Жизнь Зигмунда Фрейда

«Шагреневая кожа» была написана в романтическом духе под влиянием «Вертера» и «Фауста» Гёте, сказок Гофмана и стихов Байрона. И бальзаковский герой Рафаэль, и Фауст Гёте заключили сделку с дьяволом. Рафаэль оказался обладателем магического куска кожи. Все его желания тут же исполнялись, но с каждым исполненным желанием кожа сжималась все больше и больше, и вместе с ней стремительно подходила к концу и его собственная жизнь. Рафаэль не мог обуздать свои желания, и все его попытки отказаться от них были тщетными. Он не мог победить свой страх смерти и умер в совершеннейшем отчаянии.
Фауст же, напротив, умер лишь после того, как достиг своей конечной цели, отвоевав земли из-под власти океана или же, словами Фрейда, осушив Зейдер-Зее.
Поскольку тогда я еще не читал ни «Шагреневой кожи», ни писем Фрейда, то еще не понимал, насколько важно было это его высказывание и почему он так выразился. Мотив сокращающейся колеи возник еще в 1896 г., когда Фрейд писал о своем умиравшем отце. Как говорил Фрейд, бессознательное бессмертно. Оно хранит все воспоминания. Сколь ужасно, что он выбрал для чтения именно эту книгу перед тем, как окончилась история его собственной жизни!
Перед смертью Фрейд, как и Фауст, успел завершить все свои работы. В противовес Рафаэлю, он смог победить свои страхи в той мере, в какой это возможно для человека. Однако к концу жизненного пути он так невероятно устал, что у него осталось лишь одно желание, выраженное в строках одной из самых замечательных поэм Гёте:
О, небесный владыка,
Облегчающий любую боль и горе,
Одари двойным покоем
Того, кто устал вдвойне.
Сколь тяжела для меня эта борьба,
К чему все эти бессмысленные страдания и радости? Приди, сладкая безмятежность, Приди, о, приди ко мне.
На следующий день, 21 сентября, когда я сидел у постели Фрейда, он сжал мою руку и сказал: «Мой дорогой Шур, несомненно, вы помните наш с вами первый разговор. Вы обещали не покидать меня, когда придет мой срок. Теперь в моей жизни не осталось ничего, кроме бессмысленных мучений».
Я подтвердил, что не забыл своего обещания. Ои вздохнул с облегчением и, удерживая мою руку сказал: «Благодарю вас», а затем, слегка запнувшись, добавил: «Расскажите об этом Анне». Все эти слова были произнесены без малейшей тени волнения или жалости к себе. Они были полны лишь абсолютного осознания неизбежного.
Как и просил Фрейд, я передал Айне наш разговор. Когда у пего началась агония, я ввел ему подкожно морфий. Это принесло ему облегчение, и он погрузился в мирный сон. Выражение боли и страдания сошло с его лица. После двенадцати ночи я повторил инъекцию. Фрейд несомненно уже исчерпал все ресурсы своего организма. Он впал в кому, сознание к нему больше не возвращалось. Он умер в три часа ночи 23 сентября 1939 г.
На страницах его «Мыслей о времени войны и смерти» есть и такая строка:
«К умершему мы питаем особые чувства: нечто вроде восхищения перед тем, кто сумел справиться с очень трудной задачей».

Такова была прелюдия к этому празднику! Приходилось предпринимать постоянные усилия, чтобы сохранить хрупкое равновесие между способностью наслаждаться жизнью и стремлением наконец обрести покой.
Поздравления начали приходить заранее; среди самых первых оказалось письмо от Альберта Эйнштейна, на которое Фрейд незамедлительно ответил 3 мая 1936 г.
В день рождения ранним утром я отправился его навестить. Был прекрасный весенний день, дом был полон цветов (особенно Фрейд любил орхидеи и гардении), писем и телеграмм со всего света. Прибыл поздравительный адрес, написанный Томасом Манном и Стефаном Цвейгом и содержавший подписи самых известных людей из мира литературы, искусства и науки. Томас Манн отправил и рукопись своей речи, которую он собирался торжественно представить Фрейду 8 мая. Фрейд был очень обрадован, но, к сожалению, почерк Манна оказался слишком неразборчив и, несмотря на все старания, мы смогли прочитать лишь первые несколько предложений.
Несмотря на все свои возражения, Фрейд всецело наслаждался происходящим! Он был, что называется, в ударе, очарователен и обходителен. Разумеется, мы пытались свести количество посетителей к минимуму и старались утомлять его как можно меньше.
