Жизнь Зигмунда Фрейда

Две послеоперационные недели были очень тяжелыми. Фрейд не мог ни есть, ни курить, ни вообще открывать рот. Дома он получил возможность пройти курс лечения короткими волнами, генерировавшимися специальной портативной установкой (большая редкость в то время). Это принесло ему некоторое облегчение. Уже 21 декабря 1936 г. Фрейд написал Мари Бонапарт ответ на одно из ее писем, в котором он истолковывал один эпизод в ее анализе.
«Потрясающе! Все так и должно быть, как Вы это себе представляете. Моя проницательность парализована моей сосредоточенностью на раке».
В конце 1936 г. Фрейд получил от Мари Бонапарт известия, которые были совершенно неожиданными и глубоко его взволновали. 30 декабря 1936 г. Мари Бонапарт писала:
«Сегодня ко мне приходил господин Шталь из Берлина. От вдовы Флисса ои получил его письма и рукописи. Сперва она намеревалась разместить их в прусской национальной библиотеке, по, поскольку Ваши работы были сожжены, отказалась от этой идеи и продала рукописи Шталю, писателю и торговцу произведениями искусства, который производит очень благоприятное впечатление. Несомненно, у него были предложения из Америки о продаже этого собрания Ваших рукописей. Однако прежде он предложил мне выкупить эти ценные документы, и я решила приобрести у него всё. Ои даже снизил цену, чтобы они смогли остаться в Европе, у меня. Шталь запросил 12 000 франков [$480] за все 250 писем от Вас (и еще несколько от Брейера) и большое количество выполненных Вами очень длинных теоретических набросков...»
Ответ Фрейда от 3 января 1937 г. являет собой очередной пример его самообладания. Прежде всего он поинтересовался состоянием здоровья Мари Бонапарт, затем рассказал о собственном самочувствии и последствиях последнего хирургического вмешательства, отметив: «Чтобы стать способным все это перенести, я вынужден постоянно напоминать себе, что, в сущности, у меня пет никакого права жить так долго». Лишь после этого он перешел к основному вопросу.
«Эта история с перепиской глубоко меня взволновала. После смерти Флисса вдова попросила вернуть его письма ко мне. Я согласился, но найти их не смог. До сих пор я не могу понять, уничтожил ли я их, или же так искусно спрятал... Как Вы догадываетесь, наша переписка носила глубоко личный характер. Мне бы совсем не хотелось, чтобы она попала в чужие руки. Потому с Вашей стороны было очень любезно приобрести эти письма и тем самым обезопасить их. Я сожалею лишь о том, что Вам пришлось понести некоторые убытки. Могу ли я предложить возместить половину потраченной Вами суммы? Я бы сам приобрел эти письма, если бы тот человек сразу же обратился ко мне. Я не желаю, чтобы какая-либо часть этой переписки стала достоянием так называемых потомков».
Во время нашей последней встречи в Сен-Тропезе летом 1961 г. Мари Бонапарт рассказывала о том, как трудно ей было пойти против воли ее любимого учителя-отца, но она твердо решила сохранить эти письма для последующих поколений. Как она была права!
7 января в письме к Фрейду она искренне и самым блестящим образом представила свою (и нашу) позицию по этому вопросу.
«Господин Шталь только что передал мне первую часть бумаг Флисса: научные эссе, которые встречаются в Ваших письмах то здесь, то там. Он предпочел их отделить от других. Остальное — сами письма, из которых 200 или 250 все еще находятся в Германии. Он найдет возможность переправить их в Париж через несколько недель.
Эти письма и рукописи были предоставлены мне при условии, что я не передам и не продам их семье Фрейда, поскольку есть опасения, что в таком случае этот материал, столь важный для истории психоанализа, будет уничтожен. Это не означает, что я не намерена обсуждать этот вопрос с Вами. Однако для Вас не являются секретом мои мысли и чувства на этот счет и мое личное громадное нежелание уничтожать хоть малейшую часть этой переписки.
Возможно, Вы сами... не в полной мере понимаете всю меру Вашего величия. Вы принадлежите истории человеческой мысли, как Платон или, например, Гёте. Какой потерей для нас, их несчастных потомков, обернулась бы утрата бесед Гёте с Эккерма-ном или диалогов Платона...
8 Ваших письмах не может быть ничего... в этом я совершенно уверена, что могло бы умалить Ваше величие. Да и сами Вы... написали прекрасную статью, в которой возражали против безоговорочной идеализации великих людей, образов великих отцов человеческого рода. Более того, я полагаю, что может пострадать и история психоанализа этой уникальной повой науки, значение которой едва ли можно переоценить, если вся эта переписка из-за содержащихся в ней нескольких фрагментов будет уничтожена.
