Жизнь Зигмунда Фрейда

Последующие дни напоминали спектакль театра абсурда. Дойч настаивал по телефону, чтобы Фрейд не откладывал консультацию с хирургом. Фрейд, очевидно, воспринял это в качестве косвенного подтверждения справедливости диагноза, подразумевавшегося Штейнером и Дойчем. Тогда он пошел на операцию именно к тому врачу, о котором прежде не желал и слышать. Профессор Гаек получил свое звание в знак признания ценности его исследований патологии носовых пазух и являлся автором нескольких известных учебников, однако, по общему признанию, хирургом он был довольно посредственным1. Безусловно, он не обладал достаточной квалификацией, чтобы оперировать злокачественные опухоли с резекцией верхней челюсти. Проведение процедуры такого рода уже тогда находилось в ведении хирургов. Во время Первой мировой войны в Венской хирургической клинике было организовано специальное отделение челюстно-лицевой хирургии под руководством Ганса Пихлера, который позже и провел необходимую Фрейду радикальную операцию.
Первая операция была проведена не в частной клинике, а в амбулаторном отделении возглавлявшегося Гаеком госпиталя, где не было даже отдельных больничных палат. Фрейд не стал сообщать семье о своем решении. В госпиталь его проводил Дойч, однако на операции он не присутствовал. В своей книге он вспоминал:
«Мы отправились в госпиталь, полагая, что он окажется дома сразу после операции. Однако, вопреки нашим ожиданиям, он потерял много крови и вынужден был остаться в одной из совершенно неприспособленных для этого маленьких комнат госпиталя (других там не было), в компании, как ни дико это прозвучит, слабоумного карлика».
Как отметил Дойч, операция прошла не слишком удачно. Началось обильное кровотечение, а меры, по всей видимости, в нужном объеме предприняты не были. После операции Фрейд не получал должного ухода и не был переведен в довольно дорогой частный госпиталь, находящийся в квартале от клиники Гаека (туда Фрейд перевез Эмму после ее кровотечения).
Только после операции семья узнала о случившемся. Из госпиталя попросили доставить личные вещи Фрейда, чтобы он мог провести там ночь.
По их прибытии в госпиталь «фрау профессор» Фрейд и Анна нашли Фрейда сидящим на табурете и сплошь забрызганным кровью. За ним не присматривали ни врач, ни сиделка. О произошедшем далее известно со слов Джонса:
«Дежурная сестра на время завтрака отправила женщин домой, поскольку посетителям в это время находиться в госпитале не позволялось, уверив их, что с пациентом все будет в порядке. Вернувшись через час или два, они узнали о случившемся у Фрейда сильнейшем кровотечении. Оказавшись один на один со сложившейся ситуацией, Фрейд пытался позвать на помощь звоном специального колокольчика, но тот не работал. Сам он не мог говорить даже шепотом. Дружелюбно настроенный карлик бросился ему на помощь, и вскоре, несмотря на некоторые трудности, кровотечение удалось остановить. Возможно, действия карлика спасли Фрейду жизнь. После этого Анна отказалась покидать отца и просидела у его постели всю ночь. Он ослабел от потери крови, находился в полусне от лекарств и испытывал сильные боли. Ночью Анна и дежурная сестра вновь были встревожены его состоянием и послали за домашним хирургом, но тот отказался вылезать из своей постели. Следующим утром Гаек продемонстрировал пациента студентам, и в тот же день по прошествии некоторого времени Фрейду разрешено было отправиться домой».
Эта почти невероятная история вызывает множество вопросов относительно мотивов и действий Дойча, Гаека и, прежде всего, самого Фрейда. Первый вопрос, пришедший мне в голову с момента нашей первой встречи с Фрейдом, во время которой он, возможно, памятуя о случившемся, выставил основные «условия» наших с ним отношений: почему Дойч утаил правду от Фрейда? Сам Дойч объяснял, что поступил так потому, что «вначале Фрейд, несмотря на свои заверения, был еще не готов посмотреть в лицо правде», тогда как после первой операции, с ее последствиями и последующим лечением, Фрейд «мог уже воспринимать слово «рак» несколько в ином свете». Однако в переписке с Джонсом Дойч сообщил, что Фрейд попросил его «помочь» ему достойно покинуть этот мир, если он обречен умереть в страданиях, и что он также говорил о своей старой матери, которая не перенесет вести о его смерти. Очевидно, у Дойча сложилось впечатление, будто Фрейд решил покончить жизнь самоубийством. Если Дойч действительно так посчитал (при этом хочу подчеркнуть, что сам Дойч — мой друг и старший коллега, которого я высоко ценю), то на этот раз он грубо ошибся. Главная из причин, по которым я привожу здесь такие подробности, — стремление восстановить истинный ход событий.
