Жизнь Зигмунда Фрейда

Затянувшееся расставание привело в скандальному окончательному разрыву в 1904 г.. когда Флисс обвинил Фрейда в недостаточном признании его приоритета в вопросах бисексуальности и в том, что он не уделил должного внимания сохранению «секрета» теорий Флисса. Попросту говоря, Флисс обвинил Фрейда в плагиате1.
В период своей жизни, описанный в последних пяти главах, Фрейд вступил не только счастливым супругом, но человеком еще не встретившим свою настоящую судьбу. Его гений еще не проявил себя з полной мере. Этому мешали серьезные конфликты. Следуя избранным путем, Фрейд не смог бы достичь своей цели, не усилив их до опасного уровня. Болезнь, гонения, предрассудки, постоянная угроза нищеты, одиночество умножали его мучения. Ему пришлось научиться справляться с тягостными сомнениями, депрессией, мыслями о смерти и о возможных неудачах. Однако в этом же десятилетии Фрейд основал новую пауку, начав вторую научную революцию века. Новый метод лечения неврозов перерос в дерзкую попытку выйти на уровень нормальной психологии. Он открыл нашему пониманию мир «бессознательного», разгадал загадки снов. Кульминацией этой работы стало написание им «Толкования сновидений».
Самоанализ Фрейда, его беспрецедентное достижение, выступил в качестве особенно важного исследовательского средства. Помимо этого, он позволил ему выдержать все тяготы этого бурного периода, преодолеть большей частью все проявления его соб ствеиных проблем: страх путешествий, приступы страха смерти, связанные с ожиданием преждевременного конца, сомнения в возможности отыскать когда-либо ответы на множество вопросов и, наконец, постоянно повторявшиеся приступы довольно сильной депрессии.
Самоанализ также помог Фрейду преодолеть и кризис в его отношениях с Флиссом. Фрейд вышел из него более сильным и духовно обогатившимся человеком. Повзрослев и став смелее, теперь он был готов двигаться вперед, рассчитывая лишь на собственные силы.

Фрейд прекрасно понимал, что курение раздражает его слизистую оболочку, но так никогда и не согласился бросить из-за этого курить, хотя сделать это ему советовали весьма недвусмысленно. Патолог Я. Эрдхайм, исследовавший большую часть иссеченных у него тканей, неоднократно подчеркивал связь между курением и наблюдавшимися у Фрейда патологическими изменениями. Один из его отчетов гласил:
«В этот раз особенно заметно широкое воспаление, охватывающее всю слизистую и являющееся следствием неумеренного курения. Все указывает на то, что воспаление появилось раньше, тогда как образовавшаяся лейкоплакия стала следствием этого воспаления. Далее, оба образца содержат участки, где лейкоплакия уже переродилась в эпителиому, то есть предраковое состояние. Оба образца также содержат участки, в которых началось наслоение глобул. Однако значительного роста вглубь не отмечено; лежащая в основе соединительная ткань загрубевшая, рубцо-во измененная. Иссечен достаточный фрагмент ткани, чтобы гарантировать полное удаление локального распространения эпите-лиомы».
В этот же отчет Эрдхайм добавил следующую ремарку: «Пациенту настоятельно рекомендуется бросить курить». Когда я показал этот отчет Фрейду, он только пожал плечами.
Познакомившись с перепиской Фрейда с Флиссом и Эй-тингтоном, я получил яркое подтверждение силы пристрастия Фрейда к никотину. Многие письма к Эйтингтону полны просьб достать определенные марки сигар или жалоб на их плохое качество. Я неоднократно себя спрашивал, имел ли я право или даже должен ли был категорически настаивать на необходимости прекратить курение. Пожалуй, другой врач, оказавшийся на моем месте и обладавший беспристрастностью Пихлера, именно так бы и поступил. Я же не смог этого сделать и, мысленно возвращаясь к тем временам, понимаю, что не жалею. В любом случае сомнительно, чтобы подобная попытка могла оказаться успешной.
Фрейд не принимал никаких барбитуратов или опиатов. Мы можем лишь гадать, почему он, в 1890-х гг. в течение нескольких лет принимавший кокаин, в отличие от своего друга Фляй-шля, так никогда и не стал зависим от него, но пристрастился к сигарам. Возможно, ответ заключается в том, что Фрейд никогда не стремился достигнуть преходящего эйфорического эффекта от кокаина, тогда как никотин обострял его внимание и оказывал стимулирующее влияние на мыслительный процесс. Позже курение стало помогать снятию психического напряжения, возникавшего из-за терзавших Фрейда болезненных ощущений. Он неоднократно говорил мне, что был не в состоянии работать без сигары. Но было ли время, когда Фрейд не работал?
Следующие письма к Эйтингтону весьма красноречивы в этом отношении. 1 июня 1931 г. Фрейд писал:
«Ваш вопрос о сигарах побуждает меня признать, что я вновь начал курить. Учитывая мой возраст и все неудобства, которые мне день ото дня приходится испытывать, связанный с перспективой [предотвратить новое обострение болезни] отказ от курения не представляется мне оправданным».
И 13 июля 1931 г.:
«Благодарю за Вашу посылку. Раздосадованный тем, что боль не отступает, я вновь преступил черту и [мои запасы сигар] довольно малы».
Видимо, никотин позволял Фрейду переносить боль и помогал поддерживать душевное равновесие.
Оба процитированных письма, равно как и следующее, написанное 25 июля, были отправлены Эйтингтону после 75-летия Фрейда, обеспечившего его «оправданием».
