклонно усиливаются, так что я не могу ни днем, пи ночью обходиться без помощи бутылей с теплой водой и аспирина. Однажды большой осколок кости уже вышел, и мы ожидаем повторения такого процесса, который положит конец всем этим терзаниям, но пока тщетно. Неизвестно, является ли такая задержка безобидной или же указывает на зловещий процесс, с которым мы боремся вот уже шестнадцать лет.
...Принцесса Мари, которая провела с нами последние несколько недель, вышла на крупного парижского специалиста по радию... Он [Лакассань] готов приехать в Лондон... если диагноз не будет вызывать сомнений... Я могу вместе с Анной и доктором Шуром отправиться в Париж, чтобы около четырех недель пробыть в клинике, относящейся к Институту радия. Я еще ничего не знаю наверняка, но легко могу предположить, что это и есть начало конца, который в любом случае ожидает всех нас. А пока я вынужден мириться с этими невыносимыми болями».
«Невыносимы» были не только боли, но и неопределенность положения. Пока диагноз не подтвердился официально, я говорил Фрейду лишь о наших подозрениях.
Это письмо оканчивалось уверениями в том, что авария, в которой пострадал Цвейг, не будет иметь для него далеко идущих последствий, а также комментариями относительно его последней литературной работы.
В то время как 5 марта 1939 г. Фрейд писал Эйтингтоиу, он уже знал о результатах проведенной биопсии и открыто говорил об этом.
«Я не писал Вам какое-то время не только потому, что процесс писания чего бы то ни было, равно как и большинство прочих действий, стал слишком мучительным для меня [буквально: неприятным], но и из-за неопределенности сложившейся ситуации. Теперь нам более-менее все ясно. Биопсия показала, что мы действительно столкнулись с новым покушением рака. Какое-то время мы сомневались в выборе между возможными защитными мерами, но теперь все согласились на внешнее рентгеновское облучение, от которого всякий склонен — хоть я и не могу сказать чего-то определенного — ожидать хороших результатов. Завтра меня предполагает навестить радиолог доктор Фиизи, которому они хотят передать мою историю. Я надеюсь, что он не откажется. Разумеется, я очень рад, что пришлось отменить операцию и поездку в Париж. Рентгеновское облучение щадит меня все-таки больше, позволяя мне протянуть еще несколько недель и, возможно, даже продолжать в это время мою аналитическую работу... Мой личный врач Шур очень мне предан. Я сожалею, что мне не о чем больше Вам написать, но это все, что Вы желаете знать обо мне. Впрочем, помимо всего этого, через несколько дней мы ожидаем выхода немецкого варианта «Моисея».
Сердечные пожелания Вам и Мире.
Ваш Фрейд
Р. 5. Праведные речи Мартина Бубера немногим повредят «Толкованию сновидений». «Моисей» же куда более уязвим, и я готовлюсь к ожесточенному сопротивлению, которое эта книга встретит среди евреев».
Последнее письмо, которое Фрейд написал Арнольду Цвейгу (как много последних писем он отправил в те дни!), заслуживает особого внимания по ряду причин. Фрейд советовал Цвейгу, у которого не получалось наладить свою жизнь в Палестине, ехать лучше в США, чем в Англию. Затем он отметил:
«Мне непросто догадаться о том, какие, как Вы говорите, «утешительные толкования» Вы нашли в моем «Недовольстве»1. Эта книга теперь далека от меня. Я лишь жду выхода своего «Моисея», который, предположительно, ожидается в марте. Затем мне уже не придется интересоваться какими-либо моими книгами до своего следующего воплощения.

У меня было несколько особенно неприятных недель — не только из-за болезни и мучений, но и от совершенного непонимания того, какие меры следует предпринять далее. Хирургия и лечение радием (в Париже) окончательно забракованы; решено применить внешнее рентгеновское облучение, которое будут проводить с завтрашнего дня. (Больше нет никаких сомнений, что это новое наступление моего доброго старого рака, с которым худо-бедно сосуществую уже шестнадцать лет)».
