Жизнь Зигмунда Фрейда

С каждой смертью в кругу своих друзей и знакомых Фрейд испытывал такое ощущение, словно пропустил свою очередь. Он написал некролог о Лу Андреас-Саломе в международный журнал психоанализа. Все еще находясь в подавленном настроении, 2 апреля он написал Арнольду Цвейгу, сообщившему о своем намерении навсегда уехать в Палестину:
«Так, может быть, я смогу вновь Вас увидеть поздним летом или ранней осенью. Как Вам известно, моя наследственность обязывает мою жизнь завершиться в ноябре [то есть в возрасте 81,5]. До этого времени я готов держаться, но задерживаться дольше не желал бы, поскольку окружающий мир становится все более мрачным и угрожающим, а сознание моей собственной беспомощности — все более острым. Следовательно, я не могу надеяться застать Ваш последний визит в Европу. Так что не будем откладывать...
Боязнь того, что старость отнимет у меня все, что еще осталось от моей личности, делает мое желание [увидеть Вас] еще сильнее».
Последнее предложение вновь показывает, что у Фрейда страх смерти был вызван не застарелым суеверием, а давним желанием «умереть за работой». Возможно, не случайно, что оставшаяся часть этого письма была посвящена обсуждению различных трагедий Шекспира, в особенности «Макбета».
Фрейд с полным основанием мог говорить о том, что его личность сохранилась такой же, как и в прежние годы. В начале 1937 г. он написал статью «Анализ конечный и бесконечный», внеся важный вклад в теорию и практику психоанализа.
В апреле этого года в том месте, где проводилась последняя операция, я заметил маленькое выступающее образование, которое быстро росло и выглядело очень подозрительно. 19 апреля Пихлер произвел очередную операцию, вновь применив общую анестезию (использовав внутривенное вливание эвипала — эквивалента пентотала натрия). Но результатам исследования удаленной ткани злокачественность в этот раз обнаружить не удалось. Несмотря на то что операция была проведена безупречно, последующие несколько недель для Фрейда вновь омрачились страданиями и болью.
Эти обстоятельства нашли свое отражение в двух коротких1, довольно печальных письмах, появившихся в один и тот же день — 16 мая 1937 г. В письме к Мари Бонапарт Фрейд горячо поблагодарил ее за две присланные великолепные вазы. Одну из них он устроил над аналитическим креслом в своем летнем доме. Затем он продолжал:
«Чудесная весна обрушилась на нас. Сад никогда еще не был так прекрасен. К несчастью, упрямая боль отравляет мое удовольствие... С момента операции прошло уже три с половиной недели. Я больше не пишу».
Арнольду Цвейгу он писал:
«Сад, наконец, расцвел во всей своей красе. Трудно удержаться от того, чтобы не вспомнить строки поэмы о весне:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще...
Впрочем, здесь возникает возражение: что нас ждет впереди, иззестио, и это не радует».
Целиком строфу из этой поэмы Фрейд процитировал в письме к Мари Бонапарт от 27 апреля 1926 г. (см. главу 16). На этот раз, в письме Цвейгу, Фрейд привел лишь первые две строки.
Однако 27 мая он прислал Мари Бонапарт одну из своих наиболее лаконичных и понятных формулировок, касающуюся превращений агрессивного влечения, его связи с сублимацией и вытеснением. В июне «Анализ конечный и бесконечный» был опубликован; 13 августа Фрейд объявил Мари Бонапарт о том, что закончил писать вторую часть книги о Моисее. Это лето оказалось для Фрейда благоприятным, если не считать дважды повторившегося отита. Его вызвало прямое распространение инфекции па район евстахиевой трубы, глоточный вход которой оказался в непосредственной близости от места проведения последней операции.
Лето Фрейд провел за работой над последней частью книги о Моисее. Он продолжал наблюдать пациентов, невозмутимо выдерживал все более тяжкое бремя общественных дел.