«Эмбарго на перемещения, несомненно, еще более затруднит задачу по поддержанию моих запасов сигар. Поскольку я придерживаюсь принципа, что после 75 лет человеку не следует лишать себя удовольствий, они [запасы] стремительно тают».
Однако эти письма также показывают, что в душе Фрейд все еще испытывал чувство вины1. Я предполагаю дальше показать, как желание и обязанность жить постепенно возобладали.
В прочих отношениях Фрейда вполне можно было считать образцовым пациентом. Он почти никогда не жаловался на свое состояние. Лишь иногда мимолетное выражение боли на его лице или невольное движение выдавали, какие он испытывал мучения. За годы нашего общения между нами установилась особая связь, не требовавшая слов. Я понимал его состояние, а он, в свою очередь, понимал, что именно я о его состоянии думаю. Слова являлись в таком случае лишь дополнительным пояснением. Никогда не придавая этому какого-то особого значения, Фрейд всегда был внимателен и великодушен к людям и проявлял самый неподдельный интерес к ним. Его способность любить, его чуткость остались с ним до самого конца.

То, что самоанализ Фрейда заявил о себе уже в этот период повышенной творческой активности, можно предположить на основе описания Фрейдом собственного состояния, взятого из письма к Флиссу от 25 мая 1895 г.
«Фактически удовлетворительная общая концепция психоневротических расстройств не будет возможна, если не связать их с четкими посылками относительно нормальных психических процессов. Последние недели я посвящаю этой работе каждую свободную минуту. С одиннадцати и до двух ночи я провожу время в фантазиях, постоянно истолковывая свои мысли, следуя смутным проблескам озарения и останавливаясь, лишь когда оказываюсь в очередном тупике».
Это было то состояние ума, которое в последующих письмах Фрейд описывал в связи со своим самоанализом.
Очевидно, он стоял тогда на пороге открытия деятельности сновидений — психического явления, в котором «нормальные» и «патологические» процессы переплетаются наиболее тесно. Фрейд должен был подготовиться к такому шагу, анализируя сны и отрабатывая методику их толкования. В ином случае систематический анализ сна об инъекции Ирме не состоялся бы. Однако день 24 июля 1895 г. определил важную веху в развитии новой науки.
Фрейд не преминул посвятить половину своего письма от 25 мая (большая часть не публиковалась) работе Флисса. Он выразил в нем свой энтузиазм относительно возможного «решения» Флиссом проблемы зачатия (или, вернее, контрацепции)1. Практически мимоходом Фрейд сообщил Флиссу о беременности своей жены, зачавшей непосредственно после эпизода с Эммой. Кстати, спустя четыре недели после своего письма Фрейд получил новость о беременности жены Флисса!
Несмотря на крайне напряженный темп работы и тягостные мысли об Эмме, Фрейд находился в очень хорошем и бодром настроении. 12 июня 1895 г. он отважился снова начать курить. Фрейд писал Флиссу:
«Я снова начал курить, поскольку я всегда отказывал себе в этом (уже четырнадцать месяцев)2, а также потому, что должен уважить свое психическое существо, иначе оно не сможет оказать мне помощь, а на эту помощь я возлагаю большие надежды. По большей части мучения просто нечеловеческие»3.
По-видимому, Фрейд обсуждал свое решение возобновить курение со своим другом доктором Рие, который «пожаловался» на него в письме к Флиссу, написав тому в тот же день, что и Фрейд (12 июня). Флисс прямо настоял на том, чтобы Фрейд продолжал воздерживаться от курения. Тот неохотно подчинился, однако даже эта неприятность не смогла испортить ему настроение. Он с воодушевлением встретил новость о первой беременности фрау Флисс, не преминув иронически связать это событие с открытиями Флисса в сфере контрацепции!
«Привет, дорогой Вильгельм!
Пусть дорогая жена твоя, чаяния которой всегда исполняются, и став матерью останется любимицей судьбы...
Я приеду в начале сентября. Ума не приложу, как я буду потом обходиться без тебя. У меня достаточно проблем с курением...
Всецело отдаю должное твоему открытию. Ты станешь величайшим человеком; управляя сексуальностью, которая, в свою очередь, правит человечеством. Ты сможешь сделать и предвидеть все. Потому мне все еще трудно поверить в столь потрясающие перспективы1 в их второй части. В первую мне поверить значительно проще...»

Окончание «Новых лекций по введению в психоанализ» ознаменовалось наступлением очередного спада. Фрейд объявил о публикации этого произведения в пессимистическом письме Арнольду Цвейгу от 27 ноября 1932 г.
«Через несколько дней Вы получите мой последний опус — дополнение к «Лекциям по введению в психоанализ». С тех пор как я подхватил грипп, сопровождавшийся отитом, мое состояние заметно ухудшилось».
Год 1933-й начался на сходной ноте. 5 января Фрейд писал Эйтингтону, получив сообщение о смерти его отца, скончавшегося в результате операции:
«В то время, когда Вы сообщили мне о сложностях послеоперационного восстановления Вашего отца, это показалось мне странным; я утратил уверенность и начал строить предположения, которые позже породили такую мысль: «По крайней мере, немного времени отвоевать удалось». Возможно, Вы помните ту часть моего письма! Увы, отвоевать удалось слишком мало времени. Мой пессимизм заставляет считать, что все мы обречены, а для стариков такой приговор будет приведен в исполнение особенно скоро».