Моя идея такова: приобрести эти письма и, предотвратив этим их опубликование случайными людьми, сберечь их, на долгие годы поместив в какую-нибудь государственную библиотеку. Например, можно избрать для этого женевскую библиотеку. Там можно было бы меньше опасаться их утраты во время войн и революций. Необходимо поставить только условие, чтобы никто не мог ими воспользоваться ранее, чем через 80 или 100 лет с момента Вашей смерти. Разве сможет тогда их содержание оскорбить кого-нибудь, в том числе и членов Вашей семьи?
Кроме того, я сама не знаю, что в них написано. Если Вы пожелаете, я вообще не буду их читать. Лишь сегодня я просмотрела одно из них, содержавшее также и одно из написанных эссе; в нем нет ничего компрометирующего.
Их содержание действительно значит для Вас так много даже по прошествии стольких лет? Вы даже не можете вспомнить, уничтожили ли Вы эти письма или просто спрятали их — должно быть, разрыв вашей дружбы с Флиссом был очень болезненным.
...Кроме того, у меня еще нет этих писем. Я получу их только через несколько недель.
Если пожелаете, то в начале марта по пути в Грецию я остановлюсь в Вене на одип-два дня, чтобы еще раз все с Вами обсудить.
Я... питаю к Вам глубокое почтение и именно потому решилась обо всем Вам написать».
Фрейд ответил ей 10 января 1937 г. Сперва он рассказал о смерти своей любимой чау-чау Джофи. Ее пришлось прооперировать по поводу кисты яичников, и через два дня после операции она умерла. Затем он продолжал:
«Печально, что мои письма к Флиссу все еще не в Ваших руках, а в Берлине... Мне нелегко принять Ваше мнение, равно как и согласиться с использованными сравнениями. Могу лишь предполагать, что через 80 или 100 лет интерес к этой переписке заметно ослабеет.
Естественно, меня радует, что Вы не читали этих писем. Однако Вам не следует думать, что они большей частью лишены вздорных моментов. Ввиду близкого характера наших отношений с Флиссом эти письма носят во многом личный характер. И даже деловые письма, в которых получили отражение все озарения и заблуждения развивавшегося психоанализа, часто носят весьма личный характер [например, самоанализ Фрейда]. В них есть немало щекотливых моментов; упоминания о тех обстоятельствах, в которых умерла наша дружба, до сих пор очень тяжелы и неприятны для меня. По этим причинам я бы хотел быть уверен, что эти материалы находятся в Ваших руках».
Этим письмом Фрейд, по сути, одобрил идею сохранить переписку с Флиссом.
В первые три месяца 1937 г. Фрейд меньше страдал от болей во рту, однако мучился от затяжной простуды. К тому же в начале февраля у него возобновились стенокардические боли.
5 февраля 1937 г. в возрасте 76 лет умерла Лу Аидреас-Сало-ме. Фрейд всегда восхищался ее высоким интеллектом и творческим воображением. Он был глубоко опечален, когда узнал о ее смерти из письма друга Лу Андреас-Саломе Эрнста Пфейфера, который был также и ее литературным секретарем, а позже редактировал ее переписку с Фрейдом. В письме к Арнольду Цвейгу Фрейд говорил о ней как о самой своей любимой подруге, упомянув, что она была ровесницей его жены.

При этом Фрейд всегда симпатизировал людям с богатым воображением и часто охотно внимал их «полету фантазии». На примере с Флиссом мы можем судить о мере такой готовности. Время от времени Фрейд вновь и вновь возвращался к мысли, что в теории периодичности Флисса присутствует рациональное зерно. Об этом он говорил и в письме к Йозефу Поппер-Линкеусу от 4 августа 1916 г., которому Фрейд воздавал должное за то, что он предвосхитил центральную часть его теории, согласно которой искажение в сновидениях обусловлено цензурой нежелательных мыслей. Фрейд поблагодарил Поппера-Линкеуса за предоставленный ему тезис о снах, появившийся еще в XVIII столетии, добавив при этом:
«Почти столетний трактат доктора Генриха Штрауса очень интересен. В нем содержится нечто такое, что очень интересовало моего бывшего друга В. Флисса из Берлина. Опираясь на собственные наблюдения, он воспроизвел ряд положений относительно ритмичности жизненных явлений и сделал важное открытие, заявив о существовании двух циклов: 23-дневного мужского и 28-дневного женского. При этом даже теперь, когда наша дружба осталась в прошлом, я все еще нахожу эту идею в чем-то разумной» .
