Жизнь Зигмунда Фрейда

Если не принимать в расчет зависимость от курения, в повседневной жизни Фрейд сохранял не только максимальный самоконтроль, но и такую степень безмятежности и человеческого достоинства, которая никого не могла оставить равнодушным, даже представителей гестапо и официальных властей, с которыми Фрейду пришлось иметь дело в пору нацистской оккупации. Не было в его манере поведения и ничего заурядного, шаблонного. До последних дней он сохранял удивительную психическую гибкость, позволявшую ему легко общаться с самыми разными людьми.
Несколько «пустяковых» фактов особенно важны для меня, как свидетельство его потрясающе выдержанного поведения. Несомненно, он ненавидел свой ужасный протез, но уронил его лишь однажды, во время процедуры очистки. На рабочем столе у него стояли часы, требовавшие завода каждые восемь дней. Делать это он не забывал никогда, вплоть до самого конца своей жизни. Как известно, Фрейд обладал фотографической памятью и поэтому вносил в свои рукописи очень мало изменений. Я познакомился с тысячами подлинников его писем — многие из них появились в последнее десятилетие его жизни — и почти не нашел в них исправлений или описок1.
Никогда я не слышал от него злых или раздраженных слов в адрес кого бы то ни было, притом что последние несколько недель его жизни я провел в его доме!
Единственным обезболивающим препаратом, который Фрейд позволял себе использовать, был аспирин. При мигренях он мог согласиться принять пирамидон, и такой распорядок сохранялся в течение всей жизни. Лишь до или непосредственно после хирургических процедур он применял опиаты. К счастью, Фрейд мог похвастаться способностью к крепкому и освежающему сну. Он почти всегда быстро засыпал и безмятежно спал всю ночь. Разбудить его могли лишь очень сильные боли.
После большинства операций, за исключением самых сложных, он был в состоянии возобновить свою психоаналитическую практику через день или два. Следующий эпизод весьма красноречиво описывает устойчивость Фрейда к боли. Некоторые люди, например тот же Пихлер, даже стали воспринимать такое терпение как норму. Одна из хирургических процедур, проводившаяся под местной анестезией, затянулась очень надолго. Анестетик был уже не в состоянии удовлетворительно выполнять свое назначение в сплошь покрытых рубцами тканях. Фрейд начал стонать и потом просто произнес: «Я больше не могу это выносить». В своих записях о проведенной операции Пихлер отметил это высказывание, сопроводив его следующим комментарием: «Хотел бы я знать почему». Позже я расскажу еще о двух случаях, которые мне известны. Это были единственные моменты в жизни Фрейда, когда он лишь с трудом сумел сохранить свое неизменное хладнокровие.
На первых порах я должен был следить за общим состоянием здоровья Фрейда и пытаться облегчить его страдания без помощи специальных лекарственных средств. С июня 1928 г. по ноябрь 1929 г. Фрейд и Пихлер не встречались. После того как Фрейд отправился в Берлин, чтобы Шредер сделал ему новый протез, тяготы, связанные с его ежедневной подгонкой, легли исключительно на него самого. В следующий раз я предложил Фрейду отправиться в Берлин вместе с моим другом-дантистом доктором Йозефом Вейнманом1, чтобы, пока Шредер улучшал протез, Фрейд мог бы постичь с его помощью тонкости обращения с ним. Именно Вейнман позже (в 1931 г.) предложил Фрейду проводить вдувания ортоформа — производного новокаина, который в распыленном виде предполагалось наносить на болезненные участки ротовой полости2. Вот где вновь пригодился старый «друг» кокаин! Фрейд согласился прибегнуть к этому средству, поскольку при таком применении ортоформ не всасывался. Посредством систематических лечебных процедур он также смог улучшить состояние своего носа и синусов.
Со временем я уже с закрытыми глазами мог представить себе каждый участок рта Фрейда. В мои функции вошла обязанность как можно раньше обнаруживать признаки появления новообразований и оповещать о них Пихлера.
Несмотря на боли, в 1929 г. Фрейд получил большое удовольствие от пребывания в Шнивинкеле близ Берхтесгадена, где я навестил его в августе. (Это было недалеко от того места, где тридцатью годами раньше Фрейд закончил свое «Толкование сновидений».) Фрейд и его семья оказались изумительно радушными хозяевами. Однако больше всего меня поразило, как восторженно Фрейд воспринимает природу, цветы, луга, то, как он наслаждался красотой местных гор. Было очевидно, что все пережитые им страдания не смогли уничтожить его жизнерадостное и оптимистическое мировосприятие.

После прибытия Фрейда в Лондон многие деятели литературы, науки и искусства начали вновь обсуждать возможность вручения ему Нобелевской премии. Арнольд Цвейг написал ему на эту тему. Ответ Фрейда от 28 июня 1938 г. начинался так: «Не позволяйте себе принимать слишком близко к сердцу химеру Нобелевской премии». Указав, что при нынешних обстоятельствах официальные представители Нобелевского комитета не осмелятся так дерзко бросить вызов нацистской Германии1, он продолжал:
«Здесь мы чувствуем себя превосходно. И все бы хорошо, если бы не удручающие вести из Вены, постоянные мольбы о помощи. Это напоминает нам о нашей собственной беспомощности, однако не в состоянии омрачить нашу радость...
С удовольствием пишу третью часть «Моисея». Всего полчаса назад пришло письмо от одного молодого еврея-американца, в котором он просит меня не отнимать у его бедного, несчастного народа его единственное и последнее утешение. Письмо тактичное и благожелательное, но что за переоценка! Мог ли я помыслить, что своим бесстрастным эссе оскорбил веру пусть даже одного... человека...
Я принял несколько интересных посетителей... Самым приятным был визит двух представителей Королевского общества. Они принесли мне почетную книгу этого общества с тем, чтобы я мог поставить в ней свою подпись, поскольку новая слабость... помешала мне покинуть этот дом. Они оставили мне факсимиле этой книги и теперь, когда Вы появитесь в наших краях, я смогу показать Вам подписи И. Ньютона и Чарльза Дарвина. Неплохая компания! С самыми сердечными пожеланиями Вам, Вашей семье и детям.
Ваш Зигм. Фрейд
P. S. Я вынужден использовать новую роспись, поскольку узнал, что только лорды имеют право ограничиваться в своей подписи одной фамилией. Все-таки это необычная страна».
Фрейд был явно доволен своим выбором места для эмиграции. С молодых лет он считал Англию колыбелью демократии и свободы мысли. Оказаться членом Королевского общества наряду с такими людьми, как Ньютон и Дарвин, ему было, несомненно, приятно.