Это письмо к Мари Бонапарт, как и множество его прочих писем, предполагало удовлетворение особой — хотя, возможно, и не вполне осознанной — потребности. Получив возможность выразить на страницах письма некоторые свои пессимистические или, вернее, реалистические взгляды, он вновь мог восстановить свою работоспособность, прийти в бодрое расположение духа. Объявив об окончании второй части книги о Моисее (после чего, как обычно, последовал временный спад творческой активности), Фрейд продолжал:
«Для писателя бессмертие означает любовь множества неизвестных ему людей. Собственно, я знаю, что мне не придется горевать о Вашей смерти, ибо Вы переживете меня на долгие годы. Ну а что касается моей, то надеюсь, что вскоре после нее Вы восстановите свое душевное равновесие и сохраните обо мне теплые дружеские воспоминания. Это единственная форма бессмертия, которую я признаю.
Впрочем, боюсь, что мои взгляды на этот счет покажутся Вам не слишком привлекательными. Да, возможно, я стал пессимистом. С некоторых пор в моей голове засела фраза, которую я считаю самым дерзким и оригинальным творением американских рекламщиков: «К чему жить, если Вы можете быть похоронены всего за десять долларов?»
Л юн1 прибежала ко мне за сочувствием, после того как ее искупали. Если я правильно ее понял, она хочет выразить Вам благодарность за Ваше приветствие. Могла ли Топси думать, что ее будут переводить?2
Вскоре напишу снова».
Осенью 1937 г. общее состояние Фрейда — если не принимать в расчет его обычную ноябрьскую простуду — оставалось удовлетворительным. В сделанной 26 ноября записи Пихлер отметил: «В этом месяце минуло четырнадцать лет со времени первой операции». Примерно в это же время (1 декабря) Фрейд в первый и единственный раз уронил свой протез! Он был сконфужен этой промашкой, а я отметил, как часто удивлялся тому, что этого не случилось намного раньше.

Вытесненное сохраняет свою восходящую тенденцию, не оставляет попыток прорваться в сознание. Оно достигает своей цели, если связанные с вытесненным инстинктивные элементы получают особое подкрепление... и... всякий раз, когда последние события вызывают впечатления или переживания, которые оказываются столь сходны с вытесненным, что способны вызвать его пробуждение. В последнем случае свежие переживания подкрепляются скрытой энергией вытесненного, и вытесненное начинает действовать за этими переживаниями и с их помощью. Ни в одном из этих трех вариантов ранее вытесненное не проникает в сознание легко, в неизменном виде. Оно всегда подвергается искажениям, свидетельствующим о влиянии еще не вполне преодоленного сопротивления противоположной фиксации или о модифицированном влиянии свежего переживания, а возможно, о том и о другом».
Мы вскоре увидим, как сильно Фрейд возражал против празднеств, планировавшихся на его 80-летие, задолго до наступления юбилея, тогда как он не мог быть уверен, что сможет до него дожить.
В 1935 г. хирургические вмешательства участились. Фрейд полностью отдавал себе отчет о результатах исследования удаленных у него тканей. Кроме того, он постепенно приближался к возрасту, в котором умерли его отец и старший брат Эммануил — 81,51 — и который он давно считал «критическим». На это он вновь сослался в письме к Арнольду Цвейгу, написанном 17 июня 1936 г. (см. главу 24). Могло ли на таком этапе произойти особое подкрепление вытесненного? Могла ли внести свой вклад и работа над книгой о Моисее?
По завершении «Тотема и табу», где Фрейд обсуждал убийство и съедение отца первобытного стада, спад его творческих сил оказался намного глубже обычного. В своей «акропольской» статье Фрейд истолковывал этот феномен с позиций чувства вины, появляющейся у человека, который в чем-то превзошел своего отца. Там же Фрейд даже привел сравнение с коронацией Наполеона. Я бы добавил сюда и еще один момент, связанный с «виной выжившего», переживавшейся Фрейдом по отношению к Флиссу и своему брату Юлиусу, то есть присоединил бы к комплексу Эдипа еще и комплекс Каина.
Теперь же появилась книга о Моисее, в которой говорилось об убийстве не какого-то неведомого, первобытного отца, а Моисея, которого Фрейд называл «величайшим человеком», человеком, «породившим евреев», полностью отрицавшим бессмертие и положившим конец всем «магическим ухищрениям», выступив за первенство разума и превосходство «Я» над низменными влечениями. Говоря словами Фрейда: «...за триумф духа над чувствами или, собственно говоря, за отречение от инстинктивного со всеми вытекающими отсюда психологическими последствиями».