В первые несколько месяцев общее состояние Фрейда было достаточно неплохим. Даже протез, требовавший постоянных подгонок, стал приносить меньше беспокойства. Любые подозрительные участки во рту Фрейда находились под пристальным наблюдением врачей, но по крайней мере до 16 мая никаких хирургических вмешательств не было, а первое состоявшееся было минимальным. Тем не менее за этот период было отмечено 23 визита к Пихлеру.
В январе 1933 г. к власти в Германии пришел Гитлер, и это послужило началом эскалации насилия и террора. Уже тогда для Фрейда многое изменилось. Его сыновья с семьями вынуждены были покинуть Германию. Вскоре стало очевидно, что прекратят свою деятельность Психоаналитическое общество и Институт тренинга. Вынуждены были эмигрировать все аналитики-евреи. Его дети теперь должны были искать новые средства к существованию, а аналитики — место, куда могли бы уехать. Фрейда очень беспокоила судьба Арнольда Цвейга, обеспечившего безопасность своей семьи, но по ряду причин вынужденного вернуться в Германию.
Влияние Гитлера на Австрию было, разумеется, огромным. Многие из нас были убеждены, что Австрия не сможет противостоять распространению нацизма. Я пытался убедить Фрейда, что рано или поздно ему и всем нам придется задуматься над тем, чтобы покинуть Вену. Фрейд получал массу предложений уехать и поселиться где захочет. Первое пришло от Мари Бонапарт, прочие последовали от Пфистера, Бинсвангера и многих других людей. Однако все они были с благодарностью отклонены.
По ряду причин Фрейд довольно долгое время отказывался верить в неотвратимость прихода нацизма, вылившегося в конечном итоге в кошмар Второй мировой войны и лагерей смерти.
Его отказ верить в подобные перспективы нашел отражение в ряде писем к Мари Бонапарт. 16 марта 1933 г. он писал:
«Какое счастье, что Вы способны так глубоко погрузиться в Вашу работу, что можете не обращать никакого внимания на все те мерзости, которые нас окружают. У нас все очень взволнованы. Люди боятся, что германский нацизм захлестнет и нашу маленькую страну. Мне даже предлагали уехать в Швейцарию или Францию. Какая чепуха; я не верю, что нам может грозить какая-либо опасность, а если она и придет, то я твердо решил встретить ее здесь. Даже если они убьют меня — что ж, двум смертям не бывать, одной — не миновать. Впрочем, возможно, это лишь старческое бахвальство».
В последнем предложении этого отрывка нашла свое выражение та степень самоконтроля, на которую Фрейд был способен. Он мог мгновенно поправить себя, чувствуя, что сказанные им слова не обоснованы в достаточной мере. Его установка происходила отчасти от некоторого страха перед эмиграцией и всем тем, что с ней связано. И хотя Фрейд в конце концов вынужден был эмигрировать, он тянул с этим вплоть до самого последнего момента.
Следующее письмо, написанное 26 марта 1933 г., оказалось необычайно оптимистичным. Фрейд благодарил Мари Бонапарт за приглашение приехать в Сен-Клу, однако отказался им воспользоваться. Он надеялся, что германский фашизм отступит под давлением Франции и США. Однако он считал, что мучения совсем не окончены и систематические притеснения евреев, из-за которых они лишатся всех своих позиций, только начинаются. Единственное, как он думал, что удастся осуществить из планов Гитлера, — это преследование евреев и подавление свободы мысли. Все остальное Фрейд считал утопией.

В течение 1925 г. Фрейд по-прежнему пытался справиться со своим протезом. Обычно несколько более или менее спокойных дней сменялись новыми неделями страданий. В журнале Пихле-ра было сделано 69 записей. Сверх того, из-за верхушечного абсцесса была проведена очередная операция. Фрейд продолжал встречаться со своими пациентами и писать. Порой его работа продвигалась вперед в том же лихорадочном темпе, как в старые добрые времена. Борьба тех лет нашла отражение и в некоторых его письмах. 1 апреля 1925 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Изнурительные времена остались позади; постоянная работа над улучшением протеза (как бы я хотел ошибиться и написать «гипотезы»!) и «сопутствующие восстановлению страдания», поглощавшие всю мою энергию, наконец, завершены. К сегодняшнему дню с основными проблемами покончено, однако более мелкие по-прежнему отравляют мне жизнь. Окруженный заботами трех любящих женщин, я лишен права жаловаться, но при этом у меня появилась масса возможностей практиковаться в самоконтроле. Однако всякий устает в пути» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Развитый самоконтроль Фрейда шел на пользу не только трем любящим женщинам (Марте, Минне и Анне), по и его пациентам. Всякому аналитику, страдающему от тяжелой болезни, хорошо известно, как сильно она может осложнить его работу. Здесь мы вновь можем видеть в действии «неизменный призыв долга», который помог Фрейду пережить смерть Софии, Такое отношение к своему делу проявило себя, например, в одном из многочисленных писем к Мари Бонапарт, где он трогательно приносил извинения за то, что, чрезмерно сосредоточившись на проблемах своей болезни, проглядел явные признаки перенесения в ее анализе.