Впервые Фрейд оказался вынужденным печатать благодарственные записки для ответов на обрушившийся поток поздравлений. Однако для очень многих он все равно нашел возможность добавить от себя нечто особенное. Мы с женой взяли с собой нашего трехлетнего сына, который лично вручил Фрейду цветы от себя и своей маленькой шестимесячной сестры. Для каждого ребенка Фрейд написал благодарственную открытку, прибавив: «Поражен столь большой учтивостью в столь нежном возрасте». То, что Фрейд мог получать удовольствие от общения с людьми самых разных возрастов, несомненно, помогало ему сохранять вкус к жизни.
Некоторым Фрейд высылал сперва записку, а затем письмо. Одно из самых замечательных из них он написал своей бывшей пациентке, ставшей выдающейся американской поэтессой. Она публиковала свои работы под инициалами X. Д. (Хильда Дулиттл)'. Письмо к ней Фрейд написал в ответ на ее поздравления ко дню рождения, которые пришли к нему вместе с прекрасным букетом белых гардений.
«24 мая 1936 г.
Дорогая X. Д.
Все Ваши белые гардении прибыли в целости и сохранности и украшали мою комнату вплоть до вчерашнего дня.
Я воображал, что стал нечувствителен к похвалам и брани. Прочитав Ваши прелестные строки и поймав себя на удовольствии, которое они мне доставили, я сперва подумал, что заблуждался насчет своей стойкости. Но затем пришел к выводу, что это ие так. Подаренные Вами строки — это не похвала, это шло от самого сердца, поэтому мне нет нужды стыдиться своего удовольствия.
Жизнь в моем возрасте не так-то проста, но весна прекрасна, как прекрасны и чувства.
Любящий Вас Фрейд».
Два адреса в честь Фрейда были подготовлены Академическим союзом медицинской психологии, обществом, образованным группой молодых врачей, в большинстве своем психиатров. Первый из них вручил Фрейду его старый друг Людвиг Бинсвангер, но основным событием стала речь Томаса Манна. Это был не просто адрес в честь обычного юбиляра. В то время атмосфера в Вене стала просто невыносимой: демонстрации и взрывы бомб случались практически ежедневно. Все чаще венцы задавались вопросами «Когда все это начнется?» и «Когда и куда нужно будет бежать?». Таким образом, адрес Томаса Манна оказался не только даром Фрейду, но панегириком в честь мощи человеческого духа, прав человека, торжества научного мировоззрения, прозвучав резким вызовом силам зла и безрассудства. Майн, которому отнюдь не часто доводилось произносить торжественные речи, оказался на высоте, и его чтение адреса произвело выдающееся впечатление. Каждый присутствующий был глубоко тронут услышанным; речь Манна подарила нам ощущение — столь необычное в те дни, — что еще не все потеряно.
Я очень сожалел, что Фрейд не мог тогда слышать это выступление. Несколько позже, когда представился подходящий момент, я подошел к Манну и объяснил ему причину отсутствия Фрейда. Я также спросил его, не согласился бы он прочесть эту речь Фрейду лично. Манн с радостью принял это предложение.
Эта встреча, состоявшаяся в летней резиденции Фрейда 14 июня 1936 г., произвела на меня незабываемое впечатление. Поскольку я сам предложил организовать эту встречу, то был приглашен на нее вместе со своей женой. Также присутствовала семья Фрейда и фрау Манн.
С заметным волнением Майн прочел речь, с которой в то время не раз выступал перед широкой аудиторией, разумеется, за пределами Германии. Фрейд, не любивший слушать публичные похвалы в свой адрес, на этот раз был глубоко растроган. (Вскоре он рассказал об этом Арнольду Цвейгу и Мари Бонапарт.) Для Фрейда речь Майна прозвучала как признание итога трудов его жизни, как подтверждение тому, что силы и время, потраченные им в годы клеветы и непонимания, не пропали даром и что действительно стоило жить так долго.
На торжественном приеме и после его окончания Фрейд и Манн долго и увлеченно беседовали, главным образом об Иосифе и Моисее (Манн тогда работал над тетралогией об Иосифе, а Фрейд был, разумеется, увлечен своим «Моисеем»). Фрейд и Манн во многом отличались друг от друга, в том числе и во взглядах. Тем не менее для Фрейда не было неожиданностью услышать столь проникновенные слова из уст литератора. После этой встречи он вновь и вновь говорил о Манне, повторяя свою мысль, что поэты каким-то образом интуитивно знают многое из того, к чему ему самому удалось прийти лишь в результате тяжкого труда1.
Фрейд не питал иллюзий, что психоанализ завоевал общее признание. Он всецело понимал, как следует из его писем, что Университет Вены и министр образования поздравили его с 80-летием лишь по обязанности. 31 мая 1936 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Министр народного просвещения поздравил меня по-офици-алыюму вежливо, а потом газетам под страхом конфискации запретили публично сообщать об этом проявлении симпатии. К тому же многие статьи местных и иностранных газет весьма недвусмысленно выразили свою ненависть ко мне. Можно с удовлетворением признать, что искренность еще не совсем исчезла из нашего мира.