Далее следует предложение, в котором Фрейд допустил две характерные описки, а потому я приведу его на немецком:
«Wer damals der Starkere sein wurd konnte man naturlich nicht vorhersagen» [курсив мой. — M. Ш.].
Буквально это предложение может быть переведено лишь следующим образом: «Кто из нас в прошлом будет [или: оказался]] [использованное Фрейдом слово «wurd» в немецком языке отсутствует] сильнее, предвидеть, разумеется, нельзя». Для того же, чтобы правильно выразить стоящую за этим предложением мысль, нужно было бы использовать иные слова: «Wer diesmal der starkere sein wird kann man naturlich nicht vorhersagen» («Кто из пас на этот раз окажется сильнее, предсказать явно нельзя».
Слово «diesmal>> (на этот раз) было заменено «damals» (в прошлом), а слово «wurd» — явное соединение «wird» (будет) и «wurde» (оказался). Толкование этих описок не составляет труда. Желание Фрейда жить никуда не исчезало — «Вот бы вернуть время на шестнадцать лет назад, когда сильнее все еще был я». Однако сомнения, объективные обстоятельства, а возможно, и накопившаяся усталость от жизни «вынудили» его заменить «wird» несуществующим «wurd».
Сколь зловещей в свете этих писем к Эйтингтону и Арнольду Цвейгу кажется та метафора Фрейда о «новообразовании», использованная им в письме к Флиссу от 19 февраля 1899 г..
Обнаруженная опухоль неожиданно хорошо отреагировала на начатую рентгенотерапию. Боли довольно быстро уменьшились. 20 марта 1939 г. Фрейд писал Мари Бонапарт:
«Я должен вновь выразить мое сожаление по поводу того, что мне удалось уделить Вам слишком мало внимания в то время, когда Вы были с нами1. Возможно, в следующий раз дела мои пойдут лучше — если не начнется война2, — поскольку боли, кажется, ослабли. Только что посетивший меня доктор Хармер полагает, что лечение явно повлияло на внешний вид пораженных участков».
В целом это письмо довольно оптимистично, что заметно и по почерку Фрейда, и по тому, что он начал его не с неприятного обсуждения состояния своего здоровья.
Книга о Моисее вышла из печати. С тех пор как я стал врачом Фрейда, он всегда дарил мне авторские экземпляры своих публикаций. Я никогда не просил у него и не получал сопроводительных автографов. На этот раз, вручая мне «Моисея», Фрейд на миг задумался и затем произнес: «Можно мне ее на минутку?» Он взял книгу и написал на форзаце: «Доктору — Автор. Март, 1939». Он передал книгу мне. Его лицо хранило выражение глубокой задумчивости и смирения. Не требовалось слов, чтобы выразить то, что он хотел сказать: «Это моя последняя книга, и пусть эта надпись хранит память о ее авторе». Он знал, что я понял его. Гораздо позже Анна рассказала мне, что точно так же он вручил книгу и ей.
Улучшение продолжалось, и к началу апреля весь пораженный участок выглядел гораздо лучше. В качестве дополнительной меры были применены небольшие дозы радия. Теперь мы вздохнули с облегчением. Снова появилась надежда, что положительная тенденция сохранится.
В это время мне пришлось принять особенно трудное решение. После мюнхенских событий я решил оставаться в Англии, лишь пока жив Фрейд, а затем эмигрировать в США. Как уже упоминалось ранее, я запросил американскую визу еще во время пребывания в Вене, но утратил право на ее получение с приобретением разрешения выехать в Англию. После мюнхенского кризиса я вновь обратился за визой, и мое прошение было принято к рассмотрению. В сочельник 1938 г. американское консульство в Лондоне уведомило меня о праве на получение иммиграционной визы. Специфика американских положений по квотам обязывала меня получить эту визу, или же я терял право на мой квотациониый номер, что до крайности осложнило бы мой выезд из Лондона. Однако я не мог оставить Фрейда и обратился с просьбой о продлении срока получения визы. Предельный срок разрешенного продления был установлен на конец апреля. Именно в это время благодаря эффекту рентгенотерапии Фрейду стало лучше. Когда его состояние значительно улучшилось, я решил отправить в США мою семью, обратиться за своими «первичными документами», уладить вопрос с моей медицинской лицензией и как можно скорее вернуться обратно в Лондон.