Фрейду нравился предоставленный им дом, расположенный вблизи Риджептс-парка. Он работал над третьей частью книги о Моисее, а также начал писать эссе, которое после его смерти было опубликовано под названием «Очерк о психоанализе» (1940). Как часто бывало и в прошлом, Фрейд недооценивал важность своей работы, что следует, например, из его письма к Мари Бонапарт. Писал он медленно, так и не закончив эту работу. Однако психоаналитическая теория в ней получила наиболее четкое и глубокое освещение.
Когда 15 июня 1938 г. я прибыл в Лондон, узнал, что во время поездки у Фрейда возникли небольшие проблемы с сердцем. Болезненные симптомы наблюдались весь июнь. Некоторое время он мучился также и от воспаления мочевого пузыря (это была та «новая слабость», на которую он сослался в письме Арнольду Цвейгу).
Я очень остро чувствовал ту огромную ответственность, которая легла теперь на мои плечи. Пихлер порекомендовал Фрейду в качестве хирурга по челюстно-лицевым операциям доктора Экснера, которого считал превосходным специалистом. Однако он мягко и тактично подчеркнул, что Эксиер вряд ли имеет большой опыт в лечении столь сложной патологии. Только Анне Фрейд и мне было известно, сколь коварно вела себя болезнь Фрейда. Кроме того, я прекрасно понимал, что в последние два года наблюдалась тенденция к появлению злокачественных новообразований в противовес прежним годам, когда преобладали предраковые состояния. Вдобавок новые поражения в ротовой полости возникали теперь очень высоко, и доступ к ним был очень труден. Сложно было теперь и находить подходящие ткани для закрытия оперируемых участков, ведь Фрейду было уже 82 года! Возможности дальнейших хирургических вмешательств были ограничены.
Мы постарались воссоздать для него привычный ритм жизни. Все было, как на Берггассе, — только гораздо приятнее и удобнее. Министерство внутренних дел Великобритании любезно предоставило мне разрешение официально выступать в качестве врача Фрейда даже прежде, чем я прошел необходимые процедуры проверки. Я видел Фрейда почти ежедневно. В конце июля я обратил внимание на подозрительную опухоль. Хотя это проявление могло объясняться обычным периодонтитом, в начале августа я заметил еще два поражения, появившиеся буквально за несколько дней. Первое, чуть меньше по размеру, располагалось рядом с областью последней операции. Это было бородавчатое образование, напоминавшее лейкоплакию. Экснер не воспринял это поражение с достаточной серьезностью, и мне пришлось проявить некоторую настойчивость. Недоверчиво и раздражительно он выслушивал позицию «иностранца» и вдобавок еще и терапевта! Нам очень не хватало Пихлера. Я написал ему несколько срочных писем, спрашивая его о возможности срочно выехать в Лондон. Пихлер без колебаний согласился.

В этом же письме он провел определенную историческую параллель:
«Иногда я сравниваю себя со старым Иаковом, которого в преклонные годы его дети привезли в Египет. <...> Остается надеяться, что результат не будет тем же — исходом из Египта. Самое время, чтобы Вечный жид нашел где-нибудь пристанище для себя».
В данной ситуации для Фрейда мы могли бы предложить и другое сравнение. В книге о Моисее он писал: «Сразу же после разрушения Титом Иерусалимского Храма рабби Иоханан беи Закай попросил разрешения открыть в Явне первую школу для изучения Торы». К желанию жить и умереть на свободе Фрейд прибавлял и надежду на создание в Лондоне нового психоаналитического центра.
Решающим мотивом к эмиграции, который Фрейд отметил позже, в 1939 г. выступило желание закончить третью часть книги о Моисее и опубликовать ее, что в Австрии стало невозможным.
Все эти недели Фрейд, разумеется, не покидал своего дома. Ходить по улицам Вены было небезопасно. Он продолжал наблюдать оставшихся пациентов, работал над третьей частью книги о Моисее и, готовясь к эмиграции, просматривал свои письма и рукописи. Физическое состояние Фрейда, в том числе и состояние его рта, было неплохим. Новые язвы не появлялись, доставляли неудобства лишь вновь образующиеся струпья, требующие к себе постоянного внимания. Мы старались не нарушать его повседневный режим. Пихлер посещал нас всякий раз, когда имел такую возможность. С 19 февраля 1938 г. (даты проведения последней хирургической процедуры) он не вел записей вплоть до 2 июня, когда он написал: «Последний осмотр перед отъездом в Англию». Осмотр не выявил подозрительных участков. Это улучшение в состоянии Фрейда помогло нам убедить его, что эмиграция действительно имела для него смысл.
Рассказ об отъезде из Вены фактически можно назвать «историей выкупа». С каждого эмигранта нацисты требовали уплаты пошлины (Reichsfluchtsteuer) в размере 20 процентов от стоимости имущества желающего покинуть страну. Однако датой оценки стоимости имущества нацисты установили 1 января 1938 г., уже через несколько месяцев после этого они стали конфисковывать большую часть имущества своих жертв. Поскольку банковский счет Фрейда, «Verlag» и т. д. были конфискованы, у него больше не оставалось денег, чтобы оплатить эту пошлину. В этой ситуации за него заплатила Мари Бонапарт, и Фрейд настойчиво желал вернуть этот долг.
Всем нам пришлось пройти через кошмарную процедуру получения необходимых бумаг, ради которых приходилось мотаться из одного учреждения в другое. К счастью, адвокат Фрейда и Зауэрвальд помогли всем нам уладить эти проблемы.
Было решено, что я буду сопровождать Фрейда в Англию вместе с его семьей и останусь его «лейб-медиком»1. Это оказалось возможно стараниями Эрнеста Джонса, сумевшего договориться о необходимых разрешениях, за что я ему глубочайше благодарен. Мы составили детальный план отъезда. Фрейд и его семья были взбудоражены; ведь как-никак он не покидал Вену уже в течение восьми лет. Я успокаивал их как мог, я был полностью уверен в том, что он с достоинством перенесет все тяготы пути. Кстати говоря, просто удивительно, как много глубоких стариков, несмотря на самые скудные бытовые условия, хорошо перенесли тогда переезд через океан.
Вскоре после получения разрешений, в которых была оговорена дата нашего отъезда, у меня обнаружился гнойный аппендицит. Я пришел в отчаяние и решил было выждать несколько часов, но в конечном итоге все равно вынужден был лечь на операционный стол. С медицинской точки зрения это было сделано с запозданием и совершенно не вовремя с точки зрения нашего скорого отъезда! Я позвонил Анне Фрейд, глубоко мне посочувствовавшей. Я встречался с ней незадолго до операции, и мы обсуждали возможность того, что мне придется остаться на какое-то время в Вене. На пятый день после операции я попытался встать, но у меня ничего не вышло. Анна вновь зашла ко мне и сказала, что они должны ехать, задерживаться было уже опасно. Мы решили, что вместо меня сопровождать их будет Жозефина Штросс, позже ставшая педиатром-консультантом при Хэмпстед-ской детской больнице. Она будет выполнять мои обязанности до тех пор, пока я не смогу вновь к ним присоединиться.