Что касается меня, то эта дата, естественно, не воспринимается как переломная: я тот же, что был до сих пор».
В другом письме (17 июня 1936 г.) Арнольду Цвейгу Фрейд выразил свое удовлетворение тем, что тот отказался от идеи написать его биографию. Он также отверг предложение писать автобиографию самому, добавив: «Я прекрасно сознаю исключительность своего новаторства». В этом же письме Фрейд упомянул и о своем новом «критическом» возрасте — возрасте, в котором оборвалась жизнь его отца и сводного брата. Он вспомнил о нем впервые в 1915 г., когда было написано письмо к Абрахаму («И мой отец, и сводный брат дожили до 81 года, так что мои перспективы мрачны»).
Важно отметить, что теперь разговоры Фрейда о «предельных сроках» больше не проистекали из его навязчивой суеверной идеи или не вполне осознанного конфликта. Их возникновение уже не объяснялось и чувством вины человека, продолжавшего жить и после смерти своего отца и брата. Скорее здесь сказалась борьба между его жаждой лсизни и желанием «не пережить себя», как он некогда выразился в одном из своих писем к Флиссу в связи со смертью хирурга Бильрота. Сходные мысли Фрейд выразил и 18 мая 1936 г. в письме к Стефану Цвейгу:
«Прекрасный адрес, составленный Вами и Томасом Манном, и венская речь Майна — это те два события, которые примирили меня с тем, что я дожил до такой старости. Однако, несмотря на то, что я очень счастлив в своем доме, с моей женой и детьми... тем не менее я никогда не смогу смириться с ущербностью и беспомощностью старческого возраста и смотрю в будущее со страстной надеждой перейти в небытие. Как бы то ни было, мне все равно не удастся оградить моих любимых от боли разлуки».
Позже он повторил эти мысли еще выразительнее. Отсюда понятно то исключительное самообладание, с которым Фрейд встретил новую атаку своей болезни, заявившей о себе вскоре после того, как он отослал письмо Стефану Цвейгу.

Представляется вполне оправданным предположить, что временное «возвращение вытесненного», приведшее к оживлению застарелого конфликта и склонившее Фрейда к написанию «Расстройства памяти на Акрополе», также обратило его внимание на близящуюся «критическую» дату и даже вызвало легкий страх перед ней. Все это должно было до некоторой степени быть связано с «Моисеем». В свою очередь, идея этой книги выступала неотъемлемой частью неустанного поиска Фрейдом ответов на ключевые вопросы жизни и смерти.
На протяжении всей жизни Моисей для Фрейда был одной из тех фигур, с которыми он более всего себя идентифицировал. Приезжая в Рим, он всякий раз часами зачарованно созерцал статую Моисея работы Микеланджело в церкви Сан-Пьетро в Винколи. Он рассказал об этом в своей статье «Моисей Микеланджело», которая впервые была анонимно опубликована в «Imago»:
«Как часто я карабкался но крутым ступенькам с непривлекательной Корсо-Кавур на уединенную площадь с заброшенной церковью и старался выдержать презрительно-гневный взгляд героя! Украдкой я иногда выбирался из полумрака внутреннего помещения, чувствуя словно сам принадлежу к тому сборищу, на которое обращен его взор, сборищу, которое было не в состоянии отстоять свои убеждения, не желало доверять и ждать и смогло возрадоваться, лишь вернув своих эфемерных идолов».
В своем исследовании этого воодушевляющего шедевра, о котором он писал:1 «Мои чувства к этой работе напоминают чувства, которые питаешь к любимому ребенку», Фрейд пытался переосмыслить образ библейского Моисея, придя к заключению, что:
«На могиле папы римского Микеланджело поместил другого Моисея, превосходившего как Моисея исторического, так и канонического. Он иначе выразил мотив разбитых скрижалей; охваченный гневом, Моисей не разбивает скрижали. Напротив, предчувствуя подобное, он усмиряет бушующие страсти. Этим Микеланджело добавил к образу Моисея нечто новое, возвышенное. Его мощная фигура становится воплощением высокого духовного подвига, на который способен человек, — подвига подавления своих страстей».
Мы знаем, что Фрейд начал читать Ветхий Завет в семь лет. Из материалов переписки с Флиссом нам известно, что в первое десятилетие их дружбы и особенно в ту пору, когда Фрейда беспокоило состояние его сердца, мысль: «Смогу ли я прожить достаточно долго, чтобы увидеть землю обетованную?» — имела для него первостепенное значение. Как и многое другое, что манит к себе издалека, эта земля обетованная по мере приближения к ней постоянно меняла свои имена: сперва Фрейд пришел к решению загадки снов, потом отыскал ключ к постижению причин неврозов и т. д.