Фрейд помог мне во всех необходимых формальностях. Ради меня он послал в американское консульство и своим друзьям в США прошение помочь мне побыстрее пройти через все установленные процедуры. Однако я знал, что он не вполне согласен с моим решением, и не только потому, что со времени своей поездки 1909 г. приобрел определенные предрассудки относительно этой страны, но и потому, что привык ко мне и в некотором смысле зависел от меня. Возможно, ему казалось, что я бросаю его в трудную минуту или, что еще хуже, отказываюсь от него.
Когда я предоставил Джонсу свой рассказ об этом эпизоде, который он включил в последние главы своей биографии о Фрейде, то заметил: «Я знаю, что это не только проекция моего чувства вины». Письма Фрейда за этот период, которые будут здесь приведены, подтвердили мою правоту.
Когда я уже собирался уезжать, Фрейд стал мягче и снисходительнее и дал мне свое «благословение» на отъезд.
Перед отъездом я «ввел в курс дела» доктора Б. Самета, моего друга и бывшего коллегу кардиолога Брауна, друга Фрейда, чтобы он смог, насколько это возможно, заменить меня на время моего отсутствия.
21 апреля 1939 г. мы отплыли в Нью-Йорк. В письме к Мари Бонапарт, которое Фрейд написал 28 апреля, помимо прочего, нашла свое отражение и его реакция на мой отъезд:
«Я не писал Вам некоторое время, пока Вы плавали в своем синем море [Средиземное море близ Сен-Тропеза]. Я думаю, Вы понимаете причину этого, и ее же Вам подскажет и мой почерк. (Даже моя манера письма уже не та, что прежде; она оставила меня так же, как мой врач и другие органы.) Мои дела идут неважно. Виноваты в этом моя болезнь и последствия ее лечения. Правда, я не знаю, кто из них виноват больше. Окружающие всячески пытаются внушить мне оптимизм: рак отступает, побочные эффекты носят временный характер. Я этому не верю и не желаю обманываться.
Было бы очень кстати, если бы какие-нибудь неожиданные осложнения положили бы конец этому жестокому процессу.
Имею ли я основания надеяться, что в мае вновь увижу Вас?»
Даже на страницах столь грустного письма Фрейд не преминул обратить внимание Мари Бонапарт на судьбу венгерского писателя, беженца, нуждавшегося в ее помощи, и справиться о состоянии здоровья ее дочери, принцессы Эжени.
Фрейд всегда был уверен, что услышит от меня всю правду, но не мог рассчитывать на такую же искренность со стороны других врачей, которые за него отвечали. Это не смягчает моего чувства вины за то, что я оставил его тогда. Оно не исчезло даже теперь, когда я много лет спустя вновь читаю это письмо.
В Нью-Йорке я делал все возможное и невозможное, чтобы сократить время моего пребывания там. С помощью доктора Рут Мак-Брунсвик и ее отца, федерального судьи Джулиана Мака, который сообщил официальным кругам о той особой ситуации, в которой я оказался, я надеялся получить свои «первичные документы» гораздо скорее, чем при обычных обстоятельствах. От Анны и доктора Самета я получал регулярные отчеты. В мае они были все еще обнадеживающими. Письмо Фрейда к Мари Бонапарт, написанное 18 мая 1939 г., подтверждало улучшение его самочувствия. Я уже не один раз говорил, какое удовольствие приносили ему весна и цветущий сад. В июне стали поступать тревожные отчеты: снова появились боли, болезненные реакции на рентгенотерапию и, возможно, некроз скуловой кости. 15 июня я получил необходимые документы. 16 июня Фрейд написал Мари Бонапарт (которая в то время была в Лондоне):
«Моя дорогая Мари.
