Жизнь Зигмунда Фрейда

Затянувшееся расставание

admin — Thu, 08 Jul 2010 13:19:43 +0000

Затянувшееся расставание привело в скандальному окончательному разрыву в 1904 г.. когда Флисс обвинил Фрейда в недостаточном признании его приоритета в вопросах бисексуальности и в том, что он не уделил должного внимания сохранению «секрета» теорий Флисса. Попросту говоря, Флисс обвинил Фрейда в плагиате1.
В период своей жизни, описанный в последних пяти главах, Фрейд вступил не только счастливым супругом, но человеком еще не встретившим свою настоящую судьбу. Его гений еще не проявил себя з полной мере. Этому мешали серьезные конфликты. Следуя избранным путем, Фрейд не смог бы достичь своей цели, не усилив их до опасного уровня. Болезнь, гонения, предрассудки, постоянная угроза нищеты, одиночество умножали его мучения. Ему пришлось научиться справляться с тягостными сомнениями, депрессией, мыслями о смерти и о возможных неудачах. Однако в этом же десятилетии Фрейд основал новую пауку, начав вторую научную революцию века. Новый метод лечения неврозов перерос в дерзкую попытку выйти на уровень нормальной психологии. Он открыл нашему пониманию мир «бессознательного», разгадал загадки снов. Кульминацией этой работы стало написание им «Толкования сновидений».
Самоанализ Фрейда, его беспрецедентное достижение, выступил в качестве особенно важного исследовательского средства. Помимо этого, он позволил ему выдержать все тяготы этого бурного периода, преодолеть большей частью все проявления его соб ствеиных проблем: страх путешествий, приступы страха смерти, связанные с ожиданием преждевременного конца, сомнения в возможности отыскать когда-либо ответы на множество вопросов и, наконец, постоянно повторявшиеся приступы довольно сильной депрессии.
Самоанализ также помог Фрейду преодолеть и кризис в его отношениях с Флиссом. Фрейд вышел из него более сильным и духовно обогатившимся человеком. Повзрослев и став смелее, теперь он был готов двигаться вперед, рассчитывая лишь на собственные силы.

Склонность Фрейда к значительным спадам в работе

admin — Tue, 08 Jun 2010 13:19:56 +0000

Склонность Фрейда к значительным спадам в работе после периодов интенсивных творческих усилий или публикации очередного важного труда прослеживалась на протяжении всей его жизни. Но она проявлялась все реже и раз от разу становилась все слабее. Такие перепады настроения не слишком выделяли его среди многих других творческих натур. Устойчивее и долговечнее других оказался предрассудок относительно «предопределенности срока жизни», от которого Фрейд так и не избавился до конца. Непосредственно после неожиданного выпада Флисса в 1904 г. этот предрассудок обрел навязчивый характер. Впрочем, как в то время, так и в дальнейшем Фрейд сохранял способность рассматривать этот свой изъян как явление невротического порядка и подвергал его успешному анализу.
Итак, Фрейд стал гораздо мудрее и уравновешеннее, значительно лучше подготовившись к встрече с тем, что могло ожидать его в будущем. Тем не менее он чувствовал, что сильно постарел за годы этой борьбы. Во многих письмах к Флиссу об этом говорится не раз. (Фотографии этого периода не вполне подтверждают эти слова; он не показался мне выглядящим старше своих лет и когда я впервые увидел его в конце 1915 г.) Джонс и другие исследователи считают частые упоминания Фрейда о старении, появлявшиеся как в «период Флисса», так и в последовавшие десятилетия, явлением, тесно связанным с его навязчивым предрассудком, то есть признаком неразрешенного невротического конфликта. Однако, изучая его письмо к Флиссу от 7 мая 1900 г., где он говорил о себе как о «старом и измученном еврее», прихрамывающем после столкновения с ангелом, а также его «прощальное» письмо от 9 июня 1901 г., где он упомянул о том, сколь неприятны нытики, следует прийти к такому выводу. Хотя Фрейд и научился воздерживаться от жалоб, тем не менее он не мог не обращать внимания на то, сколь тяжело ему давалось каждое очередное творческое усилие и как много сил оно отнимало. Следовательно, он прекрасно понимал цепу своих открытий. Однако свою «борьбу с ангелОхМ» Фрейд так и не прекратил.