Позже Фрейд оказался подобен «пророку в пустыне», говорящему от имени будущих поколений. В «Моисее» мы можем обнаружить множество ярких параллелей с жизнью и работой Фрейда. Упомянем лишь некоторые отрывки:
«Я полагаю... что идея единственного бога, равно как и отказ от магических церемоний, и акцент на провозглашенных им моральных требованиях действительно были свойственны воззрениям Моисея, которые по прошествии длительного времени... в конце концов прочно заняли свои позиции. Чем можно объяснить этот отсроченный эффект и где мы сталкиваемся с подобным феноменом?
Думается, что с такими явлениями мы встречаемся нередко, и в ряде случаев они могут быть истолкованы более-менее легко. Вспомним хотя бы путь любой новой научной теории, такой, к примеру, как дарвиновское учение об эволюции. Поначалу она сталкивается с враждебным отрицанием. Однако уже следующее поколение видит в ней великий шаг к истине. Сам Дарвин удостоился почетного захоронения в Вестминстерском аббатстве... Новая истина порождает эмоциональное сопротивление... некоторое время продолжается борьба мнений; как обычно, у такого нового взгляда находятся сторонники и противники; со временем число и влияние сторонников неуклонно возрастает, пока они не одерживают верх. Неудивительно, что весь этот процесс занимает весьма длительное время».
Более чем за двадцать лет до этого Фрейд провел параллель между биологической революцией, совершенной Дарвином, и психологической, провозглашенной им самим. Дополнительную параллель к этому можно обнаружить в ранее цитировавшихся отрывках, где Фрейд говорил о победе духа над чувствами, предпочтении духовных свершений и моральном превосходстве над жестокостью и насилием как о достижениях, привнесенных учением «Великого человека», величие которого как раз и определялось «духовными качествами», «психическими и умственными отличиями».

Весной 1932 г. Фрейд начал писать «Новые лекции по введению в психоанализ», призванные обновить его концептуальные рамки. Они были написаны с тем же изяществОхМ и простотой, как и «старые» «Лекции».
По своему общему настрою эта книга вновь напомнила о той вере б Разум, которая так недвусмысленно была выражена в «Будущем одной иллюзии». Лекция XXXI оканчивается знаменитым утверждением Фрейда: «Где было Оно, там будет Я». После этого он добавил: «Это примерно такая же культурная работа, как осушение Зейдер-Зее» — явный намек на смерть и спасение Фауста после отвоевапия им земель у разрушительных сил океана.
Самое важное значение для этой книги имеет последняя лекция: «Проблема мировоззрения». В целом Фрейд был не склонен заявлять о своем кредо. Сделать это его, несомненно, побудило несколько факторов. Возможно, сильнее всего на его настроение повлиял быстрый рост угрозы фашизации Германии. Видимо, Фрейд вновь пожелал сказать ныне живущим и грядущим поколениям, как это он уже делал в «Лекциях по введению в психоанализ», что во времена хаоса только один голос звучит отчетливо и убедительно. Это голос Разума, объективности, науки. Однако он не мог этого сделать без того, чтобы вновь с еще большей принципиальностью не подчеркнуть свои взгляды на религию, высказанные ранее в «Будущем одной иллюзии». Фрейд также подтвердил и неоднократно им высказывавшийся взгляд на философию:
«Из трех сил, которые могут поспорить с наукой, лишь религия является ее серьезным врагом. Искусство почти всегда благотворно; понимая свою иллюзорность, оно и не претендует на иную роль... Философия не противостоит науке, она сама во многом ей аналогична и отчасти придерживается сходных методов; но отдаляется от нее, придерживаясь иллюзии, что способна представить полную картину мира... гармония которой, однако, распадается с каждым новым успехом нашего познания. В используемых методах она допускает ошибку, переоценивая познавательную ценность наших логических операций и признавая также и другие источники знания, такие как интуиция».
Годами, заинтересованно, но несколько недоуменно, наблюдая за русской революцией, Фрейд теперь был вынужден признать — помимо ее нечувствительности «к страданиям любого, кто оказался между ее лидерами и их целью» — странности ее развития:
«Представленный в русском большевизме теоретический марксизм обрел энергию, самостоятельность и исключительность мировоззрения, но одновременно превратился в зловещее подобие того, против чего он борется. Первоначально... основываясь... на фундаменте науки и техники, он тем не менее наложил запрет на мышление. Этот запрет стал столь же жестким, как некогда был религиозный. Любая критическая оценка марксистской теории запрещена, сомнения в ее правильности караются так же, как когда-то католическая церковь карала любую ересь. Учение Маркса заняло место Библии... хотя оно также несвободно от противоречий, как и древние священные книги».