Фрейд был очарован фантазией Юнга. В дальнейшем большое впечатление на него произвели работы Георга Гроддека. Гроддека можно назвать одним из «отцов» «психосоматической» медицины (см.: К. и С. Гроссман. Неистовый аналитик. 1965). Он опубликовал серию наблюдений за невероятными исцелениями от серьезных органических заболеваний, обусловленными сочетанием психо- и физиотерапии. Гроддек свято верил в существенность влияния бессознательных мыслей на физиологические процессы, включая сюда образование злокачественных опухолей. Именно Гроддек предложил Фрейду термин «id» (оно), который тот включил в основную триаду своей структурной теории.
Когда позднее фрау Гроддек, шведка по национальности, переводила на шведский «Психопатологию обыденной жизни», ее заинтересовала интерпретация Фрейдом его замечания о том, что в «Толковании сновидений» им было допущено 2467 ошибок (см. главу 7). Она указала на этот фрагмент своему мужу. Гроддек был уверен, что именно «id» Фрейда через 24 года после 1899 г. привело к образованию раковой опухоли. С тех пор он упорно настаивал на необходимости поездки Фрейда в его частную клинику в Баден-Бадене.

Фрейд написал это письмо в начале нового столетия, приход которого он с такой язвительностью предвосхищал ранее:
«Новый век, наиболее интересный для нас тем, что наконец-то мы сможем достоверно узнать годы, когда кончатся наши жизни, не сулит мне ничего, кроме бестолкового обзора в «Zeit»...2 Он крайне нелицеприятен, необыкновенно необъективен и — что хуже всего — будет продолжен в следующем номере...»
Фрейд испытывал чувство безнадежного дискомфорта. Ему всегда была ненавистна чопорная провинциальная атмосфера Вены тех лет, убивавшая все впечатления от блестящих художественных, литературных и научных достижений немногочисленных представителей круга интеллигенции. Антисемитизм и предвзятое отношение к его работе закрыли ему путь к профессорскому званию, а оно было важнейшим атрибутом для успешного ведения частной практики в ранге специалиста и консультанта. До тех пор, пока его идеи не могли быть свободно и четко выражены, Фрейд, по его словам, ощущал себя словно на «натянутом поводке». Хотя он и не рассчитывал, что книга о снах будет принята хорошо, тем не менее все же не ожидал столь причудливого сочетания совершеннейшего безразличия («убийственное молчание»), особенно со стороны ученой профессуры, и злонамеренных искажений и грубого пренебрежения. Как отмечалось в предисловии Стрейчи к «Толкованию сновидений», за шесть лет, прошедших с момента ее издания, был продан всего лишь 351 экземпляр.
У Фрейда было мало близких друзей; он любил свою семью; однако общение с представителями своей профессии1 решил прервать. Хотя, строго говоря, представителей «его профессии» тогда попросту не существовало. Его дружба с Брейером окончилась болезненным разрывом. Потому Фрейд и говорил: «Я всегда один!» А теперь он расставался и со своим единственным «слушателем», со своим «альтер эго», своим драгоценным другом.

Однако, выразив свое удовольствие от того, что как будто сумел пережить Флисса, Фрейд задумался над тем, почему не сработала цензура сновидения. Как могли появиться столь «откровенно эгоистические мысли», не пробудив чувства сильного смущения и тревоги? Фрейд попытался объяснить это так:
«Я думаю, это происходит потому, что иные, безупречные мысли касательно этого же человека вызывают чувство удовлетворенности, покрывающее своим аффектом аффект, проистекающий из запретного детского источника. В другой сфере мыслей, навеянных церемонией открытия памятника, я рассуждал так: «Как много хороших друзей я потерял! Одних похитила смерть, с иными прекратилась дружба! Какое счастье, что я нашел им замену, что я приобрел друга, который мне дороже всех иных и которого я теперь — в возрасте, когда дружеские отношения завязываются с большим трудом, — сумею сохранить навсегда! Моя удовлетворенность найденной заменой утраченным друзьям способна беспрепятственно перейти в сон. Однако вместе с ней в сон просачивается и чувство злорадной удовлетворенности, появившееся из времен раннего детства. Несомненно, детская привязанность способствует укреплению нынешней. Однако там также проявилась и детская ненависть».
Это объяснение выглядит столь же натянутым, как и толкование сна о Гёте, критиковавшем господина М. Тогда Фрейд пытался убедить себя, что «безумцем» является не Флисс, а оскорбивший его автор критического обзора.