Могла ли старая вина Фрейда получить подкрепление и со стороны сказания об Иосифе и его братьях, о котором он упоминал в «Моисее и монотеизме»?
«Можно предполагать, что они [то есть люди иных национальностей, такие как греки] реагировали так, будто тоже верили в превосходство, на которое претендовали сами израильтяне. Когда кто-то объявляет себя любимцем наводящего ужас отца [а в случае Фрейда — матери], неудивительно, что это вызывает ревность у прочих братьев и сестер. К чему ведет такая ревность, замечательно показывает еврейское сказание об Иосифе и его братьях».
Согласно Фрейду, проблема вины за «первородный грех» — неназванный, забытый, вытесненный факт отцеубийства — легла в основу тех искажений, которые претерпело предание о Моисее. Идея существования такого первородного греха встретила куда большее сопротивление, чем факт, определяющий существо монотеизма; факт существования первобытного отца.
Понятие «первородного греха» было предложено апостолом Павлом. Фрейд так писал об этом: «С первородным грехом в мир пришла смерть. Именно наказание смертью заслуживало убийство отца, который позднее был обожествлен».
Павел, таким образом, согласно Фрейду, мог отрицать факт реального убийства бога-отца, выдвинув сомнительное утверждение, что будто «мы освобождены от нашей вины, поскольку один из нас, пожертвовав своей жизнью, искупил наши грехи». В то время как христианская догма приписывала первородный грех. изначально присущей людям греховности, Фрейд утверждал, что преступлением, которое должно быть искуплено такой жертвой, может быть только убийство.

Последнее письмо в этом ряду было написано 8 апреля 1933 г. Однако было совершенно невозможно поверить, что его автором был тот же Фрейд. Он полагал, что нацистское движение способно распространиться на Австрию, но без характерного для Германии произвола, поскольку, как он писал, австрийцы не столь жестоки, как немцы (он забыл, что Гитлер был австрийцем)! Он напомнил Мари Бонапарт, очевидно пытаясь успокоить себя, что Версальские и Сен-Жерменские соглашения не допустят насильственного включения Австрии {аншлюс) в состав фашистской Германии.
Складывалось впечатление, что Фрейд, описавший силу индивидуальных агрессивных влечений, не мог поверить, что подобная сила может проявиться в масштабах целой нации. Впрочем, нам не следует забывать, что Фрейду также потребовалось много времени, чтобы суметь осознать нарастающую враждебность таких своих соратников, как Юнг и Ранк. Тогда он пытался избежать признания столь горькой для себя правды, пользуясь защитным механизмом отрицания. Он сработал и на этот раз.
Фрейд, как и большинство людей на Западе, не верил, что нацистам удастся осуществить свои безумные планы. Написанное в тот период (21 марта 1933 г.) письмо Арнольду Цвейгу было печальным:
«Трудные времена меня угнетают... О себе я не имею нужды беспокоиться. Как недавно сказал мой брат-пессимист, который моложе меня на десять лет, — наши годы — наше самое большое богатство».
77-й день рождения для Фрейда ознаменовался не только депрессией, но и внезапным приступом сильного головокружения, который начался незадолго до того, как я нанес ему свой визит. В письме к Мари Бонапарт (9 мая 1933 г.) Фрейд описал и этот день, и свое состояние:
«С каким бы удовольствием я побывал с Вами на Корсике [которую правнучка Люсьена Бонапарта посещала впервые] и разделил Ваше удовольствие от великолепных пейзажей и теплого . приема...
Мой день рождения отнял у меня много сил, утопив в цветах, письмах и телеграммах. Я многих удержал от подарков, но не Вас. Ваш верблюд уже гордо занял место рядом с другими представителями «китайской серии»1... здесь, в моей комнате... Утром у меня был приступ головокружения, который едва не свалил меня. Зашедший невзначай вскоре после этого доктор Шур почти ничего не смог сделать. Он утверждал, что это головокружение вестибулярного типа, вызванное курением. С того времени я ограничился тремя сигарами, однако до сих пор не чувствую себя хорошо. Не знаю, вызвано ли это ограничением курения или чем-нибудь еще...
Оба Ваших ребенка по-прежнему в Дании? К сожалению, Дания больше не единственная страна на свете, в которой что-то прогнило».