Фрейд вновь обратился к своему сократовскому методу ведения дискуссии:
«Итак, борьба не окончена. Сторонники религиозного мировоззрения действуют по старому правилу: лучшая защита — нападение. «Что это за наука, — спрашивают они, — которая отваживается очернять нашу религию... тысячелетия дававшую утешение миллионам людей? Чего такого особенного ею достигнуто? Чего можно ожидать от нее в будущем? По ее собственному признанию, она не способна принести с собой утешение и возвышенные чувства. Отвлечемся от этого... Как обстоит дело с ее теориями? Может ли она поведать нам, как произошел мир и какая судьба его ждет? Может ли она... показать место необъяснимых жизненных явлений или возможности влияния сил души на мировую материю? <...> Она лишь копит наблюдения за повторяющимися явлениями, откуда выводит то, что называет законами природы, и подвергает найденное своим сомнительным толкованиям. Все, чему она учит, имеет лишь преходящую ценность; то, что сегодня считается высшей мудростью, завтра отбрасывается и заменяется чем-то другим... Последнее заблуждение объявляется тогда истиной. И ради этой истины мы должны принести в жертву наше высшее благо!
...Упреки в адрес науки за то, что она еще не смогла решить мировые проблемы, несправедливо преувеличены... для столь великих свершений у нее пока не было достаточно времени. Наука есть... сфера человеческой деятельности, поздно занявшая свое место. Давайте вспомним... что лишь около трех столетий назад Кеплер открыл законы движения планет, что жизненный путь Ньютона, разложившего свет на спектральные составляющие и выдвинувшего теорию притяжения, завершился в 1727 г., что Лавуазье открыл кислород лишь незадолго до Французской революции. Жизнь человека очень коротка по сравнению с длительностью процесса человеческой эволюции; я теперь могу считаться очень старым человеком [тогда Фрейду было 76], однако я уже жил на свете, когда Дарвин опубликовал свою книгу о происхождении видов. В том же 1859 г. родился открыватель радия Пьер Кюри. А если вы обратитесь... к истокам точных наук у греков, к Архимеду, предшественнику Коперника, Аристарху Самосско-му (около 250 г. до нашей эры) или даже к зарождению астрономии у вавилонян, то вы увидите, что эти события отделяет от нашего времени не такой уж долгий период, особенно по сравнению с той порой, когда, как считают антропологи, человек обособился от своих обезьяноподобных предков и которая, несомненно, уходит в глубь веков более чем на сто тысяч лет. Мы не должны забывать и то, что последнее столетие принесло... столь грандиозное ускорение научного прогресса, что есть все основания с уверенностью смотреть в будущее науки.

В конце лета 1929 г. Фрейд вновь отправился в Берлин к Шредеру, чтобы тот поработал над его протезом. Это привело к некоторому улучшению, но обратно Фрейд возвратился совершенно измотанным.
В ноябре 1929 г. он был вынужден посетить Пихлера, поскольку нечто в его рту показалось нам подозрительным. Осмотрев этот участок, где слизистая оболочка носа разрослась в направлении остатков нёба, покрыв при этом рубцовую ткань, Пихлер пришел к заключению об отсутствии поводов для беспокойства и предположил, что это образование появилось вследствие сильного насморка. Пихлер оказал ему любезный прием и внимательно осмотрел новый протез. Фрейд испытал сильное облегчение, поняв, что по-прежнему при необходимости может обращаться к нему за помощью.
В апреле 1930 г. Фрейд вновь почувствовал боли в области сердца и брюшной полости, исчезнувшие после нескольких дней отказа от курения. Нехотя Фрейд признал это, однако не курить больше трех недель не смог (см. письма к Эйтиштону в главе 18). Позже, в 1930 г., он вернулся в Берлин, где промучился еще три месяца, пытаясь приспособиться к сделанному Шредером новому протезу.
В 1929 г. в Берлине находился американский дипломат Уильям С. Буллит, участник конференции мира в Париже, состоявшейся после окончания Первой мировой войны, и первый американский посол в Москве (позже он стал послом в Париже, где, как мы еще увидим, в 1938 г. принимал самое активное участие в вызволении Фрейда из Вены после ее оккупации нацистами). Он встречался с Фрейдом несколько раз, навещал его в санатории, где Фрейд всякий раз останавливался по приезде в Берлин. Они обсуждали свой общий замысел — историко-психоаналити-ческое исследование, посвященное Вудро Вильсону. Буллит был «вне себя» из-за того, что Фрейд не собирается бросать курить, и снабдил его образцом для подражания, рассказав о человеке, который сумел справиться с такой задачей. Как бы то ни было, Буллит смог повлиять на Фрейда так же мало, как и все мы.