В «Толковании сновидений» Фрейд подчеркнул существенность влияния конфликтов детских лет па ход последующего развития человека. В этом, несомненно, заключалось одно из основополагающих открытий психоанализа. Фрейд также смог показать, что фактически каждый сон отражает определенные инфантильные желания и связанные с ними конфликты. Кроме того, изучая сновидения, Фрейд выяснил, что недавние события, заурядные или важные, приятные или тягостные, отражаются в сновидениях так, чтобы дать возможность этим вытесненным инфантильным желаниям и фантазиям (порождениям бессознательной сферы) выразиться в явном и особенно в скрытом содержании сна.
Однако в то время он еще не понимал — и это верно как в отношении сна об инъекции Ирме, так и сна «поп vixit», — что недавние, высококонфликтные, частично неосознанные мысли и желания могут выражаться посредством ассоциаций с фактами раннего детства. Деятельность сновидений может протекать в двух направлениях, как от настоящего к прошлому, так и наоборот.

В обоих разделах книги о сновидениях, в которых рассматривался сои «поп vixit», Фрейд возвращался к мотиву Джона, конкретизируя реконструкцию своего раннего детства (о которой сообщал Флиссу в письме от 3 октября 1897 г.). Фрейд и Джон, согласно Фрейду, до трех лет были неразлучны. Они крепко дружили, что не мешало им драться между собой. В обоих частях Фрейд практически одинаковыми словами говорит, что его дружба с Джоном оказала решающее влияние на все его последующие отношения со сверстниками:
«Все мои друзья были для меня в известном смысле новыми воплощениями этой первой фигуры: они являлись призраками. Мой племянник и сам во второй раз появлялся в годы моего отрочества. В то время мы с ним разыграли роли Цезаря и Брута. Моя эмоциональная жизнь устроена таким образом, что мне всегда были нужны близкий друг и ненавистный враг. Я всегда был способен найти себе и того и другого. Нередко детский идеал осуществлялся столь полно, что друг и враг сливались в одном человеке, хотя, разумеется, не одновременно, как то было в раннем детстве.
... Представим всплывающую в памяти или вымышленную картину детских лет... Двое детей спорят о чем-то... Начинается драка. Судя по сновидению я, должно быть, понимал, что был не прав («Я заметил свою ошибку».) Однако на этот раз я оказался сильнее и одержал верх, поле битвы осталось за мной. Поверженный противник спешит к своему деду — моему отцу — пожаловаться на меня, и я отстаиваю свою правоту словами, услышанными от отца: «Я ударил его из-за того, что он ударил меня первым». Отсюда мысли сновидения развиваются по следующим направлениям: «Так тебе и надо! Почему ты не захотел мне уступить сам? Ты мне не нужен. Я легко могу найти для игр кого-нибудь другого» и т. д. Затем открываются и пути, по которым эти мысли приходят в сновидение».
Фрейд не только описал окольный путь своих ассоциаций, приведших его к мотиву Цезаря и Брута в отношениях к Джону, по и живо обрисовал значительные успехи в преодолении препятствий па пути толкования.
Он пытался отыскать источник, породивший в сновидении фразу «поп vixit». Большая отчетливость этих двух слов указывала на их происхождение от зрительного впечатления. Фрейд вспоминал, что видел эти слова на пьедестале статуи императора Иосифа II, стоявшей рядом с императорской библиотекой. Надпись гласила:
Saluti publicae vixit
non diu sed totus.
[Во имя Родины жил недолго, но до конца.]
Далее Фрейду пришлось проследить, как в явном содержании сна вместо слов «non vivit» — «не живет», появились «поп vixit» — «не жил».
«Такая замена, возможно, была обусловлена влиянием другого элемента мыслей сна. Почему-то я обратил внимание, что в этом сновидении по отношению к моему другу П. у меня воедино слились чувства вражды и дружбы. Первые были очевидны, вторые — скрыты; однако и те и другие отразились в одной фразе «поп vixit». Поскольку он преуспел в служении науке, я воздвиг ему памятник; но так как он оказался повинен в злом желании (выраженном в конце сна), я уничтожил его. Я чувствую, что последнее предложение звучит как-то по-особому. У этой словесной конструкции должен существовать некий прототип. Но где можно отыскать подобную антитезу, такое сосуществование столь противоположных чувств по отношению к одному и тому же человеку? Каждое из них претендует на полную обоснованность, по при этом не отрицает другое. В литературе существует лишь единственный пример такого рода, вызывающий у читателя незабываемое впечатление: это оправдательная речь Брута в «Юлии Цезаре» Шекспира».

Первые предложения следующего письма Фрейда (16 января 1898 г.) звучат очень неискренне.