В письме Абрахаму от 29 мая 1918 г., в ответ на рассказ того о болезни матери, Фрейд заметил, что после смерти своей матери сам почувствовал бы себя «немного свободнее», поскольку его ужасала мысль о том, что ей придется узнать о его смерти.
В 1899 г., когда мать и беременная жена Флисса были больны, Фрейд писал ему:
«[Как] ужасно, когда болеют и умирают наши матери, единственные, кто пока еще стоит между нами и небытием».
Здесь мы видим один из многочисленных примеров, выступавших в качестве предзнаменования тенденций, характерных для последних лет жизни Фрейда. Фрейд много раз высказывал сходные мысли, вплоть до смерти своей матери. Впоследствии он повторял их и в отношении других родственников. Он имел в виду, как мы это увидим из писем, процитированных позже (например, в главе 24), то, что перед лицом смерти особенно мучительны перспективы навеки расстаться с теми, кого любишь, и боль, остающаяся в сердцах выживших. Несомненно, Фрейд не мог позабыть собственную боль от утраты дочери Софии, Антона фон Фройн-да, племянницы, многих друзей и особенно своего внука Хейне-ле, которого он любил больше, чем кого бы то ни было еще. Подчеркивая свою обязанность продолжать жить, Фрейд не мог думать о самоубийстве. Похоже, что перспектива отказаться от курения, что обычно приводило к спаду его творческой активности, пугала его куда больше, чем ожидаемые мучения. Мысль о самоубийстве никогда не приходила ему в голову, даже в пору наиболее тяжких страданий последующих лет, что красноречиво подтверждают события весны 1938 г. (см. главу 26). Прежде всего он стремился продлить свою жизнь как можно дольше, однако хотел быть уверен, что его умирание не затянется. Эту позицию он выразил в одном из писем к Флиссу (6 февраля 1899 г.), сообщив, что «искусство обмана пациента у нас стоит не высоко. <...> Надеюсь, что, когда придет мое время, рядом со мной окажется достойный человек, который отнесется ко мне с большим уважением и сможет подсказать мне время, когда я буду должен уйти». Человек, после смерти Антона фон Фройн-да написавший, что тот умер достойно и в полном сознании безнадежности своего положения, желал слышать истину и, узнав ее, не стал бы сам прерывать свою жизнь.
Но даже представление Дойча о «неготовности» Фрейда к тому, чтобы узнать об истинном положении вещей, оставляет без ответа массу вопросов. Почему Дойч не поговорил начистоту с членами семьи Фрейда и не обсудил создавшуюся ситуацию с Рие или Шпицлером? Почему он сам не предложил консультанта? Почему подумал о кандидатуре Пихлера только спустя месяцы?
Этому, похоже, может быть только одно объяснение. Дойч всегда испытывал восхищение Фрейдом и благоговел перед ним. Мне и самому пришлось заставлять себя преодолевать внутренние барьеры, мешавшие быть полностью искренним в условиях, когда на меня была возложена честь заботиться о здоровье великого человека.
Именно Дойч не смог взглянуть правде в лицо, когда, заметив у Фрейда неопровержимые признаки страшного заболевания, оказался потрясен догадкой, что это не лейкоплакия, а эпителиома.
Поведение Гаека объяснить гораздо труднее. Я целиком согласен с Джонсом, который охарактеризовал его как «беспечное». То, что он довольствовался лишь локальным иссечением, несомненно зная, что это не остановит развитие опухоли, можно объяснить лишь тем, что он с самого начала посчитал случай безнадежным и решил прибегнуть к паллиативному лечению. Однако то, что Гаек решился провести эту довольно сложную операцию ам~ булаторио, оставив потом Фрейда без должного медицинского ухода, в любом случае непростительно.