Фрейд восстанавливал свои силы в Граидльзее, где я посетил его в сентябре, вскоре после получения им уведомления, в котором сообщалось, что он награжден премией Гёте. Фрейд не мог отправиться во Франкфурт, чтобы лично выразить свою благодарность, так что подготовленную им речь пришлось от его имени зачитывать Анне Фрейд. Эта речь крайне важна для любого биографа Фрейда; ведь там он затронул проблему биографического изучения жизни «великих людей».
Тем же летом в возрасте 95 лет умерла мать Фрейда, последние недели сильно страдавшая от гангрены ноги. Каким бы ни было в детстве отношение Фрейда к своей матери, в последние годы ее жизни он относился к ней с искренним сыновьим почтением. Я никогда лично не встречался с ней, а Фрейд рассказывал о ней крайне мало. Ее смерть не вызвала у Фрейда сильной печали. В своем письме он писал Джонсу:
«Не буду скрывать тот факт, что моя реакция на это событие в силу особых обстоятельств была весьма странной. Разумеется, невозможно сказать, каким образом повлияет это переживание на глубокие слои моей психики, однако пока я обнаружил лишь две вещи: чувство возрастания личной свободы, поскольку меня всегда страшила мысль о том, что матери придется услышать о моей смерти, и, во-вторых, удовлетворение от того, что она, наконец, избавилась от страданий. Никакой печали, подобной той, какую испытывает мой младший брат, у меня нет. Я не присутствовал на похоронах; меня, как и во Франкфурте, вновь представляла Анна... Это большое событие повлияло на меня любопытным образом. Никакой боли, никакой печали, что, возможно, может быть объяснено моим преклонным возрастом и исчезновением той жалости, которую мы чувствовали, видя ее беспомощность. Зато появились чувства освобождения, облегчения, которые, как мне кажется, я могу понять. Пока она была жива, я не мог позволить себе умереть, но теперь могу. Как бы то ни было, ценности жизни претерпевают заметные изменения в глубоких слоях».
В октябре 1930 г. мы впервые, с тех пор как я стал его личным врачом, заметили у него увеличение и изменение внешнего вида лейкоплакии. Мы проконсультировались с Пихлером, который продолжал следить за состоянием здоровья Фрейда вплоть до 1939 г. Новообразование показалось тому предраковым, и он порекомендовал провести хирургическую операцию. Так вновь начались нескончаемые муки, борьба с нестерпимой болью, неусыпные наблюдения за любыми подозрительными изменениями.

Фрейд написал краткий некролог об Абрахаме, предназначенный для первого в 1926 г. номера «Internationale Zeitschrift». Когда он обнаружил, что в последующем номере предполагалось осветить его предстоящее семидесятилетие, он написал редактору журнала Шандору Радо весьма характерное письмо, в котором просил его отложить публикацию статьи о предстоящих торжествах на более поздний срок, а ближайший номер посвятить воспоминаниям об Абрахаме, которые Радо планировал опубликовать в конце года:
«Нельзя предаваться торжествам, пока не исполнен печальный долг».
Письмо Фрейда к Джонсу, написанное в связи со смертью Абрахама, проясняет один из мотивов, согласно которому Фрейд считал своей обязанностью продолжать жить и бороться: дело его жизни не должно быть оставлено. Другим мотивом выступала необходимость продолжать обеспечивать свою большую семью, к которой он относил не только своих детей и внуков, но и своих сестер и их потомство.
В 1926 г., когда Фрейду исполнилось 70 лет, его внутренняя борьба усилилась. В попытке проанализировать то, что Фрейд называл непрерывным потоком болезненных ощущений, я обратился к записям Пихлера за 1926 г. — «обычный» год, не отягощенный серьезными хирургическими процедурами и сопровождавшийся лишь непрекращающимися попытками достичь хоть какого-то более-менее комфортного состояния. В том году Фрейд 48 раз посещал своего врача, перенес биопсию, два прижигания и постоянно экспериментировал с тремя разными протезами. Все это сочеталось с попытками сохранить оставшиеся зубы.
В третью неделю февраля 1926 г. была опубликована статья «Торможения, симптомы и тревога», в которой Фрейд сформулировал концепцию «сигнальной тревоги» как непосредственного отклика на сознательное или бессознательное знание об опасности. В ту же педелю промелькнул новый «сигнал опасности» для Фрейда. Несколько раз после усиленных физических нагрузок он чувствовал стенокардическую боль (не сопровождавшуюся тревогой и, в отличие от приступов 1894 г., без одышки). Кардиолог Людвиг Браун, друг Фрейда, диагностировал у него стенокардию и рекомендовал полный покой.
В то время Фрейд имел основания надеяться, что в ближайшем будущем ему удастся избежать рецидивов рака2. Рак всегда оставался для него главной угрозой будущего, тогда как сердечные боли означали более непосредственную опасность. Поэтому он был готов, по крайней мере временно, воздерживаться от курения. После некоторых колебаний он также согласился провести несколько недель в «Санаториуме», дорогом частном госпитале, расположенном в одном из отдаленных уголков Вены.