Позавчера вечером я собирался написать Вам длинное письмо со словами утешения по поводу смерти Вашей старой Тату1 и подчеркнуть, что во время следующего Вашего визита я с удовольствием буду слушать то, что Вы пожелаете рассказать мне о Ваших новых работах, вставляя словечко то здесь, то там. Однако две последовавшие ночи разбили в прах все мои чаяния. Радий вновь начал свое разрушающее действие, вызывая боли и отрицательные эффекты. Мой мир опять превратился в маленький островок боли, блуждающий в океане безразличия.
Фиизи продолжает говорить о том, что он удовлетворен происходящим. На мою последнюю жалобу он ответил: «В конечном счете довольны будете и Вы». Так он наполовину против моей воли соблазняет меня продолжать надеяться и одновременно продолжать страдать».
Сколько трагизма в этом последнем предложении Фрейда! Здесь виден тот же самый конфликт, который проявил себя в описках, допущенных Фрейдом в его последнем письме к Арнольду Цвейгу. Фактически Фрейд вторил здесь последней строфе поэмы Гёте «Рыбак»:
К нему она, он к ней спешит, И след навек пропал.
Так он хотел сказать, что его ожидает та же судьба, что и жертв русалок.
Это письмо Фрейд продолжил несколькими проницательными суждениями касательно Мари Бонапарт и окончил его на подъеме:
«Я слышал, что «Моисей» на немецком уже продан в количестве 1800 экземпляров. От всего сердца — самые теплые пожелания Вам на все время Вашего пребывания на морском берегу.
Ваш Фрейд».
Это было последнее письмо Фрейда к Мари Бонапарт.
Завершив свои приготовления в последней неделе июня, я отплыл в Англию первым же кораблем, прибывшим в пункт назначения 8 июля 1939 г. Фрейд выглядел теперь гораздо хуже, чем до моего отъезда. Он терял вес и выказывал признаки апатии, по крайней мере в сравнении со своим обычным настроем. Кожа на правой скуле теперь слегка обесцветилась. Из-за рентгенотерапии он потерял справа большую часть своей бороды. В зоне последнего поражения возникло нагноение. У меня также сложилось определенное впечатление, что у него развилось новое раковое изъязвление, распространившееся в заднем направлении от места старого поражения и вверх от него, в направлении к основанию глазной орбиты. Кость была крайне болезненна, от раны исходил дурной запах.
И вновь нам с Фрейдом не потребовалось слов, чтобы попять друг друга. Он знал, о чем думал я, а я знал то же, что и ои. Он не мог поверить в то, что у него обычный некроз кости, а я не смел ему возразить. Наши усилия мы сконцентрировали на гигиене полости рта, подобающем питании и укрепляющих мерах, а также на борьбе с мучившими его болями. Последнее становилось все более затруднительным, поскольку Фрейд ненавидел обезболивающие средства. О морфии ои подумал лишь тогда, когда его душевные силы были уже на исходе. Таким образом, мы вынуждены были вновь начать использовать ортоформ, который уменьшал поверхностные боли, но не решал проблему некроза кости. Теперь Фрейда покинул и его обычный глубокий восстанавливающий сои. И без того измученная непосильными обязанностями Анна бодрствовала теперь практически сутки напролет, вынужденная прикладывать ортоформ по нескольку раз за ночь. Иногда Фрейд принимал аспирин или пирамидой. Весь июль он продолжал наблюдать своих немногочисленных пациентов, читал и, насколько это было возможно, старался придерживаться своего обычного дневного распорядка.

В аналогичной ситуации оказывался и Пихлер, первая запись которого содержала следующее утверждение:
«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Профессор Фрейд 1923 г.
9.26 Консультация у профессора Гаека
Пациент поставил условием свой отказ от предоставления коллегиальных услуг, настаивая па оплате».