Учитывая, сколь сильное неприятие психоанализ вызывал в душах очень многих людей, что оказывало влияние и на их поведение, мы можем допустить и такой факт. То, что пациентом на этот раз оказался сам первооткрыватель психоанализа, повлияло на отношение к больному не самым лучшим образом.
Фрейда прооперировали 20 апреля 1923 г., накануне его 67-летия. В своем письме к Лу Аидреас-Саломе Фрейд заметил, что его день рождения отпраздновали так, будто он «звезда оперетты».
На письма Фрейда от 10 мая 1923 г. стоит обратить особое внимание. Одно из них было адресовано Л у Андреас-Саломе, второе — Абрахаму. Оба содержали благодарственные слова за поздравления ко дню рождения. В обоих письмах Фрейд упомянул, что снова может курить. И то и другое письмо показывает, что еще тогда Фрейд осознавал, хотя, возможно, и не до конца, характер обнаруженной у него опухоли. Он писал Л у Андреас-Са-ломе: «Даже после операции они уверяют меня в благоприятном прогнозе». А вот цитата из письма Абрахаму:
«Я вновь могу есть, работать и курить и надеюсь на воплощение в жизнь вашего пожелания — долгих лет жизни и никаких опухолей»*.
Неопубликованное письмо к Джонсу от 18 мая 1923 г. более пессимистично:
«За день до появления письма от Вашей милой жены я услышал о Вашей операции и поражен, что такие события следуют друг за другом. Я рассчитываю, что Ваше здоровье надолго улучшится. Вместе с тем от своего лечения надежных результатов я ждать не могу».

Несомненно, нытиков трудно переносить. И это я тоже выучился понимать. Вот уже многие недели я вполне удовлетворен моим настроением...»
Хотя на первый взгляд это письмо может показаться пессимистичным, в действительности оно свидетельствует о том колоссальном прогрессе, которого достиг Фрейд. Теперь он мог сохранять свое душевное равновесие без помощи иллюзий. По своей безмятежности оно сопоставимо с письмами, которые были написаны им гораздо позже (см. письмо от 10 мая 1925 г. к Лу Андреас-Сало-ме, глава 17). Его слова об отказе от потребности верить в Бога и в магическое всемогущество наших желаний — своеобразная прелюдия к «Будущему одной иллюзии».
Однако это письмо также дает представление и о той цене, которую Фрейду пришлось заплатить за спокойствие и независимость.
Расставание было бы менее болезненным и более гармоничным, если бы «прощальное» письмо оказалось действительно последним. Однако из-за болезни матери, тещи и жены Флисса их переписка продолжалась. 4 июля 1901 г. Фрейд писал:
«Разумеется, мне сообщили о печальных переменах в Кальтен-лёйтгебене1. Мы будем там на следующей неделе, а также навестим Кенигштейна2, дочь которого ожидает появления своего первого ребенка. «Рождение и смерть» и т. д.
Твоя мать, должно быть, испытывает страшные мучения. Твои идеи касательно того, почему некоторые люди внезапно умирают в самом расцвете лет, а другие мучаются до самого конца, кажутся мне очень интересными. Как ни странно, нас не устраивает ни то ни другое».

Если письмо от 1 февраля отображает назревшие противоречия как конфликт между несовместимыми идеями, то этот отрывок письма, написанного в ответ на весьма доброжелательное письмо Флисса, явно демонстрирует эмоциональное охлаждение. До конца этого года, так или иначе, Фрейд еще не раз возвращался к этому мотиву. В противовес этому грустному и даже горькому отрывку остальная часть письма выдержана в исключительно оптимистической манере.
Письмо Фрейда от 23 марта 1900 г. обозначает поворотную точку в его взаимоотношениях с Флиссом еще определеннее. Вновь поблагодарив того за интерес к книге о сновидениях и усилия заинтересовать ею других ученых, Фрейд писал:
«В долгие тягостные времена эта книга служила мне опорой и утешением. Несомненно, отношение к ней пока не приносит мне никакого удовольствия. Понимают ее весьма ограниченно, а оценки сродни жестам милосердия. Для большинства она явно неприятна. Я пока не вижу и намека на то, чтобы кто-либо нашел возможным обратить внимание на те ценные идеи, которые в ней имеются. Я объясняю это тем, что у меня впереди есть еще лет пятнадцать —двадцать1. Затем, конечно, погружаюсь в сомнения [буквально мучения], которые всякий раз заставляют задуматься: чего же я стою на самом деле.