Написанное 10 марта 1926 г. большое письмо к Эйтингтону отразило реакцию Фрейда на эту новую опасность и его нежелание участвовать в различных торжествах, планировавшихся в честь его 70-летия.
Поскольку большая часть этого письма была процитирована Джонсом, я сошлюсь лишь на некоторые наиболее существенные моменты.
«[Фрейд предполагал встретиться с комитетом по случаю своего дня рождения в особенности потому, что эта встреча могла оказаться последней.] Я говорю это, не сетуя на судьбу и ничуть не стремясь уйти в отставку, но как о естественном факте. Хотя я знаю, как трудно убедить людей в подобном взгляде на вещи.
[Затем он поведал Эйтингтону о своем миокардите3.] Количество моих телесных недугов заставляет задуматься о том, сколь долго я еще смогу продолжать свою профессиональную деятельность, особенно если откажусь от спасительной привычки курить, что приведет к значительному снижению моих интеллектуальных способностей... Единственное, чего я действительно боюсь, — это инвалидности, которая лишит меня возможности работать...
[Он бесстрастно констатировал, что] болезнь сердца открывает перспективу исхода не слишком затянутого и не слишком жалкого... Не думайте, что я попросту нахожусь в депрессии. Я считаю своим успехом сохранение ясности суждений во всех обстоятельствах, в противовес бедному Абрахаму, который позволил себе обманываться!»
Последнее предложение демонстрирует свойственное Фрейду отношение к опасности. Оно также иллюстрирует, сколь серьезным было его стремление к обладанию полным знанием, сколь бы горьким оно ни было. В этой связи вспоминается заключительное примечание из его письма 1910 г. к Пфистеру: «Словами короля Макбета: давайте погибнем на поле боя».
Двумя неделями позже самочувствие Фрейда улучшилось, и 28 марта 1926 г. он писал Эйтингтону:
«Теперь, когда я начал писать о наиболее интимных вещах, вижу, что должен сообщить Вам о том, что пребывание на моей «Ривьере» в значительной мере способствовало улучшению моего внешнего вида, веса и самочувствия. Неприятные ощущения в области сердца полностью не исчезли, но сохранились до минимума. Теперь я без болей могу совершать длительные прогулки и склонен считать тогдашнее мое состояние временным, в чем меня пытается убедить и мой искусный врач Браун. За сим, как это повсеместно и бывает, мои «волнения» также отошли на второй план».
В то время Фрейд начал писать Мари Бонапарт. В 1925 г. она решила пройти анализ у Фрейда, и он принял ее в качестве пациентки. Со временем она сама стала аналитиком и его верным другом. Фрейд поддерживал переписку с ней до конца своей жизни. Из его писем к ней среди прочего мы узнаем и подробности его приступов болезни, о борьбе с искушением курить превосходные сигары, которые она ему присылала, и т. д.
Из «Санаториума» Фрейд возвратился домой в начале апреля 1926 г. Он все еще работал по облегченному графику, однако симптомы болезни сердца теперь исчезли. Письмо к Мари Бонапарт, написанное 27 апреля, всего за девять дней до пугающего 70-летнего юбилея, ясно свидетельствует о сохранении восприимчивости Фрейда к прекрасному, особенно к красоте природы. Он писал:
«Я должен продолжать мои утренние прогулки по венским рощам и нахожу их поистине прекрасными. Какая жалость, что мне пришлось стать старым и больным, прежде чем сделать это открытие. И какое счастье, что Вам не требуется столько же времени, чтобы благодаря Вашему саду2 суметь почувствовать все эти прелести.
Кстати, Вы знакомы с той славной маленькой поэмой нашего Уланда? В ней как нельзя лучше передано дыхание весны. Боюсь, что она не совсем точно сохранилась в моей памяти, но для Вас попытаюсь ее процитировать:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще; Цветенью нет конца, И зелен даже самый дальний уголок. Забудь же ныне все свои страданья, Все переменится теперь.
Я все еще очень активен».
Как мы увидим, десятью годами позже в письме к Арнольду Цвейгу Фрейд процитировал эту же самую поэму, однако уже без оптимистичного окончания.
Тон этого письма подчеркивает, что Фрейд по-прежнему находил в себе силы жить и «наслаждаться всеми мелочами жизни» даже при его состоянии здоровья.