В третьем томе своей биографии Джоне рассказывал об инциденте, поведанном ему Евой Розепфельд в то время, когда она была студенткой и пациенткой Фрейда1. В 1930 г. Фрейд проводил свой летний отдых в Граидльзее, прекрасном местечке в Австрийских Альпах. Как обычно, вместе с ним находилось несколько пациентов и практикантов. Среди них была и Ева Розепфельд, с которой другая студентка, Рут Мак-Брунсвик, поделилась своими опасениями по поводу состояния здоровья Фрейда. В ходе следующей сессии госпожа Розепфельд решила не упоминать о них при Фрейде, который все же почувствовал, что она что-то скрывает. После того как ей пришлось все рассказать ему, Фрейд напомнил ей: «У нас есть лишь одна цель и только одна преданность — психоанализу. Эта преданность и уважение гораздо важнее, чем все почтительные соображения по моему адресу». Ева Розеифельд рассказала мне об этом случае, когда я посещал Фрейда в Грандльзее. Тогда я имел все основания утверждать, что, по крайней мере, в то время подобное беспокойство о состоянии его здоровья было совершенно беспочвенным. Как часто в те годы Фрейду приходилось терпеть подобные «свободные ассоциации» со стороны своих пациентов!
В мае 1925 г. Фрейда с 69-летием поздравила Лу Андреас-Са-ломе. Вот его ответ:
«Воскресный полдень и тишина! Это утро, с помощью Анны и ее пишущей машинки, я посвятил моей переписке. Письма накопились из-за моей старческой неосмотрительности. Но [теперь] я могу поблагодарить Вас и побеседовать с Вами.
Прежде всего позвольте поблагодарить дорогого Вам почтенного джентльмена [мужа Л. Андреас-Саломе] за чудесные строки в адрес незнакомого ему человека. Пусть он сохраняет интерес к жизни так долго, как того пожелает.
Что касается меня, то я уже не столь бодр, как в былые дни. Я медленно обрастаю броней равнодушия, и это приводит к тому, что я обхожусь без жалоб. Это естественный процесс, начало возвращения к состоянию неживой материи. Думаю, это называется «отчужденностью старости». Скорее всего, это связано с решающими переменами в равновесии двух моих влечений. Возможно, они не столь заметны; как и прежде, мне все интересно; однако глубина ощущений исчезла точно так же — насколько я могу судить как человек немузыкальный, — как исчезает насыщенность звучания, когда отпускаешь педаль инструмента. Чувствительное бремя огромного количества неприятных ощущений, должно быть, преждевременно ускорило развитие такого состояния и привело к стремлению воспринимать все с точки зрения вечности.
В остальном моя жизнь вполне терпима. Я даже смею полагать, что открыл нечто крайне важное для нашей работы. Но о подробностях, впрочем, пока умолчу. Это открытие должно послужить укором человеку, который мог бы обнаружить эти связи еще в самом начале своего пути, а не спустя тридцать лет. Еще одно доказательство человеческого несовершенства».
Этот отрывок являет собой, пожалуй, наиболее лаконичный пример самонаблюдения Фрейда, его высокой проницательности, самообладания и очень простого и человечного описания постепенного перехода из жизни в смерть. Я уже упоминал, что стиль письма Фрейда очень разнился, в зависимости от того, кому оно было адресовано. Здесь такое различие вновь оказывается вполне очевидным, особенно если сопоставить это письмо с приведенным вы- ше письмом к Эйтиигтону, в котором также обсуждалось влияние болезненных ощущений. Даже не зная о том, кому последнее письмо было адресовано, об этом вполне можно догадаться. Это письмо отмечает прогресс Фрейда в борьбе с выпазшими на его долю страданиями и в то же время указывает на грядущее окончательное изменение баланса между способностью «наслаждаться жизнью», даже в самых тяжелых и не располагающих к этому условиях, и темп мучениями, которым нужно противостоять. Впрочем, к моменту появления данного письма, Фрейду до этого было еще далеко.

С большинством своих пациентов Фрейд всегда встречался ежедневно.
Многие письма Фрейда, особенно появлявшиеся перед его днем рождения, свидетельствовали о неустойчивости его душевного равновесия. 4 мая 1924 г., перед своим 68-летием, он писал Абрахаму:
«Чтобы не сердиться на меня, представьте себя в моем состоянии. Хотя, по-видимому, дело идет к выздоровлению, глубоко внутри моей души притаилась пессимистическая уверенность в скором конце моей жизни, подпитываемая незначительными, но постоянными мучениями и неудобствами, которые доставляет мне моя рана. Это своего рода старческая депрессия, кроющаяся в конфликте между безрассудной любовью к жизни и разумным смирением с истинным положением дел. Наряду с этим я стал заметно больше нуждаться в отдыхе и сокращении контактов, притом что эта моя потребность с трудом может быть удовлетворена, ибо я не могу не работать по шесть-семь часов ежедневно. Если же я ошибаюсь и весь этот спад носит лишь временный характер, то я первым это отмечу и вновь войду в свой обычный рабочий ритм. Если же мои плохие предчувствия верны, то я не премину просить Вас о скором визите ко мне.
Мысль о том, что мой послезавтрашний день рождения может оказаться последним, должно быть, посетила и других людей, судя по той поспешности, с которой Вена одарила меня почестями, которых обычно удостаивают к юбилею. Меня проинформировали, что шестого числа в полдень меня почтит официальным визитом представитель бургомистра профессор Тандлер, а вместе с ним и доктор Фридъюнг».