Почему сороковой день рождения был такой важной датой для Флисса? Имел ли этот день решающее значение в или для жизни Флисса?
Мы знаем о предрассудке Фрейда, верившего в предопределенность срока жизни. Этот предрассудок, не в пример страху перед путешествиями, так и не был окончательно побежден средствами самоанализа. Сперва Фрейд фокусировал свое внимание на числах 41 и 42, позже, еще с большей напряженностью, — на числе 51. В 1899 г. он ожидал смерти в возрасте 61 года или 62 лет, а в 1936 г. — в 81,5.
Флисс полагал, что может выявить «критические» даты в периодических циклах, предопределяющих такие события, как рождение, болезнь и смерть. Его сороковой день рождения для него, очевидно, означал именно такой «наиболее критический» период. В этой связи у нас появляется дополнительное основание для предположения, что связанный с подобными датами предрассудок Фрейда развился на почве частичной идентификации, возникшей в контексте его отношения к Флиссу.
Фантастические гипотезы такого рода, однако, часто идут рука об руку с верой в некие магические средства, якобы позволяющие избежать влияния таких роковых периодов, например через замену смертельной болезни какой-либо менее серьезной. А для своей операции Флисс избрал именно этот «период»!
Это письмо также указывает на то, что сон «поп vixit», должно быть, появился после 23 октября, поскольку там нет упоминаний об операции Флисса. Через неделю, 30 октября, Фрейд вновь пишет Флиссу:
«Отправив тебе мое последнее письмо с пожеланиями счастья, я почувствовал угрызения совести из-за того, что отошел от формы традиционного поздравления, которое не допускает упоминания о чем-то, связанном со страданиями или болезнями. Я лишь хотел, чтобы мои слова прозвучали разумно, и желал найти полезное применение тому, чего избежать все равно невозможно. Из-за своей невнимательности я не обратил внимания па то, что ты собираешься подвергнуть себя новым мучениям, и потому был крайне удивлен, услышав новость о твоей операции».

Фраза «некоторая одышка подозрительно органической умеренности» также неясна. Непонятно, почему умеренная одышка должна иметь органическое происхождение.
Фраза «йbег 2/3 des Tages in continue erstreckt» является частью этого нескладного предложения. В опубликованной английской версии этого письма она была неправильно переведена с немецкого как «наблюдавшихся в двух или трех приступах, неизменно повторявшихся на протяжении всего остатка дня».
Появление столь нескладного предложения из-под пера писателя такого уровня, как Фрейд, может объясняться только тяжелой стрессовой ситуацией. В соответствии с предложенной самим Фрейдом терминологией ее следует считать «травматической».
Дополнительное подтверждение этому можно найти при дальнейшем анализе письма, в тексте которого можно отыскать несколько характерных описок (крайне редко встречавшихся в письмах Фрейда и его научных работах). Ярко описав свои мучения и депрессивное, возможно даже безысходное, состояние, сопровождавшееся «картинами смерти и сцен прощания», Фрейд продолжал: «...гипоманиакалыюсть сохраняется, иногда, впрочем, делая мне любезность своим внезапным исчезновением...» Фрейд заменил здесь слово «депрессивность» на его антоним «гипоманиакалыюсть» К Однако помимо отрицания депрессивного состояния эта описка могла указывать на то, что Фрейд предчувствовал грядущую перемену своего настроения и, соответственно, рассчитывал вернуться к старой привычке («оставлявшее по себе человека, который вновь уверенно рассчитывает на долгую жизнь и столь же большое удовольствие от курения»); таким образом, задействованное Фрейдом отрицание несло определенный смысл.
Другую описку Фрейд допустил в конце этого же абзаца. Он определенно намеревался сказать, что уверенно рассчитывает на долгую жизнь и столь же большое удовольствие от курения (Rauchlust). Однако на самом деле Фрейд написал «Rauflust» — «драчливость»! Значение этой описки понять нетрудно. По окончании депрессии Фрейд воспрянет духом и вновь сможет бороться за свое право курить.
Итак, в этом абзаце дано сжатое описание недомогания Фрейда, его реакции на травмирующую ситуацию и способа ее разрешения. Именно по этой причине я подверг этот отрывок столь подробному анализу, что могло бы выглядеть неким талмудическим толкованием. Однако именно в психоаналитической традиции уделять особое внимание деталям и «мелочам»2.