Статья Фрейда «Мотив трех шкатулок», а именно тема мойр

admin — Sat, 08 May 2010 14:16:38 +0000

В этой связи мы можем вспомнить статью Фрейда «Мотив трех шкатулок», а именно тему мойр, «неумолимо» присматривающих за «строгим порядком вещей в природе». Фрейд утверждал в то время, что люди только тогда начинают понимать всю серьезность естественных законов, когда им приходится убедиться в ней на собственном опыте, и что они пытаются превозмочь смерть, постигая ее разумом.
Следовательно, как ни парадоксально это звучит, именно формулирование влечения к смерти помогло Фрейду не только закалить свою волю перед лицом грядущей суровой и долгой борьбы с раком, по и помочь ему поверить в превосходство «Я», разума — единственной силы, которую он мог бы противопоставить судьбе2. Так был открыт путь к созданию «Будущего одной иллюзии» и формулированию «научного мировоззрения». 6 апреля 1922 г. Фрейд писал Пфистеру:
«Совершенная объективность требуется человеку, который пережил даже еще меньше радостен, чем Вы; Вы настаиваете на существовании в этом определенной назидательности. Несомненно, только в таком солидном возрасте можно обратиться к непреклонной вечной паре Разум-Судьба».
Такое «обращение» может быть только мучительным и постепенным процессом. Мы можем, таким образом, перефразировать высказывание Фрейда от 1913 г., уточнив, что, постигая смерть разумом, человек может надеяться победить не саму смерть, но свой страх перед ней.

«Жуткое»