Фрейд выехал 4 июня 1938 г. Как и планировалось, все остальные отправились вместе с ним. Я прекрасно понимал, что он не мог задержаться ни на день, но все же чувствовал себя таким одиноким и заброшенным, как никогда раньше. Тем временем у меня воспалился послеоперационный шов, последовала еще одна операция. Я старался максимально ускорить свое выздоровление, насколько это вообще было возможно. Тем временем моим пребыванием в госпитале заинтересовалось гестапо1, а восторженный прием, оказанный Фрейду во Франции и Англии, делал мое дальнейшее пребывание па германской территории очень небезопасным. Мы уехали 10 июня. Видимо, это был уже самый последний момент.
Оперировавший меня хирург достал все необходимые документы, чтобы предъявить их пограничной полиции, иначе я бы подвергся процедуре разматывания бинтов в поисках денег и драгоценностей. По счастью, отъезд прошел гладко. Наш поезд миновал Зальцбург в один из тех прекрасных вечеров, когда предгорье Альп освещает великолепный закат. На выезде нас не обыскивали.
Никогда не забуду то чувство невероятного облегчения, которое мы испытали, увидев, наконец, первых французских пограничников. Мы были живы и на свободе! На станции нас ожидала Мари Бонапарт. Она проводила пас в свой дом, где я мог поправиться, прежде чем продолжить путь в Англию. Выздоровление для меня, разумеется, означало нечто большее, чем простое улучшение состояния моего здоровья. Сколь невероятным был контраст между оставшимся позади миром безумцев, наделенных властью решать, можешь ты жить или должен погибнуть, и атмосферой нежной заботы и уважения в прекрасном доме Мари Бонапарт! Его ощутили даже мои маленькие дети (пяти и двух с половиной лет).

В феврале 1938 г. Гитлер вызвал канцлера Австрии Шушиига в Берхтесгаден, где фактически предъявил ему ультиматум. Теперь уже никто не сомневался, что судьба Австрии решится за счита-ные недели. (Лично я в этом был убежден настолько, что через несколько дней после этого события обратился за американской визой.) Я много раз упрашивал Фрейда покинуть страну. Один раз он даже обещал обдумать мое предложение, но потом вновь отказался. 11 марта началось вторжение.
Я совершал послеобеденный обход в моем госпитале, когда узнал об отставке Шушнига. Я тут же позвонил домой и затем отправился на Берггассе. Улицы были заполнены колоннами штурмовиков. В доме Фрейда собрались некоторые из его друзей. Все мы пытались убедить его уехать. На следующий день он уступил уговорам, однако было уже поздно. Для отъезда теперь требовалось «специальное разрешение».
Обстоятельства последующих нескольких недель пребывания Фрейда в Вене, вплоть до 4 июня, ярко описаны Джойсом в третьем томе написанной им биографии. Рискуя повторить сведения, приведенные в этом и других источниках, я все же попытаюсь добавить в общую картину несколько дополнительных штрихов.
Невозможно передать наше состояние в то время. Много страниц написано об ужасах концентрационных лагерей и лагерей смерти. Но совсем не так часто можно слышать о тех чувствах, которые испытывали люди, внезапно оказавшиеся беззащитными перед всеобщим произволом. Не бояться внезапного стука в дверь казалось тогда по меньшей мере странным. Друзья и родственники вдруг исчезали. Их квартиры занимало гестапо и устраивало там свои штабы; появились первые слухи о пытках.
В дом Фрейда несколько раз, в основном в поисках наживы, наведывались шайки СА. Куда опаснее были обыски, учиняемые агентами гестапо. За такие вещи, как подписанная фотография Эйнштейна — одного из главных врагов рейха, его письма к Фрейду, равно как и за факт членства Фрейда в ложе Биай Брит, которая считалась франкмасонской, в то время могло последовать самое страшное наказание.
Без всякого сомнения, теперь будущее каждого из нас оказалось под угрозой. Фрейд и его семья, другие оставшиеся в Вене аналитики, моя семья и я сам находились в смертельной опасности. Однако в этом хаосе Фрейд, как обычно, оставался невозмутим, полон достоинства и сохранял исключительное самообладание.
Разумеется, в то время ходило множество слухов. Некоторые из них, похоже, имели под собой основания. Среди высших нацистских иерархов, видимо, существовало несколько точек зрения на нашу дальнейшую судьбу. Клика Гиммлера —Геббельса требовала немедленно отправить всех нас в тюрьму. Геринг под влиянием своей кузины занимал умеренную позицию. Министерство иностранных дел Германии все еще прислушивалось к мнению западного мира, опасаясь волнений, которые могли бы последовать в случае, если бы с 82-летиим ученым что-либо случилось. Эта установка в конечном итоге и возобладала. Осенью 1964 г. посол Уильям Буллит поделился со мной своими взглядами на события тех лет: тогда он не верил в способность Австрии противостоять натиску нацизма. В то время, все еще являясь послом США в Москве, он обратился к генеральному консулу в Вене мистеру Уайли с особым «поручением», предполагавшим опеку и, в пределах дипломатических полномочий, защиту Фрейда и его семьи. После оккупации Австрии Буллит немедленно связался с Уайли и попросил его «обозначить свое присутствие». Затем он обратился к германскому послу в Париже, графу Вильцеку, аристократу старой закалки, которому недвусмысленно указал на возможные последствия ареста Фрейда. Также он настоял, чтобы Вильцек немедленно передал полученные сведения в Берлин. Наконец, он позвонил Рузвельту и попросил его поддержать свое вмешательство.
Мари Бонапарт и Джонс немедленно выехали в Вену. Одно их присутствие также оказало желательный эффект.
В свою очередь сделал все возможное и мистер Уайли. В тот же вечер ои позвонил Фрейду. Позже, на случай обысков, мародерства и пр., была отработана следующая процедура: при необходимости мисс Дороти Бэрлингэм, жившая в одном доме с Фрейдом, могла теперь позвонить в американское посольство, и через несколько минут официальному представителю оставалось «лишь зайти».
Пихлер, хотя и был старым членом Национальной партии великой Германии (со времен Первой мировой войны она стремилась к объединению Германии и Австрии), окончательно порвал с нацистскими взглядами. Иначе поступить он не мог. Ои не раз приходил к Фрейду, как только узнавал о его проблемах, и всегда использовал для их решения все свои сохранившиеся связи. Так же поступал и О. Пётуль, кандидат в члены Венского психоаналитического общества, преемник Вагпера-Яурегга, председателя отделения психиатрии при Венском университете.