Письма к Лу Андреас-Саломе считаются одними из самых лучших. 13 мая 1924 г., после получения поздравления по случаю своего 68-летия, Фрейд писал ей:
«В этот раз Вы вызвали у меня совершеннейшее восхищение. Я — это человек, который вместо того, чтобы в старости усиленно трудиться... и затем внезапно умереть, еще в среднем возрасте приобрел ужасную болезнь, вынужден был долго лечиться, подвергался много раз операциям, тратил свои с трудом заработанные сбережения, создавал себе трудности и вместе с тем удовлетворялся тем, что дела могли бы быть и хуже. По Самуилу Батлеру (я думаю, что Вам знакомы его блестящие истории) такой человек несомненно был бы наказан. Тем не менее Вы находите возможным воздать мне хвалу за то, сколь терпеливо я переношу свои страдания. В действительности же это не совсем так. Хоть я кое-как и приспособился к ужасающей реальности, есть вещи, смириться с которыми мне слишком тяжело; я не могу привыкнуть к жизни приговоренного к смерти.

Как уже упоминалось, с началом 1924 г. Фрейд вновь стал принимать по шесть пациентов в день. Он продолжал и писать. В том же году он был также вынужден отдать много времени и сил организационным вопросам. Некоторые из них, например отступничество Отто Ранка, долгие годы являвшегося одним из ближайших сподвижников Фрейда, оказались весьма неприятными. (Этот эпизод подробно обсуждался Джонсом на страницах третьего тома его биографии.) В ту пору Фрейд покорно терпел постоянные попытки изменить и улучшить свой протез. В повседневной жизни он не только не утратил самоконтроль и чувство собственного достоинства, но и обрел безмятежность, которая оказывала влияние на окружающих.
Во многом Фрейд, конечно, был вынужден изменить свой стиль жизни. Он больше не мог посещать собрания Венского психоаналитического общества, хотя позже ежемесячно собирал его членов у себя дома. Он пытался максимально ограничить круг своего общения, поскольку устная речь давалась ему с трудом. Несколько лет он не путешествовал.
Я процитирую лишь несколько примеров, очень характерных для этих лет «приспособления», то есть 1924 — 1925 гг. 22 марта 1924 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Я не могу предвкушать Ваш визит с тем же удовольствием, что и раньше, поскольку предвижу, что наша встреча принесет Вам разочарование. Вы относитесь к тем людям, которые отказываются признавать, что я уже не таков, каким был прежде. Я быстро утомляюсь, часто нуждаюсь в отдыхе, с трудом выдерживаю шесть часов аналитической работы в сутки и даже не могу помышлять о том, чтобы делать что-либо еще. Правильней было бы бросить всю работу и прочие обязанности и где-нибудь в тихом углу дожидаться естественного конца. <...> Также меня постоянно что-нибудь беспокоит... Кажется, что все очень просто и стоит лишь заменить часть челюсти протезом, как все встанет на свои места. Однако протез не может быть пригнан достаточно точно. Попытки его улучшить еще не завершились. Нижняя правая часть моего лица (особенно нос и ухо) выглядит весьма неэстетичпо, правое ухо почти оглохло из-за деформации и закупорки [евстахиевой] трубы. С этой стороны я не слышу ничего, кроме постоянного невнятного шума, и чувствую себя крайне смущенно, когда вынужден слушать нескольких людей, собравшихся в тесном кругу. Моя речь, правда, стала понятней и, возможно, будет улучшаться и далее. Разумеется, я могу жевать и глотать, однако [особенности] того, как я принимаю пищу, делают это зрелище неприятным для других людей. Я написал Вам обо всем этом, во-первых, для того, чтобы Вы не оставались в неведении, и, во-вторых, чтобы Вам не обязательно было спрашивать о моем состоянии, когда Вы здесь окажетесь».
Последнее предложение особенно примечательно. Фрейд не только оберегал других людей от необходимости узнавать о состоянии его здоровья, но и не хотел, чтобы его об этом спрашивали. Соответственно он очень высоко ценил деликатность тех друзей, которые в своих письмах избегали обсуждений его здоровья. Одним из таких друзей был Пфистер. 4 января 1924 г. Фрейд писал ему:
«Ваше милое новогоднее письмо, связанное с пятнадцатой годовщиной начала нашей дружбы, доставило мне огромное удовольствие. Вы обладаете даром делать повседневную жизнь теплее, что не может не быть оценено человеком, обреченным на столь безрадостное существование, как я. Также я благодарен и за то, что Вы так мало говорите о моей болезни, которая в последние несколько месяцев занимает слишком заметное место в моей жизни».
И вновь письмо от 26 февраля 1924 г.:
«Вы единственный из моих друзей, никогда не упоминающий в письмах о моей болезни. Однако я думаю, что Вам радостно будет услышать, что я преуспел в своей работе и ожидаю дальнейших положительных сдвигов в моем лечении, которое еще не закопчено».
Красноречив и следующий отрывок из письма к Абрахаму, написанного 31 марта 1924 г.:
«Возможно, из-за гриппозного насморка, одолевшего меня в начале этого месяца1, состояние моего здоровья резко ухудшилось. Так что последнюю субботу и воскресенье я впервые за всю мою карьеру врача вынужден был прекратить в выходные прием посетителей» [курсив добавлен. — М. Ш.].

Я мог бы добавить, что у всякого человека, страдавшего столь же сильно, как Фрейд в то время, как он писал статью о мазохизме, желание умереть и тем самым окончить свои мучения могло существовать наряду с желанием жить и продолжать борьбу. Общеизвестно, что сила желания жить очень важна для исхода любой тяжелой болезни. Имеется, однако, огромное различие между концепцией сознательного или бессознательного желания жить или умереть и концепцией влечения, стремящегося к возврату в неживое состояние.