Данное письмо имеет особое значение, указывая на преемственность некоторых лейтмотивов в жизни Фрейда. Как я уже упоминал, в стремлении выразить свои идеи и теории и найти им подтверждение Фрейд не раз обращался к трудам великих поэтов. Он часто подчеркивал, что им были хорошо известны все те проблемы, попытки разобраться в которых отнимали у него так много сил. Он получал большое удовольствие от встреч, общения и переписки с известными писателями своего времени. Среди них были такие известные люди, как Ромен Рол лай, Томас Манн, Арнольд и Стефан Цвейги. Он испытывал величайшее восхищение Рихардом Бир-Гофманом, чьи относительно немногочисленные пьесы, поэмы и короткие рассказы считал настоящими шедеврами2. Самое известное произведение этого автора называется «Сон Иакова». Эта драма появилась в 1918 г., основное действие в ней — борьба Иакова с ангелом. В своем противостоянии ангелу Иаков попытался отказаться от благословения, призванного сделать первым из «избранных людей». В конечном итоге Иаков все же вынужден был покориться своей судьбе, что превратило его жизнь в нескончаемую битву.
Мне было известно, что Фрейд особенно любил эту драму, однако я не знал, что он представлял себя «сражающимся с ангелом» или использовал такую метафору наряду с метафорами «внутреннего тирана» и «новообразования» еще за десятилетия до прочтения «Сна Иакова» и знакомства с автором этого произведения.
В этом письме мы вновь можем заметить и завуалированное сравнение себя с Моисеем, лишь издалека видевшим Землю обетованную. Именно этот библейский персонаж определял помыслы Фрейда в последние годы жизни.

Письма этого периода, начавшегося с 4 декабря 1896 г. и продолжавшегося на протяжении всего 1897 г., полны признаков неуклонного прогресса и непрекращающейся борьбы.
Хотя основная масса материала, определявшего его новые прозрения, поставлялась Фрейду его пациентами, продолжавшийся самоанализ, несомненно, играл здесь весьма важную роль. К тому времени Фрейд уже очень близко подошел к созданию методики свободного ассоциирования, которая стала одним из его наиболее крупных достижений. Он полностью отказался от опоры па вымышленные предположения и требовал от пациентов, чтобы те ничего от него не утаивали.
Таким образом, психоаналитическая методика развивалась бок о бок с психоаналитической теорией и практикой. Успехи, достигнутые за этот период, проистекали из особого внимания, с которым Фрейд выслушивал исповеди своих пациентов. Он уже обнаружил, что любая информация, полученная от пациентов, всегда имеет определенную ценность. В периоды наиболее заметных успехов он совмешал в себе психоаналитика, методолога и пациента.
Как я уже подчеркивал, этот процесс начался задолго до того, как Фрейд заговорил о себе как о собственном пациенте2. Фрейд уже знал, что вынужден ждать не только сведений от своих пациентов, но и от самого себя. Именно в такие периоды ожидания его потребность в дружбе с Флистом заявляла о себе с особой силой.
В марте 1897 г. внутренняя борьба Фрейда обострилась по причине его глубокой озабоченности состоянием здоровья своей старшей дочери, Матильды, заболевшей тяжелой формой дифтерии3. 29 марта он писал Флиссу:
«Дорогой мой.
<...> Премного благодарен за твою лекцию. Она невероятно насыщена идеями и за двадцать минут позволяет объять взором всю вселенную...
Я с нетерпением ожидаю встречи в Праге...»

Сомнения по поводу диагноза вернулись спустя несколько дней. 6 мая 1894 г. (в свой 38-й день рождения) Фрейд писал:
«Я до сих пор не в состоянии закончить мой набросок по неврозам. Я чувствую себя лучше, временами даже гораздо лучше, но я не бываю свободен от симптомов больше чем половину дня. Мое настроение и работоспособность пребывают в упадке. Я до сих пор не могу поверить, что все это от никотина; в рамках моей практики я имел возможность порядком насмотреться на аналогичные случаи и полагаю, что это ревматический миокардит, от которого практически нет спасения. В течение последних лет я неоднократно обнаруживал у себя ревматические мышечные узелки.
Летом мне хотелось бы на время вернуться к анатомии; пожалуй, это единственное благодарное занятие».
Последнее предложение указывает на сочетание множества факторов, оказавших влияние на настрой Фрейда: его недомогание, воздержание от курения, одиночество, длительная борьба, которая началась с его попыток понять происхождение невроза, постепенно приведя его к пониманию того, что на самом деле он пытается разобраться в законах функционирования человеческой психики. Хотя в это время он все еще находился лишь в процессе создания своего учения («Очерки об истерии»), он уже, если можно так сказать, превзошел самого себя. Вскоре Фрейд обнаружил, что каждый пациент ставит его перед новыми открытиями и что эти открытия могут быть поняты только в том случае, если он подтвердит их на собственном примере, сам став своим пациентом.
Борьба требовала хотя бы минимального физического здоровья, но, даже не говоря о мучившей Фрейда болезни сердца, отказ от курения лишал его того внешнего стимула, который имел для него особенное значение на протяжении всей его жизни.