Однако положение Фрейда становилось все более неопределенным. События развивались так стремительно, что, по-видимому, в «Verlag» осталась копия волеизъявления Фрейда, свидетельствующая о наличии у него денег за рубежом — страшное преступление по тем временам. Старший сын Фрейда Мартин, пытавшийся уничтожить этот и другие документы, был схвачен и несколько часов провел под арестом. Виновником своих злоключений он считал «нацистского комиссара» при «Verlag».
Однажды Анну Фрейд вызвали в гестапо, откуда многие — если не сказать подавляющее большинство — уже никогда не возвращались, прямиком отправляясь в концентрационный лагерь. В любой момент Мартин ждал, что туда же вызовут и его. Они вдвоем пришли ко мне домой и рассказали о сложившейся ситуации. По их просьбе - они опасались пыток, и эти опасения отнюдь не были беспочвенными — я снабдил их достаточным количеством веронала и обещал позаботиться о Фрейде (это был единственный эпизод, о котором Фрейду мы никогда не рассказывали). То был самый ужасный день. Я отправился на Берггассе и оставался с Фрейдом. Часы, казалось, тянулись невыносимо долго. Тогда я единственный раз видел Фрейда в глубокой тревоге. Он расхаживал взад-вперед по комнате и постоянно курил. Я пытался успокоить его как только мог. Наконец, поздним вечером Анна Фрейд возвратилась. В тот вечер Фрейд, внешне редко проявлявший свои чувства, не мог сдерживаться. Опасность миновала. Мартина так и не арестовали. Я никогда не спрашивал у Айны, что произошло в гестапо1.
Лишь позже мы обнаружили, что по крайней мере часть наших тревог была необоснованна. Нацистский комиссар Зауэрвальд знал о «преступлении», но сохранил его в тайне.
Совсем недавно Анна Фрейд рассказала мне эту историю и разрешила ее опубликовать. Когда спасение уже казалось невозможным, Анна спросила Фрейда: «Не лучше ли всем нам покончить с собой?» На что Фрейд, в свойственной ему иронической манере, возразил: «Зачем? Потому что они этого желают?» В этих обстоятельствах он вновь проявил силу своего духа. И этому человеку в 1923 г. боялись говорить о его заболевании раком, полагая, что он может покончить с собой! Фрейд все еще оставался в Вене. Но, когда шансы эмигрировать увеличились, 12 мая, спустя несколько дней после своего 82-го дня рождения (которое в этот раз действительно не могло быть отпраздновано), он написал своему сыну Эрнсту:
«В эти мрачные времена две перспективы ободряют меня: воссоединиться со всеми вами и умереть на свободе».

Когда Фрейд столкнулся с отступничеством и демонстративным уходом своих учеников, особенно в случае с Райком, который именно таким образом отреагировал на болезнь Фрейда, в своих беседах и письмах он часто указывал на параллели между сыновьями «первобытного отца» и некоторыми своими последователями, ожидавшими его смерти.
Теперь обетованная земля предстала перед Фрейдом в образе мечты о завершении книги о Моисее. На этот раз ему пришлось сражаться не только с быстротечным временем (старость и рак), но противостоять также неподконтрольным внешним силам. Много об этом было сказано в письмах Фрейда. Теперь, как мы видели, главным образом Арнольду Цвейгу он поверял свои планы, надежды, фантазии, сомнения и разочарования. Я уже упоминал письмо Фрейда к Цвейгу от 8 мая 1932 г., в котором он снова продемонстрировал свою страстную тягу к знаниям, на этот раз о Палестине, которая породила «религии, священные безумия, попытки покорить внешний мир [Scheinwelt] средствами внутреннего мира иллюзорного исполнения желаний [Wunschwelt]». Он также подчеркнул собственные, теряющиеся в глубине веков узы, связывающие его с прошлым. Похоже, это было одно из первых свидетельств сильной увлеченности Фрейда вопросами, которые позже отразились на страницах его книги о Моисее.
В этом письме 1932 г. Фрейд подчеркивал, что — в противовес Цвейгу — он всегда скорее считал себя евреем, чем немцем, хотя никогда не был религиозен. Также он резко выступал против любых националистических и шовинистических тенденций. Цвейг буквально разрывался между желанием остаться в Германии и необходимостью покинуть ее, чтобы избежать очевидной опасности. Как автора многих книг, с родной страной его связывал еще и язык, па котором он писал. Время от времени Цвейг проходил анализ, и Фрейд, неоднократно советовавший ему покинуть Германию, указывал (как в письме от 18 августа 1933 г.), что некоторые конфликты Цвейга находили выражение в его двойственном отношении к своему еврейскому происхождению. Отсюда возник комментарий, где встречается первый намек па направленность основного течения его мыслей в то время. Он продолжал: «Любой человек всячески пытается оградить себя от страха кастрации. Здесь может скрываться и сопротивление своему еврейскому происхождению. Между прочим, наш великий вождь Моисей был порядочным антисемитом, и это не составляло секрета. Возможно, он действительно был египтянином» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Говоря об «антисемитизме» Моисея, Фрейд явно имел в виду гнев, который тот обрушил на евреев, которые снова принялись поклоняться золотому тельцу, пока он получал от бога 10 заповед ей на горе Синай. Как можно видеть из ранее процитированного отрывка, именно этот эпизод оказался в центре внимания Фрейда в его эссе о Моисее Микеланджело. «Великий человек», намного опередивший свое время, выступал в качестве одного из центральных мотивов работы Фрейда и его собственной жизни.
Очевидно, что захват нацистами Германии и угроза повторения этой ситуации и в Австрии сказались на увлеченности Фрейда легендой о Моисее. Однако я не могу согласиться с Джонсом, не видевшим здесь еще и других причин. Книга о Моисее стала логическим продолжением таких произведений, как «Тотем и табу», «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой», равно как и частью собственного финального противостояния Фрейда «первородному греху», последним шагом на пути к обретению подлинной безмятежности.
Статья о «Расстройстве памяти на Акрополе» была еще одним из эпизодов этой затянувшейся борьбы.