В следующем абзаце письма уже заметна новая тенденция. Фрейд стремится узнать правду: прежде всего, является ли его депрессия (Verstimmung) и, добавим от себя, его страхи реакцией на заболевание, или же это несомненный признак «ипохондрии». Он желал знать, проистекают ли его страдания от отравления никотином, или же первопричиной является миокардит, а курение только обостряет приступы. С одной стороны, здесь имеет место тонкое диагностическое дифференцирование. С другой же, Фрейд вполне допускает неприятную для себя возможность, что его сердце действительно слишком чувствительно к никотину.
Будучи не уверен в том, что Брейер сообщил ему всю правду о его состоянии, Фрейд испугался, что и Флисс захочет скрыть от него истинный диагноз, и поэтому просит ничего не утаивать3. Оказавшись в ситуации неопределенности, Фрейд сам принялся искать важные для диагностики факты, вспомнив о приступах аритмии после перенесенного в 1889 г. гриппа, что может помочь нам восстановить возможные причины его недомогания тех лет.
От некоторых людей можно слышать уверения, что они способны спокойно принять известие о серьезной или даже смертельной болезни. На деле же часто оказывается, что они совсем не желают знать правду о своем состоянии, а узнав, могут ее не вынести. Однако Фрейд полностью отдавал себе отчет в своих словах и позже действительно доказал свое мужество.
Таким образом, это письмо — свидетельство серьезного конфликта. Фрейд все еще нуждается в помощи отрицания, но превосходство «Я» — жизненная цель Фрейда и главная цель терапии — уже начинает заявлять о себе.

0 курении идет речь и в следующем письме (17 ноября 1893 г.). На этот раз процветает и новый мотив, который неизменно будет возникать всякий раз, когда дилемма «курить или нет» становилась особенно острой. В нем Фрейд высказался вполне недвусмысленно, но следы мучительного внутреннего конфликта можно отыскать и здесь.
«Я не буду следовать твоим запретам [курить]; ты действительно почитаешь за великое счастье прожить долгую жизнь в таких мучениях?»
По прошествии нескольких месяцев вопрос о курении вновь обострился, возникнув в несколько ином контексте, когда 7 февраля 1894 г. Фрейд писал:
«Событие сегодняшнего дня — смерть Бильрота. Как важно все-таки не пережить самого себя».
Прогноз Фрейда, что его болезнь сердца заявит о себе с новой силой, целиком оправдался. 19 апреля 1894 г. он писал:
«После твоего милого письма я не стану больше сдерживаться и оберегать тебя: я чувствую, что вправе написать тебе о моем здоровье. Все научные и личные дела я отложу до конца письма.
Как всякий, кто, желая отбросить собственную критичность, оказывается вынужден подчиниться влиянию чужих указаний, я вот уже три недели совсем не курю и теперь уже действительно могу без зависти смотреть на наслаждающихся табачным дымом, вполне представляя себе, как можно без этого жить и работать. Я уже совсем было достиг такого состояния, но муки от отказа от курения оказались неожиданно велики, что, впрочем, совершенно понятно.
Пожалуй, менее понятно мое самочувствие в других отношениях. Через несколько дней отказа от курения я почувствовал себя лучше и начал излагать для тебя мою нынешнюю позицию по проблеме невроза. Затем внезапно сильно сжало сердце (буквально: Herzelend — тяжесть на сердце), и мне стало даже хуже, чем когда я курил. У меня появилась бешеная аритмия, сопровождавшаяся постоянной тяжестью, давлением и жжением в области сердца, жгучей болью в кисти левой руки, некоторая одышка — подозрительно умеренная, словно органического происхождения, — и все эти проявления долгое время продолжали заявлять о себе в приступах, которые случались у меня по два-три раза в день, сопровождаясь депрессией, заменившей мою обычную лихорадочную активность и сопровождавшейся видениями о смерти и сценах прощания. В последние два дня плохое самочувствие уменьшилось, но гипоманиакальность сохраняется, иногда, впрочем, делая мне любезность своим внезапным исчезновением (как это было прошлым вечером и сегодня в полдень) и оставляя по себе человека, который вновь уверенно рассчитывает на долгую жизнь и столь же большое удовольствие от курения.