Обсуждая в своей книге концепцию влечения к смерти, я имел основания предположить, что Фрейд пришел к ней не только по причине своей стойкой приверженности к дуалистическим построениям, а прежде всего поскольку она помогала ему бороться с собственным страхом умереть.
Те части статьи о мазохизме, которые опираются прежде всего на концепцию влечения к смерти, очень расплывчаты. Однако в той же статье и даже в том же абзаце мы находим формулировки, которые отнюдь не ограничиваются только рамками психоанализа. Например, Фрейд утверждал, что:
«Либидо встречает в (многоклеточном) живом организме влечение к смерти или разрушению, которое хотело бы разложить это существо и перевести в состояние неживой материи каждый элементарный организм [являющийся составной частью целого] в отдельности. Задача либидо — обезвредить это разрушительное влечение, и оно выполняет ее, начиная отводить это влечение с помощью специализированной системы организма, мускулатуры, вовне, направляя его против объектов внешнего мира. Тогда это влечение уже именуется влечением к разрушению или волей к власти. Часть этого влечения непосредственно ставится на службу сексуальной функции, где играет очень важную роль. В этом заключаются истоки садизма».

Только прирожденный хирург в то время мог отважиться на проведение такой операции. Она увенчалась успехом. Фрейд не умер от рецидива или метастазов первичного рака. Однако масштабное хирургическое вмешательство сделало невозможным создание удовлетворительного протеза, а потеря большей части слизистой оболочки щеки не могла быть полностью возмещена с помощью пересадки кожи. В результате жизнь Фрейда превратилась в нескончаемое мучение. Есть, курить и говорить можно было лишь с большим трудом, превозмогая боль. Хотя протез обеспечивал правильный прикус и отделял носовую полость от ротовой, он вызывал раздражение, давил на нижнечелюстиой сустав и вызывал непереносимые страдания. Если же протез вынимали, то говорить, есть и курить становилось еще труднее. Поистине Фрейд находился словно между Сциллой и Харибдой. Так было положено начало постоянным попыткам улучшить протез или создать новый. Во избежание стягивания тканей протез вынимался только для гигиенических процедур. При этом как изъятие, так и установление протеза обратно требовало незаурядной ловкости2.
Но настоящие мучения были еще впереди. Фрейд не мог справиться со своей привычкой к курению. Сигары же приводили к постоянному раздражению ротовой полости и создавали предпосылки для образования новых лейкоплакий. Вскоре обнаружилась их склонность к росту. Таким образом, с 1926 г. постоянно образовывались лейкоплакии и возникало предраковое состояние. Каждый раз поврежденная область вырезалась или подвергалась электрокоагуляции. Так продолжалось больше тридцати раз. В 1936 г. исследования удаленного фрагмента ткани показали наличие злокачественности, и лишь в 1939 г. пораженный участок в ротовой полости Фрейда оказался недоступен для хирургического вмешательства. Часто предпринималась попытка закрыть оголявшийся в результате операций участок, пересадив туда лоскут кожи. Обычно использовалась местная анестезия. Процедуры часто длились часами, однако в госпитале проводились только самые серьезные операции. После каждого хирургического вмешательства протез должен был быть помещен обратно в течение нескольких дней; его очищали только промыванием. Его первые выемки и вставки вызывали массу затруднений, с которыми в большинстве случаев мог справиться только Пихлер.
Мучили Фрейда не только боли. Людям, слабо знакомым с немецким языком, сложно в полной мере оценить, сколь мастерски владел им Фрейд. Единственная международная награда, которой Фрейд был удостоен, — премия Гёте, присуждаемая за литературные достижения. Он чаще номинировался на Нобелевскую премию по литературе, чем по медицине. Слышать речь Фрейда было истинным наслаждением. Всякий, кто имел такую возможность до его операции, сохранил от его выступлений незабываемые впечатления. Его манера говорить находилась в тесной взаимосвязи с содержанием его речи. Эта гармония подкреплялась богатством мимики и выразительностью его взгляда. Операция не лишила его этой способности, однако плавное и естественное прежде течение речи давалось теперь ценой мучительных усилий и часто прерывалось движениями, которые могли показаться нелепыми, но на самом деле объяснялись периодическими попытками Фрейда поудобнее устроить протез, чтобы уменьшить оказываемое им давление.
Мы также должны иметь в виду, что все эти тяготы ему приходилось терпеть более шестнадцати лет. Естественные проблемы, вызванные возрастом, сопровождались и политическими. Расцвет нацизма, вторжение Гитлера в Австрию (что сделало эмиграцию Фрейда неизбежной), Вторая мировая война — только в свете всех этих событий можно оценивать отношение Фрейда к жизни, болезни и смерти, присущее ему в ту пору.
Наше отношение к смерти во многом зависит от того, насколько мы наслаждаемся жизнью и способны терпеть ее. Если говорить в терминах психоанализа и структурного подхода, оно зависит от способности обеспечить некоторое удовлетворение инстинктивных потребностей, от способности «Я» переносить фрустрацию, способности к сублимации, от характера «Сверх-Я» и от способности к формированию внутренней и внешней гармонии. Продолжительные болезнь и страдания — что означает не только удлинение жизни, но и затягивание умирания — должны обязательно влиять па это.