Из письма к Арнольду Цвейгу от 30 сентября 1934 г. мы узнаём, что Фрейд закончил тогда первый набросок к своей книге. Тогда он предполагал назвать ее «Человек по имени Моисей: Историческая новелла». Он выражал сомнения относительно обоснованности своих исторических выводов и опасался того, что публикация последней, основной, части этой книги может подорвать позиции психоанализа в Австрии. Эти опасения он вновь выразил в предисловии к третьей части. Тогда Фрейд не был уверен в том, что сможет ее опубликовать вслед за первыми двумя, которые вышли в свет в 1937 г. Второе эссе Фрейд окончил следующим утверждением:
«Было бы чрезвычайно соблазнительно воспользоваться частным случаем еврейской истории, чтобы попытаться понять подлинную природу традиции и причину силы ее влияния на судьбы людей. Насколько нелепо оспаривать влияние личностей великих людей на ход исторических событий! Каким упрощением величайшего многообразия человеческой жизни было бы сведение всех движущих мотивов людей исключительно к материальным потребностям, откуда черпают свою силу идеи (особенно религиозные), подчиняющие себе как отдельных людей, так и целые народы. Продолжив мой труд в этом направлении, можно было бы развить утверждения, которые четверть века назад я выдвигал в «Тотеме и табу». Но я не думаю, что и дальше могу рассчитывать на свои силы».
В предисловии к третьей части Фрейд пишет:
«С дерзостью человека, которому почти совсем нечего терять, я полагаю вновь нарушить вполне обоснованное решение и добавить к двум первым моим эссе о Моисее, напечатанным в «Imago», третье, от публикации которого я до сих пор воздерживался. В конце своего последнего эссе я признавал отсутствие у себя необходимых для этого сил. Я имел в виду, разумеется, спад творческих способностей, сопровождающий преклонные годы. [Замечание. Я не разделяю точку зрения моего современника Бернарда Шоу, который полагает, что люди могли бы только тогда достичь чего-либо стоящего, если бы они жили по 300 лет. Продление жизни пи к чему не приведет, если не произойдет множества других важнейших перемен в условиях жизни.] <...>

Ни в тот, ни в какой-либо другой период своей жизни Фрейд не скрывался в «башне из слоновой кости» своей аналитической деятельности или писательской работы над историей Древнего мира. Скорее он обладал замечательной способностью фокусировать свой очень живой интерес к этим вопросам в структуре «интересов Я» таким образом, что это не мешало ни его творческой, ни профессиональной жизни. Ряд писем этого периода свидетельствует о преодолении Фрейдом своей депрессии 1933 г. Однако из них следует и то, что определенные отголоски тех дней все же сохранились. 2 мая 1934 г., переехав в свою летнюю резиденцию, Фрейд писал Мари Бонапарт:1
«Моя дорогая Мари.
Мы переехали и обосновались на Штрассергассе, 47, и теперь я могу заняться письмами. Первое — Вам. Здесь прекрасно, как в сказке. Не зная, как там у Вас в Сен-Клу [имение Мари Бонапарт близ Парижа], думаю, что у меня отнюдь не хуже. [Затем Фрейд выразил некоторые опасения в связи с приближающимся 78-м днем рождения, упомянув о своем приступе головокружения годовой давности. Он продолжал:]
Я ничего не пишу. Для этого нужен определенный уровень физического здоровья, которого я уже не могу достичь, а также и более дружелюбное отношение к миру, чем это возможно в наше время. Не слишком-то помогает знание, сколь мало значит состояние отдельного человека для состояния всего остального мира; он остается рабом своих ощущений. Единственное, в чем он способен преуспеть, так это в сдерживании чувства отвращения по отношению к себе самому».
Впрочем, несмотря на эти чувства и свое утверждение, что больше он не способен создать ничего нового и не желает даже пытаться это сделать, как ни странно, Фрейд смог найти тему для еще одного, последнего, своего произведения, над которым он работал все последующие годы. Беспокойное лето 1934 г. смогло лишь задержать его в этом начинании.
В июне 1934 г. произошли события, известные под названием «чистка Рема». Они воскресили надежды (к несчастью, ложные) на скорое падение гитлеровского режима (Фрейд и Цвейг обменялись на этот счет взволнованными письмами). В июле в Вене произошел мятеж, закончившийся убийством канцлера Дольфу-са и временной победой австрийского правительства. В результате появилась слабая надежда на то, что Австрия все-таки сумеет сохранить свою независимость.
В оставшуюся часть того лета Фрейд, перечитав немыслимое количество книг, наконец приготовился писать свою книгу «Моисей и монотеизм» и даже сумел оформить ее в общих чертах. То, что главная тема будущего произведения занимала его довольно давно, понятно из сделанного им замечания в письме к Цвейгу от 18 августа 1933 г. Говоря о «нашем великом главе — Моисее», Фрейд утверждал: «Возможно, что он действительно был египтянином». Первые два из трех составивших книгу эссе были опубликованы в 1937 г. в «Imago» под названием «Египтянин Моисей».
На этих страницах я не буду обсуждать обоснованность выдвинутых Фрейдом теорий, появившихся в результате колоссальных усилий. К тому же я не обладаю необходимым для этого уровнем познаний1. Как бы то ни было, творческий всплеск, приведший к написанию книги «Моисей и монотеизм», позволил Фрейду в последние годы его жизни создать еще несколько важных работ по теории и практике психоанализа.
В длинном письме Арнольду Цвейгу от 30 сентября 1934 г. Фрейд представил эскиз этой книги и обсудил причины своего нежелания публиковать имеющиеся материалы — ощущение недостаточной обоснованности теоретической части работы и страхи по поводу возможной реакции католического режима Австрии, бывшего тогда последним бастионом на пути нацистов.
Настроение Фрейда, сопровождавшее работу над данной книгой, нашло свое отражение в письме, написанном Арнольду Цвейгу 16 декабря 1934 г.
«Что касается «Моисея», то поддержка не требуется2. То, что эта, возможно последняя, попытка создать нечто может провалиться, страшно меня угнетает. Я бы не сказал, что работа уже закончена. Этот человек и то, что я хочу написать о нем, — все это преследует меня неотступно. Однако успех моей попытки невозможен. Внешние угрозы и внутренние предчувствия не позволяют надеяться на иной исход. Я полагаю, что моя память теперь уже не слишком надежно хранит недавно произошедшие события. Как бы то ни было, но то, что я подробно Вам рассказывал в предыдущем письме о Моисее как египтянине, не является главным выводом моей работы. Однако же это ее отправная точка. Нет, мое внутреннее беспокойство связано не с этим моментом. Скорее мне кажется, что я водрузил пугающе грандиозную фигуру на глиняные ноги, которые сможет легко разрушить любой глупец.

Письмо от 25 февраля к Арнольду Цвейгу во многих отношениях является более показательным:
«Дорогой господин Арнольд.