«Мне жаль, что на этот раз мы не двигались параллельными курсами. Я весел и чувствую себя хорошо. Надеюсь, что теперь и у тебя все в порядке. Вложен третий номер DR...».
Эйфория после их очередной встречи не смогла продлиться слишком долго. Последовавший за ней спад отразился на боевом духе Фрейда. В неопубликованном письме от 22 января 1898 г. Фрейд комментирует свое настроение следующим образом:
«Эта отвратительная особенность моего организма [буквально: моей организации] — внезапно отбирать у меня все мои психические ресурсы — переносится мной тяжелее всего».
После этого Фрейд несколько изменил свой той и сообщил Флиссу, что в поезде, по пути из Бреслау, уже провел эксперимент по расстегиванию2 и обнаружил, что Флисс был прав: эта «пуговичная история» действительно выходит «за рамки» и т. д.
Вопреки последующим утверждениям Флисса, что их дружба разрушилась именно после этого письма, корреспонденция между ними вскоре вновь стала более доверительной. Из письма Флисса Фрейд догадался о беременности его жены и, как это следует из неопубликованного письма, написанного 30 января 1898 г., встретил эту новость с ликованием. Он обещал «слушать наиболее почтителыю» на следующем «конгрессе», «поскольку он раз от разу становится все полезнее».
То, как перенесения могут притуплять способности к критике, можно видеть па примере следующих предложений:
«Симметрия и численное отношение связей рождения безусловно очень впечатляют. Однажды эти единичные эпизоды будут соединены в единую структуру, которая сильно изумит пилигримов.
Величайшее счастье — как мне иногда представляется — это пребывать в хорошем расположении духа и ясном уме [буквально: ментальной прозрачности]».
Объяснение всему этому дается в следующем письме, появившемся 9 февраля 1898 г.:
«Кроме этого, я беспричинно нахожусь в великолепном настроении и нашел мой интерес дня. Я глубоко увлечен книгой о снах».

Когда Фрейд приступил к лечению неврозов, положившись исключительно на свой собственный новый метод, он практически сжег за собой мосты. Он не только подвергся всеобщему остракизму, но и поставил под удар финансовое благополучие собственной семьи.
При таких обстоятельствах перспектива болезни и возможной смерти повергла бы в состояние отчаяния кого угодно. Особенно если речь идет о медике, прекрасно сознававшем всю неопределенность своего состояния. Однако, как мы узнаем из писем, больше всего Фрейда тяготило сознание того, что он стоит на пороге революционных открытий, которые для своего воплощения обязательно потребуют весьма существенных затрат времени. Фрейду нужно было дождаться того момента, когда его пациенты — к которым теперь он должен был причислить и самого себя — смогут, наконец, предоставить в его распоряжение ответы, ключ к пониманию которых был тогда только у него. Но был ли он в состоянии прожить еще достаточно долго, чтобы дождаться этих ответов?
В этих обстоятельствах Фрейд поступил так же, как и в драматическом 1923 г.: он решил оставить свою семью в неведении. При этом у Фрейда не было ни одного врача, которому он мог бы полностью доверять, не сомневаясь в его компетентности, искренности и непредвзятости. Правда, Фрейд всецело доверял своему другу доктору Оскару Рие, но тот был педиатром, а не кардиологом.
В результате Фрейд предпочел обратиться к Брейеру, который обладал необходимыми познаниями и опытом. К сожалению, как раз тогда их пути стали расходиться. Из материалов переписки с Флиссом известно, что во время наиболее тяжелых для Фрейда недель и месяцев Брейер интересовался его состоянием мало и нерегулярно. Нам сложно судить о том, насколько прав был Фрейд в своих упреках Брейеру. Возможно, он сам старался не слишком часто привлекать внимание к состоянию своего здоровья из-за нежелания выглядеть нытиком. Тем не менее в своих письмах Фрейд говорил о противоречивости Брейера, его невнимании и т. д.
Именно Флисс стал его доверенным врачом, «целителем», «волшебником». Флисс был отоларингологом, но его интересы выходили далеко за пределы этой отрасли медицины. Из писем Фрейда следует, что Флисс настаивал на отсутствии у Фрейда миокардита, объясняя наблюдавшиеся симптомы исключительно повышенной чувствительностью к никотину. Эти слова вселяли в Зигмунда надежду. Годы спустя Фрейд признавал, как много значил для него Флисс в то время. Когда их дружба уже подходила к концу, 9 июня 1901 г. он написал нечто вроде прощального письма:
«Ты напомнил мне о том прекрасном и трудном времени, когда я вынужден был признать, что дни мои сочтены, и именно твоя уверенность в обратном помогла мне выстоять».