Исследование удаленной ткани подтвердило предположение о злокачественной опухоли. После операции Гаек направил Фрейда к доктору Гвидо Хольцкнехту, главе радиологического отделения венской медицинской школы, для сеансов лечебного облучения. Также Фрейд обратился к одному из помощников Гаека для лечения радием. Важно обратить внимание на два момента: во-первых, радиотерапия при таком типе опухолей обычно неэффективна. Позже это подтвердили эксперты, профессора Риго и Лакассань, директора института Кюри в Париже. Во-вторых, лечение в Вене проводилось довольно сумбурно. Радиоактивное облучение приводило лишь к повреждению тканей и сильным болям. К тому времени ни Фрейду, ни другим больным об этом известно не было.
Однако, как я уже говорил, Фрейд с самого начала подозревал об истинном положении вещей. Он не мог не догадываться, при каких болезнях применяют рентгеновское облучение и радий. В письме к Дойчу из Лавароне (южный Тироль), где он проводил лето, Фрейд говорил о своем «дорогом новообразовании». Отрицание смерти и смертельной болезни — одна из форм защиты от нее. И хотя Фрейд не желал так защищаться, он вынужден был поступить таким образом, поддавшись слабости окружавших. То, что служившееся вызвало у Фрейда негодование и в конечном итоге даже чувство стыда, можно видеть из его письма к Дойчу:
«Я всегда мог согласиться с любой реальностью и благодаря реальности был способен терпеть любую неопределенность, но, оставшись наедине с неясностью, без опоры на неумолимую и неизбежную необходимость, я вынужден был пасть жертвой жалкого человеческого малодушия и оказаться недостойным примером для окружающих».
Это письмо также подтверждает и мои предположения относительно внутренних мотивов, побудивших Фрейда сформулировать теорию влечения к смерти. В «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд утверждал, что «гораздо проще подчиниться неумолимому закону природы, величественной Судьбе, чем смириться... со случайностью...».
Фатализм Фрейда внезапно усилился вследствие удара судьбы, самого жестокого из всех, когда-либо на него обрушивавшихся. 11 июня 1923 г. он писал двум своим близким друзьям, венграм Като и Лайошу Леви1:
«О моей операции и болезни нельзя сказать ничего того, что было бы Вам неизвестно или о чем Вы бы не могли догадываться. Нависшая над человеком 67 лет неопределенность теперь обретает зримые черты. Я переношу это не слишком тяжело; современная медицина поможет мне на какое-то время, а затем придет на память и изречение Бернарда Шоу: «Не пытайтесь жить вечно, из этого ничего не выйдет».
Но теперь случилось еще кое-что. Из Гамбурга мы забрали маленького сына Софии, Хейнеле, которому четыре с половиной года. Моя старшая дочь Матильда и ее муж практически усыновили его, окружив любовью и заботой. Он в самом деле очаровательный малыш, и я чувствую, что никогда еще никого не любил так сильно. К несчастью, он всегда был очень слабеньким, постоянно страдал от лихорадки: он один из тех детей, чье внутреннее развитие словно усиливается их физической немощью. Думается, что в Гамбурге за ним не присматривали должным образом.
Он вновь заболел две недели назад. Высокая температура, головные боли, выраженные симптомы отсутствуют. Долгое время диагноз был неясен, и в конечном итоге мы пришли к убеждению, что у него милиарный туберкулез и что ребенок фактически обречен. Теперь он в коме и только периодически приходит в сознание. С каждым разом, когда он снова теряет сознание, мы будто теряем его заново; доктора говорят, что ему осталось жить всего неделю, может быть, немного дольше. Вчера приехал его отец.
Я очень тяжело переживаю эту утрату. Не думаю, что когда-либо испытывал подобное горе; возможно, в мое тяжелое состояние внесла лепту и моя собственная болезнь. Я продолжаю существовать словно по привычке; все утратило для меня смысл».
Хейнеле умер 19 июня, через несколько дней после написания этого письма. По трагическому стечению обстоятельств и внук и дед подверглись операции на ротовой полости примерно в одно и то же время! То, что этот очаровательный озорной малыш, завоевавший симпатии всех окружающих, через несколько дней умер от туберкулезного менингита, было жесточайшим ударом судьбы. В письме к Ференци, написанном 18 июля, Фрейд утверждал, что испытал «первую в своей жизни депрессию». Впоследствии он неоднократно повторял, что эта трагедия что-то навсегда в нем убила и он уже не был способен привязаться к кому-либо. Примерно через три года Фрейд вновь получил возможность дать волю своим чувствам, когда новая беда пришла к Бинсвангеру. В 1926 г. его восьмилетний сын, чем-то похожий на Хейнеле, также умер, и тоже от туберкулезного менингита. Бинсвангер сообщил Фрейду о своей тяжкой потере в письме, которое вновь отлично подтвердило тот факт, что расхождения в научных взглядах не препятствовали дружеским связям Фрейда. Частично процитируем письмо Бинсванге-ра и ответ на него.
Бинсвангер писал:
«В то время, когда моя жизнь готова была оборваться, Ваша забота произвела на меня неизгладимое впечатление. Теперь моя жизнь вне угрозы, однако после двух недель болезни в страшных мучениях умер мой любимый восьмилетний сын, по всему обещавший вырасти яркой личностью. Он скончался от туберкулезного менингита. Это был наш пятый ребенок, но мы ощущали к нему особую привязанность. Я не мог заставить себя послать Вам печатное извещение о смерти своего мальчика, но не мог написать Вам и сам. Теперь все кончено. Я знаю, что Вам довелось пройти через нечто подобное. Терять выросшего ребенка, возможно, еще тяжелее2. Моя жена, с первых дней жизни окружившая малыша материнской лаской и заботой, чувствовала к нему особую привязанность, но не сделала этот удар непереносимым для меня, а, наоборот, своей покорностью перед неизбежным помогла мне легче перенести эту трагедию.