После того как я прошел это испытание, мы договорились о последующих встречах, во время которых я смог бы изучить историю болезни Фрейда и осмотреть его. Поскольку ему трудно было говорить, на предварительное знакомство ушло несколько встреч. Фрейд предоставил в мое распоряжение полную информацию о своих операциях и о проблемах с протезом. Он рассказал мне о своих стенокардических симптомах 1926 г. и эпизодических экстрасистолах. Мы договорились, что я смогу получить любую дополнительную информацию от его кардиолога Брауна. Он очень мало говорил о своих прежних проблемах с сердцем. В то время ни я, ни Браун не имели оснований предполагать, что у него уже наблюдались серьезные сердечные симптомы, беспокоившие его на протяжении нескольких лет.
Также Фрейд рассказал мне о появлявшихся у него временами желудочно-кишечных симптомах, стремясь избавиться от которых он неоднократно ездил на лечение в Карлсбад. Они были типичными для спастического колита. Он также говорил, что в прошлом у него иногда наблюдалось учащенное мочеиспускание, но позже эти симптомы проявлялись уже очень редко.
Общее состояние Фрейде, если не брать в расчет его ротовую полость, оказалось удивительно хорошим. Несмотря на большие сложности с жеванием и глотанием, он приучил себя полноценно питаться. Со стороны сердца тоже не было заметно никаких патологических изменений. Ни само оно, ни аорта увеличены не были. Несмотря на неумеренное курение, у него не было ни хронического бронхита, ни легочной эмфиземы.
Мне потребовалось довольно приличное время, чтобы привыкнуть к его изувеченной операциями носо-ротовой полости. Во рту у него преобладала рубцовая ткань, по площади лишь немногим уступая обычной слизистой оболочке. Тогда я не обнаружил никаких заметных лейкоплакий. Имело место обильное истечение частично гнойного секрета, в основном из правого верхнечелюстного синуса. Во рту было много участков, чувствительных к малейшему прикосновению. Было совершенно понятно, сколь ужасные страдания должны были доставлять ему манипуляции с протезом. А ведь протез пытались улучшить уже очень много раз!
Разумеется, я расспросил Фрейда о его привычках и не обошел стороной проблему его курения. Я быстро смог понять, что курение являлось той сферой, в которой, как Фрейд сам признавался, он не мог установить «доминирование собственного «Я».
Я уже подробно обсуждал попытки Фрейда отказаться от курения (глава 2) во время проблем с сердцем 1893 — 1895 гг. Он не преуспел в них ни тогда, ни позже. Однако характерно, что Фрейд на какое-то время все же бросал курить после появления сердечных болей или мигреней, равно как и после выраженных желудочно-кишечных симптомов. При этом ему неохотно приходилось признаваться себе и другим, что отказ от курения в его случае приводил к незамедлительному смягчению наблюдавшихся у него симптомов. Это ясно видно из одного его письма к Эй-тингтону, написанного 1 мая 1930 г.
«Сердечные и кишечные симптомы вынудили меня отправиться в санаторий, доверившись врачу [то есть мне. — М. Я/.], который на этом твердо настаивал. Здесь я испытал быстрое и существенное облегчение, но не в результате какого-то медицинского волшебства, а по причине моей мучительной автономности1. За последние шесть дней я не выкурил ни единой сигары. Не могу отрицать, что улучшением моего состояния я обязан именно этому самоограничению. И все-же это печально» [курсив добавлен. — М. Я/.].
Такие периоды воздержания были непродолжительны. Порой, когда болезненные симптомы вновь заявляли о себе, Фрейд обращался ко мне: «Я знаю, что Вы собираетесь мне сказать — не следует курить». Через несколько дней отказа от табака он трогательно-обезоруживающе приветствовал меня следующими словами: «Ну вот, я опять начал». Однажды во время летнего отпуска (9 сентября 1930 г.) он написал мне письмо, где говорил, что чувствует себя лучше, и добавлял:
«Мое состояние в целом удовлетворительно; сердечные симптомы отсутствуют. В дебете: ежедневно одна сигара, со вчерашнего дня — две».