Не прекращайте работать над «Воспитанием под Верденом»1. Вложите в нее весь сарказм и все те чувства, которые вызвали у Вас жестокость и надменность этого времени, поскольку, во-первых, я сам сгораю от нетерпения прочесть эту книгу — предпочтительно в тенистом саду, с Вульфом и Джофи [волкодав и чау-чау Фрейда] на лужайке рядом со мной — и не знаю, сколько времени у меня еще осталось. А во-вторых, потому, что мне кажется, что возможные читатели Вашей книги уже перенесли свое внимание с событий той войны на ошеломляющие дела дней сегодняшних. Так что Вам следует поторопиться.
Наше состояние гражданской войны трудно назвать привлекательным. На улицу не выйдешь без документов, целый день нет электричества, маячит неприятная перспектива отключения воды. Сейчас все стихло, однако колоссальная напряженность сохраняется. Так больше продолжаться не может. Что-то должно произойти: либо придут нацисты, либо наши доморощенные фашисты возьмут власть, либо, как считают многие, ее подберет Отто фон Габсбург. В этой связи мне приходит в голову история под названием «Дама и тигр», довольно смутно сохранившаяся в моей памяти. В ней повествуется о несчастном узнике, оказавшемся в таких обстоятельствах, когда он вынужден был гадать: либо на него нападет зверь, либо появится дама, которая спасет его от смерти, выбрав своим мужем. Характерная особенность этой истории в том, что в ней не говорится, кто же в конце концов объявился: зверь или дама. Это может означать лишь то, что для узника оба исхода были равноценны, а потому не стоило и выделять особо один из них.
Вы справедливо считаете, что мы хотим остаться здесь, покорившись судьбе. В конце концов, куда ж мне идти при моей за-
1 Вторая большая повесть А. Цвейга на тему Первой мировой войны. Первой была «Спор об унтере Грише».
висимости и физической беспомощности? А ведь чужие страны всегда негостеприимны. Но если у пас действительно придет к власти правительство гитлеровского типа, тогда, разумеется, я должен буду уехать — все равно куда. Мое отношение к двум противоборствующим партиям [австрийские фашисты и гитлеровцы] могу выразить, лишь процитировав Шекспира: «Чума на оба ваших дома!» [«Ромео и Джульетта»].
То, что нацисты завладели Вашей библиотекой, мы переживаем очень болезненно. Мы с Анной надеемся, что сможем хотя бы отчасти компенсировать Вам эту потерю».
К этому письму требуется небольшой комментарий. В нем мы вновь видим прежнего Фрейда, не того, который после смерти Хейнеле заявил, что более не способен на новые привязанности! Стремление жить, бороться, любить было столь же сильным, как и прежде. Но при этом его никогда не оставляла тайная мысль: «Сколько у меня еще осталось времени?»
Два приведенных ниже письма к Арнольду Цвейгу также очень важны. Цвейг отправил Фрейду рукопись своей книги, которую назвал «Итог». В ней Фрейд нашел несколько ошибок, на которые указал в своем ответном письме от 3 апреля 1934 г.
«3 апреля 1934 г.
Дорогой господин Арнольд.
Старая история гласит: когда 10 000 [солдат] под предводительством Ксенофона после долгих скитаний по Малой Азии наконец достигли побережья, то, потрясенные увиденным, не могли сдержать восторженного крика: «Thalassa, Thalassa»1. На что стоящий неподалеку Ксенофон заметил: «Можно сказать и Thalatta».
Этой историей Фрейд хотел шутливо показать, как высокий полет эмоций может быть оборван сухим рациональным доводом. Он вспомнил о ней перед тем, как исправить некоторые ошибки, найденные им в рукописи Цвейга:
«На 232-й странице Вашего «Итога» исправьте, пожалуйста, слово «подсознательный» на «бессознательный», а на 234-й — написание фамилии Ференци.
Искреннейше Ваш,
Фрейд.
P. S. Да! Еще исправьте «Эдвард Джонс» на «Эрнест».
4 апреля 1934 г.
Постскриптум к моему вчерашнему письму. Сразу после того как я его отправил, понял, что сам допустил ошибку, написав «Thalassa» с двумя «1». Судя по всему, здесь [мной] допущена явная описка. Я очень быстро понял ее корни. Я был раздосадован мелкими ошибками, допущенными в Вашем эссе. Они всегда очень заметны в небольших рукописях.
Вместо того чтобы прямо указать на них, я повторил историю с Ксенофоиом. Я решил поступить именно так, поскольку считаю, что Вы, строго говоря, не виноваты в этих маленьких огрехах; корректировать текст Вам не так просто, как другим людям1. Что касается слова «подсознательный», то здесь, видимо, ошибся Ваш помощник, и я также не могу Вас за это упрекнуть. Следовательно, Вы должны были получить некую компенсацию. Я мог бы ее Вам предоставить, сам допустив ошибку, которую бы Вы заметили и в свою очередь довели до моего сведения. Именно так «Thallatta»2 и возникла, хотя я всегда гордился тем, что отлично помню все то, что касается Греции (хоровые песни Софокла, отрывки из Гомера).
Искренне Ваш,
Фрейд».
Это письмо любопытно по многим соображениям, однако я отмечу лишь некоторые из них. Фрейд поставил себе в вину симптоматическое действие («фрейдистскую промашку»), которое фактически не совершал. Однако в рамках этого самообвинения присутствовало действие другого типа: не описка, а «забывание». Фактически второе письмо также содержит «промашку», которую Фрейд не заметил, написав «Thallatta» вместо «Thallassa». Толкование Фрейдом ошибок, допущенных им и Цвейгом, свидетельствует о его крайней тактичности и нежелании своей критикой оскорбить чувства Цвейга. Возможно и то, что Фрейд, перепроверив свою память на древние высказывания, оказался смущен своей самоуверенностью. Остроумное применение изречения Ксе-нофона, внимательное чтение Фрейдом длинной рукописи, присланной ему Цвейгом, совершенно не согласуются с тем мнением, что из-за тяжелых физических страданий и пессимистического взгляда на окружающий мир Фрейд пал духом и больше не желал продолжать свою жизненную борьбу.

В ноябре, помимо своей обычной осенней простуды, он заболел также диффузным воспалением ротовой полости и синусов. Оно сопровождалось сильной болью в области сустава нижней челюсти и трудностями при жевании, разговоре и курении. Лечение ультразвуком принесло Фрейду некоторое облегчение.
В некоторых письмах Фрейда отразилось его настроение. 18 августа 1933 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Что со мной происходит? За последние три месяца я состарился больше, чем за три предшествовавших года. Все вокруг меня тоскливо, жара действует почти удушающе. Вокруг все больше сгущается разъедающая все основы злоба. Если бы можно было хоть что-то предпринять!..
Женщины в нашем доме держатся лучше. По сути, они наиболее устойчивы. Мужчины — по разумным биологическим соображениям — более уязвимы».