Что касается остальных детей, то у нас исчезло ощущение полной безопасности и наши чувства всюду находят повод для постоянного беспокойства.
Я не могу рассчитывать на Ваш ответ, дорогой господин профессор, однако самая короткая открытка от Вас для нас с женой была бы очень приятна. С сердечным поклоном, вечно Ваш Л. Б.
P.S. Я не стал диктовать это письмо, а написал его от руки; и все-таки я сделал для Вас копию»1.
Фрейд ответил немедленно, 15 октября 1926 г.:
«Даже если Вы не рассчитывали получить мой ответ, я должен Вам написать — не ради простого сочувствия, а из внутреннего побуждения, поскольку Ваше письмо пробудило во мне воспоминания, которые никогда меня не оставляют. Действительно, я потерял любимую дочь, когда ей было 27, но смог стойко перенести эту утрату. Это случилось в 1920 г., когда только что кончилась война, в годы которой мы постоянно были готовы получить известие о гибели одного из наших сыновей или даже всех троих. Так что мы заранее покорились судьбе. Но два года спустя я привез в Вену младшего из ее детей, мальчика лет трех-че-тырех, где его приняла моя бездетная старшая дочь. 23 июня он умер от острого милиариого туберкулеза. Он был развит не по годам. Даже консультировавший его врач обратил на это внимание. Для меня этот ребенок был дороже, чем все мои дети и внуки, вместе взятые. С тех пор как Хейнеле умер, я не только больше уже не нахожу утешения в других моих внуках, но и утратил вкус к самой жизни. Здесь и кроется секрет моего безразличия — люди называют это храбростью — к опасности, угрожающей моей жизни. Наши трагедии походят одна на другую тем, что я тоже оплакиваю то, что уже не вернуть. Надеюсь, сходство между нами на этом кончится. Вы еще достаточно молоды, чтобы смириться с этой потерей; что же касается меня, то мне уже не придется пережить ничего подобного.
Если Вы будете 27 сентября в Вене и я буду еще жив, то, как и в прошлые годы, я буду в Земмеринге. Приезжайте».
Здесь напомнила о себе неизжитая душевная боль Фрейда, его скорбь по утраченному, воскрешенная трагедией, случившейся с его другом. Для меня, как и для всех прочих, кто близко знал Фрейда в последние годы его жизни, было странно слышать такие признания. Чувства Фрейда никогда не остывали. Он по-прежнему заводил новые знакомства, а его старые привязанности с годами не слабели. Фрейд не мог без этого жить. Он по-прежнему обожал своих внуков. Я помню, с какой нежностью он расставался в августе 1939 г. со своей внучкой Евой1, прекрасно понимая, что, скорее всего, никогда больше ее не увидит. Таким образом, не только лишь усилия «Я» Фрейда помогли ему в конце концов обрести вновь свое душевное равновесие. Он всегда черпал новые силы в своей способности любить и быть любимым.
В то время ситуация до конца еще не прояснилась. Фрейду было разрешено отправиться в обычный долгий летний отпуск, несмотря на испытываемое им недомогание. Организм еще не оправился после применения радия, возможно, и опухоль добавляла беспокойства. Охарактеризовав в письме Дойчу свои симптомы, Фрейд добавил, что теперь совсем безразличен к мелочам жизни, относя сюда же и науку, и продолжает носить траур в глубине своей души. Это подчеркивает, что неутешное горе, вызванное смертью Хейнеле, объединилось с реакцией на поразивший его рак, образовав общий мрачный фон.
Во время отдыха Фрейда в Лавароне приехал Дойч, чтобы повидаться с ним. Туда же прибыли и все члены комитета. Дойч пришел к мысли о необходимости второй операции и сообщил об истинном положении дел Абрахаму, Эйтингтону, Ференци, Джонсу, Ранку и Захсу, но не стал говорить об этом Анне Фрейд и Фрейду. Комитет счел нужным, чтобы Фрейд осуществил свои задуманные после апрельской операции планы, проведя с Анной две недели в Риме. Дойч возвратился в Вену и стал готовиться ко второй операции. Только в последний год жизни Фрейда Дойч рассказал ему о «решении» комитета в Лавароне. Согласно Джонсу, узнав об этом, Фрейд, гневно сверкая глазами, спросил: «По какому праву?»
Впрочем, это решение «позволить» Фрейду еще раз побывать в Риме и показать его своей дочери было, пожалуй, самым человечным за все эти месяцы, несмотря на то что в поезде из Вероны в Рим у Фрейда внезапно открылось сильное кровотечение изо рта.
Только по возвращении из Рима Фрейду рассказали всю правду о его болезни, которую он воспринял абсолютно хладнокровно. Об этом свидетельствует письмо к Эйтингтону, написанное 26 сентября 1923 г., в день, когда его впервые осмотрел профессор Ганс Пихлер.
«Сегодня я могу удовлетворить Ваше любопытство. Решено, что я должен пройти через вторую операцию, во время которой будет частично иссечена верхняя челюсть, поскольку моя дорогая опухоль снова там объявилась. Операцию будет проводить профессор Пихлер, величайший эксперт в этой области, который также готовит для меня и протез, который потом понадобится. Он обещал, что через четыре-пять недель я смогу удовлетворительно есть и говорить, так что начало моей практики теперь откладывается до ноября».