Во время своего пребывания в Шнивинкеле Фрейд написал «Недовольство культурой». Его отношение к этому произведению было сходным с отношением к большинству других своих работ. Это может быть хорошо проиллюстрировано письмом к Лу Андреас-Саломе от 28 июля 1929 г.
«Милая Лу. Со свойственной Вам проницательностью Вы легко догадаетесь, почему я задержался с ответом. Анна уже сообщила Вам. что я кое-что пишу. И вот сегодня я вписал последнее предложение, которое — насколько здесь, в отсутствии библиотеки это возможно — закончило данную работу. В ней повествуется о культуре, чувствах вины, счастья и иных высоких материях. Как бы то ни было, по сравнению с более ранними моими работами, в которых как-никак всегда ощущался внутренний творческий импульс, эта поражает меня своей посредственностью. Но что еще остается делать? Я не могу позволить себе проводить весь день куря и играя в карты. Я больше не в состоянии совершать длительные прогулки, а находящиеся здесь книги по большей части мне неинтересны. Потому я пишу, и время проходит вполне приятно. Создавая эту работу, я заново открывал самые банальные вещи».
Я уже упоминал, что Фрейд ссылался на эту книгу в постскриптуме к своему «Автобиографическому исследованию», где говорил, что придерживался в ней того же направления идей, как и в «Будущем одной иллюзии». Это действительно было так. Также верно и утверждение Фрейда о возвращении его интересов к проблемам культуры, волновавшим его еще много лет назад. Мы можем, однако, отметить и иные черты этой работы. Фрейд написал ее через десять лет после «По ту сторону принципа удовольствия» и через шесть и пять после соответственно «Я и Оно» и «Экономической проблемы мазохизма». К тому времени он применил и испытал структурную и дуалистическую теории в анализе своих пациентов. Он пришел к пониманию способности инстинкта агрессии к превращениям, связи этого влечения со «Сверх-Я» и трудностей, которые агрессивное влечение создает для процесса анализа. В «Недовольстве культурой» он в сжатой форме представил сложную взаимосвязь между разрушительным инстинктивным влечением, «Сверх-Я» и характеро- и симптомо-образованием. Фрейд также отметил широкие возможности использования этих знаний в образовании, в истории, при решении социальных проблем. Однако если мы сопоставим «Будущее одной иллюзии» с «Недовольством культурой», то не сможем не заметить, насколько эти произведения различны по своим настроениям. На смену жизнеутверждающему оптимизму, уверенному в неизбежной победе «Я» над иллюзиями, слабостью и глупостью, пришел глубокий пессимизм. Мы можем лишь догадываться о факторах, приведших к такому повороту событий. События тех лет не могли особенно радовать Фрейда. Хотя вначале, несмотря на свое глубочайшее неприятие всякого насилия1, он в целом положительно отнесся к коммунистической революции, очень скоро он ощутил, что в России верх начали брать все те же слепые агрессивные инстинкты, под которые философия марксизма пыталась подвести экономическую базу2.
В Германии же быстро разрастался нацизм, олицетворяя собой все те силы, которые противостоят Разуму и Эросу. Запад все глубже увязал в трясине экономического кризиса. Ужасная инфляция снова стала напрямую угрожать финансовому благополучию семьи Фрейда.
Но особенно тяжело Фрейд переживал свои физические страдания, поглощавшие все его жизненные силы и разрушавшие его способность наслаждаться жизнью. Все эти обстоятельства вполне могли стать причиной пессимистического настроя «Недовольства культурой». Теперь Фрейд крайне скептически относился и к перспективам развития человечества. Тут было бы весьма уместно привести текст его письма к Пфистеру, где подобные его чувства выразились особенно ярко, во всем противореча высказанной им в «Будущем одной иллюзии» уверенности, что «господство разума... кажется делом далекого будущего, однако, возможно, это будущее... все же не бесконечно далеко от нас».
«Вена, 7 февраля 1930 г.
Дорогой доктор Пфистер.
За окном льет дождь и, следовательно, у меня есть час, чтобы без промедления ответить на Ваше любезное письмо, пришедшее ко мне вчера.