Насколько мне известно, до этого Фрейд никогда не высказывал эту мысль. Ее появление здесь, возможно, объясняется тем, что это письмо было написано Фрейдом в день рождения своей матери.
25 октября он писал:
«Я вновь могу работать, но больше не в состоянии лазить по лестницам, а потому стеснен в своих перемещениях по дому1. Думаю, что на этот раз я вполне могу рассчитывать на смерть от сердечного приступа. Исход не так уж плох. У меня коронарный тромбоз, однако я еще жив. Поскольку я сейчас не курю, едва ли смогу написать что-либо, кроме писем. Эта ситуация напоминает мне о том канторе — жить он будет, но петь уже не сможет».
7 декабря 1933 г. он пишет Мари Бонапарт:
«Сегодня день рождения Мартина. Здесь больше нет детей. И сам я уже давно пережил свои годы!..
Моя жизнь вновь ограничена четырьмя стенами дома. Сейчас невелика потеря, что я не могу выбираться на улицу; там холод и мерзость. Пишу ли я что-нибудь? Нет и не думаю, что буду. В день я выкуриваю одну маленькую, «успокоительную» сигару2.
От Буллита нет никаких известий3. Наша книга никогда не выйдет в свет».
8 январе 1934 г. некоторые участки кожи показались нам подозрительными. Учитывая предыдущий эпизод и то, что наблюдавшиеся поражения имели скорее воспалительный характер, мы не спешили готовить Фрейда к новой операции. Хотя Риго возражал против использования радиевой терапии в лечении воспалительного процесса, мы все же решили применить малую дозу радиации. Небольшой нарост на верхней губе также требовал к себе внимания. После нескольких попыток использовать рентгеновское облучение (под руководством доктора Эйслера) доктор Фюхс предложил использовать радий. В результате у Фрейда появился целый ряд отрицательных реакций: мигрень, носовое кровотечение, а временами даже легкая стенокардическая боль. Пихлер не особенно верил в связь между лечением радием и подобными проявлениями. Однако я доверял Фрейду, чувствовавшему, что некоторая связь все же есть, и предложил ему проконсультироваться у доктора Л. Шлосса, эксперта в области применения радия, который прежде обучался в Институте Кюри в Париже. Доктор Шлосс объяснил, что содержащийся в протезе металл может вызывать вторичную радиацию и, следовательно, приводить к более резкой реакции организма, чем мы ожидали. После этого радий применялся, лишь когда Фрейд стал пользоваться специально сконструированным протезом. Такая мера оказалась весьма действенной; болезненные симптомы заметно ослабли. Вопреки всем ожиданиям, радиотерапия благоприятно подействовала даже на маленькие наростоподобные поражения и папилломы. На этот раз мы смогли целый год обходиться без операции. Помимо временного «радиевого» протеза, был сделан еще один, поскольку старый, каза-няновский, уже не мог выполнять своих функций.
За это время общее состояние Фрейда улучшилось. Он регулярно получал инъекции мужского гормона. (Доступные в то время андрогенные экстракты уже были достаточно эффективными, однако еще не столь стандартизованными, как в наши дни.) Каков бы ни был их лечебный эффект, организм Фрейда реагировал на них достаточно хорошо.
Этот год оказался единственным из череды последних лет жизни Фрейда, когда нам удалось обойтись без очередной операции!
Два события 1934 г. отнюдь не могли способствовать какому бы то ни было оптимизму во взгляде на будущее Австрии. 14 февраля 1934 г., после того как социал-демократическая партия решила дать последний бой наступавшему по всем фронтам фашизму, вспыхнула гражданская война, ограничившаяся в основном территорией Вены. Борьба была упорной и кровавой, однако восстание жестоко подавили. После этого Австрия фактически перешла под управление администрации фашистского типа.
Фрейд вновь оказался перед необходимостью подумать об отъезде из страны, и на этот раз он впервые не исключил такую вероятность. Само по себе это можно считать доказательством некоторого подъема его жизненной энергии. Соответствующие перемены в его настрое выразились в трех письмах, написанных в течение недели:
19 февраля 1934 г. он писал Мари Бонапарт:
«Вновь хочу выразить Вам мою искреннюю признательность за Ваши повторные предложения. Несомненно, человеку крайне важно быть уверенным, что где-то на земле существует прекрасное место, где его с радостью готовы принимать, пока он будет искать для себя новый дом...
Будущее непредсказуемо... Если нацисты придут сюда и принесут с собой такое же беззаконие, которое воцарилось в Германии, тогда, конечно, придется уехать».
На следующий день он написал своему сыну Эрнсту, который тогда уже жил в Англии:
«Будущее сомнительно; нас ждет либо австрийский фашизм, либо свастика. В последнем случае мы вынуждены будем уехать».

Последнее письмо в этом ряду было написано 8 апреля 1933 г. Однако было совершенно невозможно поверить, что его автором был тот же Фрейд. Он полагал, что нацистское движение способно распространиться на Австрию, но без характерного для Германии произвола, поскольку, как он писал, австрийцы не столь жестоки, как немцы (он забыл, что Гитлер был австрийцем)! Он напомнил Мари Бонапарт, очевидно пытаясь успокоить себя, что Версальские и Сен-Жерменские соглашения не допустят насильственного включения Австрии {аншлюс) в состав фашистской Германии.
Складывалось впечатление, что Фрейд, описавший силу индивидуальных агрессивных влечений, не мог поверить, что подобная сила может проявиться в масштабах целой нации. Впрочем, нам не следует забывать, что Фрейду также потребовалось много времени, чтобы суметь осознать нарастающую враждебность таких своих соратников, как Юнг и Ранк. Тогда он пытался избежать признания столь горькой для себя правды, пользуясь защитным механизмом отрицания. Он сработал и на этот раз.
Фрейд, как и большинство людей на Западе, не верил, что нацистам удастся осуществить свои безумные планы. Написанное в тот период (21 марта 1933 г.) письмо Арнольду Цвейгу было печальным:
«Трудные времена меня угнетают... О себе я не имею нужды беспокоиться. Как недавно сказал мой брат-пессимист, который моложе меня на десять лет, — наши годы — наше самое большое богатство».
77-й день рождения для Фрейда ознаменовался не только депрессией, но и внезапным приступом сильного головокружения, который начался незадолго до того, как я нанес ему свой визит. В письме к Мари Бонапарт (9 мая 1933 г.) Фрейд описал и этот день, и свое состояние:
«С каким бы удовольствием я побывал с Вами на Корсике [которую правнучка Люсьена Бонапарта посещала впервые] и разделил Ваше удовольствие от великолепных пейзажей и теплого . приема...