В то время моя жена ожидала нашего первого ребенка, перенашивая его уже несколько дней. Фрейд явно неважно чувствовал себя в день моего приезда, однако встретил меня вопросом: «Пока ничего?» После того как я осмотрел его и смог успокоить относительно причин случившегося приступа, он настоял на моем незамедлительном отъезде, сказав: «Поезжайте, вы должны быть с женой». Затем он взглянул на меня и задумчиво заметил, держа мою руку: «Вы уходите от старика, который не хочет умирать, к ребенку, который не хочет рождаться на этот свет».
Меня глубоко тронула проникновенность этой простой фразы, в которой так необычно переплелись жизнь и смерть. Многими годами позже, прочитав неопубликованное письмо к Флиссу (см. главу 6), в котором Фрейд говорил о своем посещении беременной дочери старого друга, предварившем визит к умирающей матери Флисса, я по достоинству смог оценить преемственность мышления Фрейда и то, что он называл «бессмертием бессознательного». Вот почему я выбрал эти строки как «девиз» моей книги. Та лее сверхъестественная преемственность вновь проявила себя в последние дни его жизни (см. главу 27).
К ранее процитированному письму к Мари Бонапарт Фрейд добавил следующий постскриптум: «Шур стал отцом в то время, как я пишу это письмо».
В противовес письму к Биисваигеру от 1926 г. этот скромный эпизод — приветственные и прощальные слова Фрейда, с которыми он обратился ко мне, его письмо к Мари Бонапарт и постскриптум к нему — свидетельствует о неугасающем интересе Фрейда к судьбам близких ему людей и особенно о его внимании к детям. Он был способен ставить интересы других людей выше своих собственных. В этом отношении не было ровным счетом ничего поддельного или неискреннего.

Фрейд выразил свою любовь к жизни в маленьком эссе, где подошел к проблеме жизни и смерти в манере, совершенно непохожей на ту, в которой были написаны его «Мысли о времени войны и смерти». Название этого эссе, «Быстротечность», вновь показывает нам, сколь много общего всегда было между мыслями, выраженными на страницах его писем и получившими свое воплощение в научных трудах. В только что процитированном письме Фрейд использовал фрагмент из трагедии Шиллера, напоминающей нам о быстротечности человеческой жизни. Вскоре одно из встретившихся там слов оказалось в названии его работы. Написанное по просьбе Берлинского общества Гёте для памятного тома «Земля Гёте», в создание которого внесли свой вклад многие ведущие поэты и писатели Германии1, эссе Фрейда было выполнено в прекрасно соответствующем торжеству стиле и так мастерски, что уже одна эта работа дает исчерпывающее представление о писательском даровании Фрейда, отмеченном в 1930 г. премией Гёте. Фрейд описал разговор, состоявшийся «во время летней прогулки по очаровательной сельской местности» в компании «неразговорчивого друга и молодого, но уже известного поэта»2. Вокруг было действительно очень красиво, но поэт не мог наслаждаться прекрасными видами природы, ведь с приходом зимы все это великолепие должно было исчезнуть. Все, что поэту было дорого, раз от разу утрачивало для него свою ценность из-за преходящей сущности любого шедевра.
Поэта бренность прекрасного угнетала, в других она, как указывал Фрейд, вызывала протест и неприятие:
«Нет, совершенно невозможно допустить, чтобы все эти неповторимые шедевры Природы и Искусства действительно обратились в прах... Так или иначе, их великолепие должно победить время и избежать тления.
Однако такая претензия на бессмертие проистекает из наших желаний, слишком явно противоречащих реальности: то, что так угнетает и пугает нас, останется, увы, печальной действительностью. Я не вижу возможности оспаривать бренность всего земного и не считаю, будто что-либо, отличающееся особой красотой и совершенством, может по этой причине избежать общей печальной участи. Однако я могу не согласиться с пессимизмом этого поэта, поскольку прекрасное ничуть не теряет от того, что оно не вечно.