Флисс некоторое время не отвечал. В конце концов, на следующий день после сна об инъекции Ирме Фрейд послал ему другое письмо. В своей работе «Некоторый остаток «дневного впечатления в «характерном психоаналитическом сне», опубликованной в 1966 г., я подробно обсуждал бросающуюся в глаза связь между всем тем, что произошло с Эммой, явным содержанием, ассоциациями и толкованиями сна об инъекции Ирме, самоанализом Фрейда и переносоподобной стороной его отношения к Флиссу. Поэтому здесь я повторю лишь некоторые наиболее существенные сведения.
Согласно собственному толкованию Фрейда, включенному в «Толкование сновидений», основной смысл сна об инъекции Ирме заключался в его желании избавить себя от любой ответственности за симптомы, которые продолжали наблюдаться у пациентки. Если бы они не прекратились, то это, вне сомнения, означало бы наличие какой-то органической патологии. Такое избавление от ответственности требовалось Фрейду, чтобы заказать несомненность своей профессиональной добросовестности. Для этого он перевалил все вину на своего друга Отто (доктор Оскар Рие), который в беседе с Брейером, по-видимому, критически отнесся к результатам лечения Ирмы, к тому же, как мы знаем, он еще и «жаловался» на Фрейда в письме к Флиссу от 12 июня. В своем сне Фрейд поставил в неловкое и глупое положение также и М. (Брейера). В ассоциациях Фрейда появился и образ Флисса. При этом в сне сложились две группы людей, к которым Фрейд питал противоположные чувства. Первая группа состояла из всех тех, кто «не знал», кто ставил глупые диагнозы; кто, как «Отто», делал инъекции грязными шприцами; кто, как М., во время осмотра пациента произносил дурацкие замечания. Вторая группа включала лишь одного человека — его друга Флисса. Его «суждения» Фрейд вспоминал «с удовлетворением» всякий раз, когда «ощущал, что к его взглядам не прислушиваются». Он понимал Фрейда и «играл большую роль» в его жизни; «обладал специальными знаниями о последствиях заболевания носа и его полостей»; к тому же он привлек внимание Фрейда «к некоторым весьма примечательным связям между носовыми раковинами и женскими половыми органами». В ассоциации Фрейда вошла и его озабоченность состоянием Флисса, который страдал от гнойного ринита, способного привести к заражению крови.

Фрейд также упомянул, что настоял на осмотре Ирмы Флис-сом, чтобы исключить вероятность того, что ее симптомы являются следствием патологии области носа. Связь всего этого с эпизодом Эммы указывает на то, что основным желанием Фрейда, выразившимся в сне об инъекции Ирме, было стремление снять ответственность не с себя, но с Флисса. Так Фрейд хотел обезопасить позитивную сторону своего отношения к Флиссу.
24 июля 1895 г. Фрейд открыл «загадку сновидений». В тот день он написал Флиссу, не упомянув ни о сне, пи о его анализе.
«Ты настоящий дьявол! Почему ты не пишешь мне? Как ты? Неужели тебе больше неинтересно ничего из того, что я делаю? Что там с носом, менструацией, родовыми схватками, неврозами, твоей дорогой женой и плодом? В этом году я все-таки нездоров и должен приехать к тебе. Что же произойдет, если волей случая мы останемся здоровы на целый год? Неужели мы только друзья по несчастью? Или же мы хотим делиться друг с другом и впечатлениями более спокойного времени? Где ты проведешь август? Мы очень уютно устроились на «Небесах»1.
Сердечные поклоны, твой Зигм.ь.
Фрейд, который позже отмечал, что судьба и случай определяют развитие любого индивидуума, в этом письме назвал Флисса словом «demon» (dainon — по-гречески еще «судьба», «рок») — то есть сравнил его с той силой, которая управляет нами согласно своим законам и от которой невозможно ускользнуть2. Однако — повторимся — он написал это письмо в тот день, который впоследствии торжественно провозгласил днем своего великого открытия.