Мой день рождения отнял у меня много сил, утопив в цветах, письмах и телеграммах. Я многих удержал от подарков, но не Вас. Ваш верблюд уже гордо занял место рядом с другими представителями «китайской серии»1... здесь, в моей комнате... Утром у меня был приступ головокружения, который едва не свалил меня. Зашедший невзначай вскоре после этого доктор Шур почти ничего не смог сделать. Он утверждал, что это головокружение вестибулярного типа, вызванное курением. С того времени я ограничился тремя сигарами, однако до сих пор не чувствую себя хорошо. Не знаю, вызвано ли это ограничением курения или чем-нибудь еще...
Оба Ваших ребенка по-прежнему в Дании? К сожалению, Дания больше не единственная страна на свете, в которой что-то прогнило».
В то время моя жена ожидала нашего первого ребенка, перенашивая его уже несколько дней. Фрейд явно неважно чувствовал себя в день моего приезда, однако встретил меня вопросом: «Пока ничего?» После того как я осмотрел его и смог успокоить относительно причин случившегося приступа, он настоял на моем незамедлительном отъезде, сказав: «Поезжайте, вы должны быть с женой». Затем он взглянул на меня и задумчиво заметил, держа мою руку: «Вы уходите от старика, который не хочет умирать, к ребенку, который не хочет рождаться на этот свет».
Меня глубоко тронула проникновенность этой простой фразы, в которой так необычно переплелись жизнь и смерть. Многими годами позже, прочитав неопубликованное письмо к Флиссу (см. главу 6), в котором Фрейд говорил о своем посещении беременной дочери старого друга, предварившем визит к умирающей матери Флисса, я по достоинству смог оценить преемственность мышления Фрейда и то, что он называл «бессмертием бессознательного». Вот почему я выбрал эти строки как «девиз» моей книги. Та лее сверхъестественная преемственность вновь проявила себя в последние дни его жизни (см. главу 27).
К ранее процитированному письму к Мари Бонапарт Фрейд добавил следующий постскриптум: «Шур стал отцом в то время, как я пишу это письмо».
В противовес письму к Биисваигеру от 1926 г. этот скромный эпизод — приветственные и прощальные слова Фрейда, с которыми он обратился ко мне, его письмо к Мари Бонапарт и постскриптум к нему — свидетельствует о неугасающем интересе Фрейда к судьбам близких ему людей и особенно о его внимании к детям. Он был способен ставить интересы других людей выше своих собственных. В этом отношении не было ровным счетом ничего поддельного или неискреннего.

1932 г. для Фрейда ознаменовался дополнительным стрессом, вызванным внешними обстоятельствами. Появилась необходимость вмешаться в реорганизацию «Verlag», в том числе и его финансовой структуры (несмотря на то, что на своем 70-летии Фрейд выразил желание отойти от организационных проблем психоанализа) . Ухудшение здоровья и все более сомнительные эксперименты Ференци также очень его беспокоили.
Однако особенно тревожило Фрейда ухудшение политической ситуации в Германии. Несмотря на то что он всегда считал себя евреем (см. письмо к членам ложи Бнай Брит от 1926 г., приведенное в главе 16), он вырос под сильным воздействием немецкой культуры. Мы знаем, какое влияние оказала работа Гёте «Природа» на выбор им своего призвания. Долгое время Фрейд не мог поверить, что родина таких людей, как Гёте и Каит, может стать центром противостояния Разуму. Однако теперь он уже не мог больше сомневаться в том, что мир катится в пропасть. Из Берлина, вместе с множеством других людей, начали уезжать и многие аналитики, однако два сына Фрейда все еще оставались в Германии. Политическая ситуация в Австрии тоже приближалась к критической черте.
Потому вполне оправданно было ожидать, что соединение физических страданий и пугающей политической ситуации отразится на установках Фрейда и его настрое. Фрейд все чаще встречал меня приветствиями, за которыми угадывалось горькое чувство безнадежности. Он испытывал отвращение от постоянной возни со своим протезом. Иногда мне даже казалось, что силы его на исходе. Он выражал сильное беспокойство по поводу ситуации в Германии. Однако в этом году письма Фрейда часто были полны и особенной душевной умиротворенности. Его переписка продолжалась все так же интенсивно. Письма к Эйтингтону и Джонсу касались большей частью личных, профессиональных и научных вопросов. Переписка с Мари Бонапарт оставалась такой же оживленной, как и всегда, а письма к Арнольду Цвейгу становились все более доверительиыми. Письмо Цвейгу, написанное 8 мая 1932 г., наиболее ясно демонстрирует сферу интересов Фрейда и его эмоциональный настрой этого времени.
«Вы правы. Я только отпраздновал свой день рождения и сейчас усиленно пытаюсь оградить себя от вытекающих отсюда обязанностей. Однако возвратимся к Вам: сколь, должно быть, странной предстала перед Вами та трагическая и фантастическая страна, которую Вы посетили. Если вдуматься, то эта полоска нашей родной земли по большому счету не ассоциируется ни с какими открытиями, изобретениями или прогрессом, как, например, Финикия, где изобрели стекло и алфавит (хотя и то и другое сомнительно!), или остров Крит, знаменитый своей мииойской культурой, Пергам, напоминающий нам о появлении пергамента, магнезии для магнита и т. д. до бесконечности. По сути, Палестина не произвела ничего, кроме религии, священного безумия и дерзких попыток покорить внешний мир внутренним, миром мышления, руководимого желанием. Но мы произошли оттуда (хотя один из нас считает себя еще и немцем). Там жили наши предки, возможно, пять столетий, а возможно, и все десять. Трудно представить себе, сколь многое из той жизни навсегда вошло в нашу плоть и кровь. Какой невероятно интересной могла быть жизнь, если бы мы больше знали о таких вещах! Однако единственное, в чем мы можем быть уверены, так это в чувствах, которые мы в данный момент испытываем! Среди них и те, которые говорят о моем теплом отношении к Вам и Вашей работе!»
Пожалуй, это письмо являет собой наиболее яркую демонстрацию того факта, что Фрейд по-прежнему всецело сохранял свое самое важное качество души, как и раньше оставаясь все так же страстно жаждущим нового. Вспоминая «Фауста» Гёте, мы можем сказать, что Фрейд по-прежнему неизменно стремился к новым познаниям1.
С тем же пылом Фрейд показывал мне многочисленные описания новых раскопок на Крите, со страстью и горечью заявляя, как сильно он хотел бы увидеть их и вновь посетить греческие храмы Южной Сицилии. В другом письме к Арнольду Цвейгу, который, как и Эйнштейн, к тому времени уже покинувший Германию, подвергался злобным нападкам нацистской прессы и постоянно получал анонимные письма с угрозами, Фрейд выразил свою большую озабоченность сложившимся положением вещей.