Напротив, оно лишь выигрывает! Краткость возможности получить наслаждение только увеличивает ценность этого наслаждения... Цветок, распускающийся лишь на одну ночь, не кажется нам от этого менее прекрасным. Так почему же произведения искусства или достижения разума должны терять в своем великолепии лишь постольку, поскольку они могут поражать нас лишь на какое-то время. Действительно, может наступить пора, когда картины или скульптуры, вызывающие сегодня в нас восхищение, рассыплются в прах, или же на смену нам придет другое поколение людей, не способное понять красоту творений наших поэтов и мыслителей, или даже сама жизнь на земле прекратится. Однако поскольку все то, что мы считаем прекрасным и совершенным, обретает свою ценность только лишь для пашей эмоциональной жизни, то красоте вдохновляющих нас вещей не обязательно жить дольше нас, а значит, и непременно быть независимой от течения времени».
Далее Фрейд попытался понять и объяснить, почему соображения, рассматриваемые им самим как «неоспоримые», па его компаньонов впечатления не произвели. Он предложил объяснение, которое представил в одной из своих метапсихологических статей, написанной в том же году, — «Печаль и меланхолия». Вся эта красота, думал он, вызывает «в этих двух чувствительных умах» лишь скорбь, с которой они не желают примириться. Оплакивание утраченного нами любимого человека или даже неодушевленной вещи, которая «стала частью» нас самих, — процесс тяжелый и мучительный, а порой еще и очень долгий.
Фрейд сопоставил этот маленький эпизод, случившийся летом еще до начала войны (1913 г.), с событиями 1915 г.
«[Война] уничтожила не только красоты сельских пейзажей и произведения искусства, оказавшиеся на ее пути, но поколебала и нашу гордость достижениями цивилизации, наше восхищение многими философами и художниками и наши надежды на грядущее торжество гуманизма. Она опозорила высокую беспристрастность нашей науки, обнажила наши инстинкты и выпустила на свободу всех злых духов, которых, как мы полагали, нам удалось навсегда приручить за столетия постоянных просветительских усилий благороднейших умов...
Но то... достояние, которое мы сейчас утратили, разве стало оно для нас менее ценным из-за того, что оказалось таким уязвимым и хрупким? Для многих, возможно, это и так, но я с ними категорически не согласен. Я считаю, что те, кто так думает... просто скорбят сейчас по утраченному. Однако печаль, как нам известно, сколь бы глубока она ни была, когда-нибудь непременно должна уйти. Когда скорбящий забудет о всех своих потерях, тогда... наше либидо вновь будет свободно (настолько, насколько мы еще молоды и активны) заменить утраченное равным по значению или даже еще более ценным. Следует надеяться, что то же самое случится и с потерями, вызванными войной. Когда однажды скорбь прекратится, то мы обнаружим, что наша высокая оценка достижений цивилизации ничего не потеряла оттого, что мы увидели всю их хрупкость. Мы отстроим заново все, уничтоженное войной, и, возможно, восстановленное будет куда более прочным и долговечным, чем ранее».
Эти слова свидетельствуют о том, что Фрейд к тому времени обрел чувство спокойной безмятежности и способность видеть красоту даже среди руин. Он постиг важность вечных ценностей. Фрейд сделал лишь одно замечание, указав в скобках, — «настолько, насколько мы молоды и активны». Особенное ударение в этой фразе стоит на слове «активны». Имеется в виду прежде всего психическая, творческая активность. Такая безмятежность стала результатом непрекращающейся борьбы, которую он вел с момента начала своего самоанализа. И как за всякую победу, за нее пришлось заплатить достаточную цену. Она, естественно, не могла стать незыблемой и «неоспоримой». Всякий раз за нее нужно было заново сражаться.

Затем Фрейд описал два способа отрицания смерти. С одной стороны, религия преуспела в изображении жизни после смерти как особого бытия, доступного только для самых добродетельных. С другой стороны, распространение получили представления о переселении душ, посредством которых жизнь как бы продлялась как в прошлое, так и в будущее. Учение о душе, вера в бессмертие, чувство вины и ранние моральные заповеди также восходят к реакции первобытного человека на смерть любимых и близких.
Самый главный запрет: «Ты не должен умирать» — постепенно распространился с близких людей иа все человечество в целом. В военное время в отношении врага эта заповедь действовать переставала. Убийца превращался в героя — он даже не нуждался в прохождении сложных искупительных ритуалов, которые у первобытных людей было принято проводить даже после убийства врага.
Обратив внимание на бессознательную сторону нашей духовной жизни, Фрейд вопрошал:
«Какое отношение существует в нашем бессознательном к проблеме смерти? Практически такое же, как у первобытного человека. В этом отношении, как и во многих других, оно продолжает «жить» в нашем подсознании, совсем не изменившись с тех доисторических времен. Наше бессознательное, таким образом, не верит в возможность собственной смерти; оно действует так, словно мы бессмертны... Итак, в нас не существует ни одного инстинкта, позволяющего нам верить в смерть. Возможно, здесь кроется и секрет героизма».
Далее Фрейд выразил мысль, обстоятельно развитую в гораздо более поздних его работах: страх смерти, «который преследует нас чаще, чем нам о том известно», обычно является результатом чувства вины.
Окончил это эссе Фрейд призывом:
«Терпеть жизнь остается все-таки первоочередной обязанностью любого живого существа. Иллюзии становятся бессмысленными, если усложняют нам выполнение этой задачи...
Вспомним старую поговорку: Si vis pacem, para bellum (Хочешь мира, готовься к войне).
Сейчас было бы уместно представить ее несколько иначе: Si vis vitam, para mortem. (Если хочешь продлить свою жизнь, готовься к смерти)».

Три работы Фрейда за этот период — две малоизвестные и одна крупная — представляют интерес для нашего исследования. Первая, самая короткая из когда-либо им опубликованных, появилась в 1911 г. под названием «Диана Эфесская», напоминающим название одной из поэм Гёте. Материал для нее был подобран из главы об Эфесе книги Ф. Сарто «Мертвые города Малой Азии». Она привлекла внимание Фрейда в то время, когда он особенно много читал, работая над «Тотемом и табу». Она заинтересовала его, поскольку он всегда увлекался вопросами археологии. Однако на то были еще и другие причины.
Одна из основных линий статьи сходна с главной темой статьи о Градиве — преемственность истории на протяжении столетий или даже тысячелетий; появление новых монументов на руинах или пепле старых; «бессмертие», не противоречащее научному мышлению.
В ранней античности множество храмов было возведено во имя богини Артемиды-Дианы. Эфесский храм стал центром паломничества верующих в чудесные способности, приписывавшиеся жрецам храма и самой богине. Фрейд сравнивал «деловой центр Эфеса» с современным Лурдом.
С началом эпохи христианства апостолы Иоанн — автор Апокалипсиса — и Павел обосновались в Эфесе. Существует легенда, что после распятия Христа вместе с Иоанном в Эфес отправилась и Дева Мария. В IV в. нашей эры там появилась базилика Святой Марии. Фрейд отмечал:
«Теперь город вновь со своей великой богиней. Не считая ее имени, мало что изменилось».
Если маленькая статья о Диане Эфесской представляет собой нечто вроде грезы наяву, изложенной на бумаге, следующая работа Фрейда, подлежащая здесь обсуждению, — нечто совершенно иное. Она отражает столь решительный отход от научно-психологической точки зрения в отношении к проблеме смерти, что я рассмотрю ее подробнее.

Вдобавок у Фрейда и Йенсена имела место известная общность лейтмотивов. Фрейд также сопоставлял развитие индивидуума с развитием всего рода человеческого. Мотив победы жизни и любви над силами разрушения и безумия очень характерен и для работ Фрейда. Наконец, оба автора обращались к мотиву призраков. Йенсен называл Зою, появившуюся среди руин Помпеи словно призрак Градивы, воскресшей.
«Когда они достигли Геркулесовых врат... Норберт Ханольд помедлил и попросил ее пойти впереди него. Она поняла его. «Слегка придерживая левой рукой свое платье, Зоя Бертганг, Гра-дива воскресшая, прошла мимо него словно в том сне, в лучах солнца легко перейдя по каменной дороге на ту сторону улицы»2.
Это вызывает воспоминания о сне «поп vixit», лейтмотивом которого были «призраки» и выживание, и ассоциациях Фрейда к нему, включая рождение дочери Флисса, появившейся на свет за несколько недель до этого сновидения. Как мы знаем, новорожденную назвали Полиной, так же как и сестру Флисса, умершую после непродолжительной болезни еще в раннем детстве. Маленькая Полина была таким образом тоже воскресшей. Согласно «Заметкам Венского психоаналитического общества», при обсуждении этой и прочих работ Йенсена Фрейд подчеркнул вероятность того, что в свои детские годы писатель испытывал дружескую привязанность к какой-то маленькой девочке. Согласно Джонсу, в письме к Фрейду Йенсен подтвердил эту догадку, рассказав, что подруга его детства умерла от туберкулеза, едва дожив до восемнадцати. А через много лет он полюбил другую девушку, которая напомнила ему его «первую любовь».
В своем эссе Фрейд сообщил, что однажды к нему на консультацию пришла девушка, которая оказалась так сильно похожа на другую его пациентку, к тому времени уже умершую, что в первый миг, несмотря на все свои усилия, он не смог сразу отделаться от единственной мысли, крутившейся тогда у него в голове: «Неужели такое все же возможно и умершие действительно возвращаются?!» Молодая женщина оказалась сестрой покойной. Еще одна «воскресшая», да еще вдобавок и сестра!
В этой работе Фрейд подошел к проблеме смерти и бессмертия скорее в поэтической манере, чем в научной. Бессмертие здесь виделось в образе Зои, жизни, восстающей из пепла. Это эволюционное бессмертие, смысл которого может быть отражен исключительно принципом преемственности, безо всякого намека на мистическое или религиозное толкование.

Фрейд окончил переписку этого года и столетия стихотворением — единственным встреченным в письмах к Флиссу и, насколько мне известно, одним из весьма немногих им написанных. Оно появилось в честь рождения второго сына Флисса, явившегося в мир на пороге нового столетия. Стихотворение славит гипотезы Флисса о зачатии и возможности влияния на пол будущего ребенка. Ее содержание вызывает воспоминания о том, каким образом Фрейд в свое время откликнулся на идею Флисса о существовании мистической связи между заболеванием матери и зачатием у дочери. Возможно, что Фрейд писал это стихотворение с определенной долей иронии и возвышенные строки скрывают насмешку и скептицизм. Однако, вчитываясь в его строфы, мы можем обнаружить признаки того настроения, которое было характерно для сна Фрейда о препарировании собственного таза, ассоциации к которому вели к меланхолическим мыслям о смерти и надежде, что его дети смогут добыть для него своего рода бессмертие, завершив дело, которое он лишь начал. В стихах Фрейд выразил ту же надежду по отношению к Флиссу и его новорожденному сыну.
Не странно ли, что на пороге нового столетия такой человек, как Фрейд, мог позволить себе подобные «сны наяву» и что он выразил их по отношению к Флиссу в стихотворении, которое в то же время отразило и его сложные конфликты, тогда как дружбе между ними вскоре было суждено прерваться навсегда?
Новые идеи и планы зарождались тогда в голове Фрейда. Однако их развитие имело столь же неравномерный характер, который был свойствен и его более ранним задумкам. Фрейд хорошо понимал, что близок к решению новых загадок. Однако он не мог ускорить ход событий, а поэтому вынужден был ждать новой информации как от своего главного пациента — самого себя, так и от других своих пациентов, число которых в тот момент было весьма невелико. В этих обстоятельствах Фрейд медлил с написанием новых писем — ведь он решил больше не жаловаться. Как бы то ни было, 1 февраля 1900 г. он отправил Флиссу письмо, частично опубликованное потом Эрнстом Джонсом, назвавшим его «полусерьезным, но крайне любопытным самоопи-саиием». Впрочем, не думаю, чтобы это письмо можно было назвать «полусерьезным».

Фрейд указывал на крайнюю сложность задачи по восстановлению всех ассоциаций к столь комплексному и сгущенному явному содержанию сна. При обсуждении этого сновидения в качестве примера «интеллектуальной активности в снах» основной поток его ассоциаций был направлен на объяснение отсутствия ужаса у который можно было бы ожидать с учетом специфики явного содержания сна, и аффекта смятения, с которым он пробудился от сна.
Ассоциации к словам «довольно странное» привели к воспоминанию о недавно состоявшемся разговоре о двух странных книгах X. Райдера Хаггарда, «полных скрытого смысла». Там говорилось о «вечной женственности»1, «бессмертии наших чувств»: это романы «Она» и «Сердце мира». Разговор также коснулся и собственной работы Фрейда, отразив предвосхищение им ее грядущей судьбы. Его гостья спросила:
«У тебя еще ничего не сделано?» — «Нет, мои бессмертные работы еще не написаны». — «Ну и когда же можно ожидать от тебя так называемого исчерпывающего объяснения, которое, как ты обещал, понять сможем даже мы?» — спросила она с долей сарказма в голосе. Тут я понял, что ее устами говорит кто-то другой, и промолчал. Я задумался над тем, чего мне стоило предложить к опубликованию мою книгу о снах, — в ней мне придется раскрыть слишком много сведений личного характера.
Все лучшие твои познанья Мальчишкам ты не можешь передать!2
...Ив том и в другом произведении главным персонажем является женщина; и в том и другом речь шла об опасных маршрутах. Один был описан в романе «Она» как ведущий в те места, куда еще не ступала йога человека. Замеченная мною во сне усталость в ногах напоминала о тяжести минувшего дня. Это чувство, видимо, соответствовало моему состоянию подавленности и неуверенности: «Сколь долго мои ноги смогут еще носить меня?» Путешествие в романе «Она» окончилось гибелью в мистическом огне героини, так и не сумевшей добыть бессмертие ни для себя, ни для других. Страх такого рода можно безошибочно определить в мыслях моего сна. «Деревянный дом», без сомнения, был также гробом, могилой. Однако в изображении этой самой неприятной мысли механизмы снотворчества сработали особенно умело. Однажды мне довелось побывать в раскопанной этрусской могиле близ Орвето. Это была тесная яма с двумя каменными лавками вдоль стенок, на которых лежали скелеты двух взрослых. Деревянный дом из сна внутри выглядел точно так же, с той лишь разницей, что лавки там были деревянные. В сновидении словно говорилось: «Если уж мне суждено остаться в могиле, то пусть она будет этрусской». А благодаря такой перестановке мрачные ожидания оказались трансформированы в желанные. К сожалению... сон может обратить в свою противоположность только лишь идею, сопутствующую аффекту, но не сам аффект. Соответственно этому я проснулся в «смятении» даже после появления мысли о том, что, возможно, дети смогут достичь того, что не смогли их отцы, — явный намек на тот странный роман, где личность сохраняла свою идентичность на протяжении более двух тысяч лет».

Несколькими днями позже, в конце сентября, Фрейд и Флисс повстречались в Берлине. Последовавшие за этой встречей недели позволили Фрейду совершить настоящий «прорыв» в самоанализе. Написанные в октябре 1897 г. три письма, по существу, содержат многие основополагающие психоаналитические открытия.
Во время этого «конгресса» Фрейд не мог только говорить; ему приходилось и слушать. Однако становилось все более очевидным, что Фрейд уже не мог следовать за полетом новых фантазий Флисса. В появившемся сразу по его возвращении первом письме он выразил почтительную неосведомленность:
«Одна из выгод от моего визита к тебе заключается в том, что моя общая осведомленность текущим обликом твоей работы полнилась теперь рядом подробностей. Однако тебе не следует ожидать от меня исчерпывающих замечаний. Там, где я их тебе представлю, я надеюсь, что, ознакомившись с большей их частью, ты непременно примешь во внимание мою ограниченность в такого рода вопросах, выходящих за пределы моей компетентности...»
Мог ли Флисс принять эти слова беспристрастно, да еще при том, что в этом же письме Фрейд рассказал ему и о реконструкции, непосредственно затрагивавшей «невротическую сторону» отношения к нему самому? Следующий параграф отражает сомнения Фрейда гораздо более явно:
«Я по-прежнему благодарен тебе за малейшие проявления твоего бескорыстия; например, за замечания о связи между заражением и зачатием у матери и дочери. Они представляются мне крайне важными, поскольку это может быть объяснено лишь бессмертием зародышевой плазмы1, а не как-либо феиотипически. Потом мне пришло в голову, что, возможно, это все же не обязательно. Если инфекция у матери возникает в периоды, согласно формуле а. 28 + Ь. 23, а зачатие дочери также определяется этим уравнением, то тогда различия между ними вновь должны выражаться аналогичной формулой и нет необходимости в существовании какой-то особой связи между заражением и зачатием. Насколько абсурдна такая мысль, судить не берусь. Для этого мне придется узнать о твоей «периодической диспозиции» [по-видимому, термин Флисса. — М. Ш.]».