admin — Thu, 08 Apr 2010 14:17:26 +0000

В своих письмах Фрейд упоминал, что написал эссе «Жуткое» еще перед началом работы над «По ту сторону принципа удовольствия». Идея о «навязчивом повторении» как о силе достаточно мощной, чтобы победить принцип удовольствия, впервые была представлена именно здесь. В содержании этого эссе есть некоторые особенные моменты, которые могли повлиять на фрейдовскую концепцию влечения к смерти и навязчивого повторения1.
Слово «демонический», которое Фрейд использовал, приводя примеры, иллюстрировавшие его формулировки, появилось уже в начале этой статьи, заняв в ней центральное место. В языковедческом разделе своей работы Фрейд отмечал, что при переводе с немецкого на английский наиболее подходящим аналогом немецкого слова «unheimlich» здесь следует считать английское «uncanny» (жуткий). При этом слово «жуткий» в семитских языках имеет и еще одно значение — «демонический».
Фрейд назвал свою работу «эстетическим» исследованием, имея в виду эстетику не как учение о прекрасном, а как учение о наших чувствах, одним из которых и является чувство ужасного. В качестве отправной точки своего повествования он взял различные литературные произведения (в «По ту сторону принципа удовольствия» он обращался к этим произведениям только для дополнительного подкрепления своих теорий). Э.Т.А. Гофман — известный мастер рассказов о фантастическом и сверхъестественном. Фрейд выбрал его новеллу «Песочный человек» как пример жуткого. Он указал, что чувство жути вызывается у читателя особым художественным приемом, заставляющим его какое-то время сомневаться, заслуживает ли все «происходящее» доверия или же это просто сказки. Затем Фрейд разобрал чувство жуткого в нескольких мотивах этого произведения.
Он обратился к таинственной истории, в которой ранние детские (прикрывающие) воспоминания ее главного героя переплетаются со сценами, ставшими продуктом фантазий или искаженного восприятия, в том числе и с явными угрозами кастрации, смещенными на угрозы лишения глаз и рук, и в конечном итоге самой жизни.
Еще один мотив связан с расщеплением «образа отца». В результате одна «часть» этого образа наделяется положительными качествами (этец-защитник). Вторая предстает как злобная, кошмарная, угрожающая кастрацией и препятствующая любви главного героя новеллы фигура «песочного человека», который и становится, в конце концов, виновником его смерти. Сверх того — и Фрейд это не подчеркнул, — «песочный человек» не только приносит смерть, но и олицетворяет собой «демоническую» силу смерти, побуждающую свою жертву к самоуничтожению, что и произошло вскоре после того, как главный герой едва не убил свою возлюбленную. Так смерть — Танатос — разрушает и убивает любовь.
Далее Фрейд представил прочие элементы жуткого в творчестве Гофмана, в частности в книге «Эликсир Сатаны» [Die Elixiere des Teufels]. Из этой «дьявольской» истории он выделил такие мотивы, которые, как страх кастрации в «Песочном человеке», также могут быть связаны с детскими впечатлениями. Фрейд говорил:
«Все эти мотивы имеют отношение к феномену «двойников» <...> Так, мы можем наблюдать персонажей, которые из-за практически одинаковой внешности могут считаться идентичными. Это тождество подчеркивается тем, что те или иные душевные процессы переходят от одного такого лица к другому — мы бы назвали это телепатией1, — так что один начинает обладать всеми знаниями, чувствами и переживаниями другого. Или... субъект идентифицирует себя с другим лицом, в результате чего начинает сомневаться в том, кто он, или подставляет на свое место чужое «Я». Иными словами, в сфере «Я» наблюдается двоение, деление и перестановка. И наконец, имеет место постоянное возвращение одного и того же, повторение черт внешности, характеров, судеб, преступных деяний, даже имей па протяжении нескольких поколений, следующих друг за другом» [курсив добавлен. — М. Ш.].
В «По ту сторону принципа удовольствия» при обсуждении «невроза судьбы» Фрейд использовал ту же самую фразу, которая здесь выделена курсивом. Похоже, что она, как утверждал Стрейчи, была взята из книги Ницше «Так говорил Заратустра». Затем Фрейд обсудил феномен двойников, опираясь на одноименное исследование Отто Ранка «Двойник» (1914). Этот феномен берет начало от первых наблюдений человека за своими зеркальными отражениями и тенью, исходит от веры в духа-хранителя и в существование души, обнаруживается в страхе смерти. Двойник, вначале служивший гарантом бессмертия, что, к примеру, побуждало египтян увековечивать изображения усопшего, затем часто стал выступать в роли зловещего предвестника смерти. Так двойник превратился «в пугало, подобно тому, как боги после низвержения старой религии превратились в демонов».
Предполагая появление вопроса о том, почему же постоянное возвращение одного и того же следует рассматривать как источник ужаса, Фрейд предложил рассмотреть два дополнительных примера, описывающие случаи, когда человек терялся в тумане или темпом лесу и блуждал по кругу, приходя снова и снова на одно и то же место.
«По моим наблюдениям, такое повторение несомненно... вызывает чувство жути, которое, сверх того, напоминает нам чувство беспомощности в некоторых сновидениях. Однажды жарким летним днем я блуждал по незнакомым мне улицам одного маленького итальянского городка и вдруг очутился в квартале, в характере которого мне недолго пришлось сомневаться. Здесь можно было видеть одних лишь размалеванных женщин у окон маленьких домишек. Я поспешил покинуть эту узкую улочку, свернув у ближайшего поворота. Но после того как я бесцельно прослонялся еще какое-то время, я вдруг обнаружил, что снова оказался на той же улице, где на сей раз стал привлекать к себе внимание. Мое поспешное отступление имело следствием лишь то, что, пройдя каким-то новым окольным путем, я вновь попал туда же. Тут меня охватило такое чувство, которое я могу назвать бесконечным ужасом, и как же я обрадовался, когда, отказавшись от дальнейших попыток выбраться оттуда, я вскоре нашел площадь, через которую незадолго до того проходил».
Второй пример был приведен без указания иа личный опыт Фрейда. Он уже знаком нам по обсуждению его поездки в Грецию из письма к Юнгу от 16 апреля 1909 г. Фрейд писал:
«И в переживаниях другого порядка мы также без труда признаем, что именно момент непреднамеренного повторения делает пугающим то, что в иных обстоятельствах показалось бы совершенно безобидным, и навязывает нам мысль о роковой неизбежности там, где в другой ситуации мы бы сказали лишь о каком-то «случае». Так, например, мы определенно не придаем никакого значения, если за сданную в гардероб одежду получаем номерок с тем или иным числом — скажем, 62 — или если обнаруживаем, что паша каюта па корабле значится под тем же номером. Но впечатление это меняется, когда два таких события сближаются во времени, так что число 62 встречается нам несколько раз в день. Если мы после этого и вовсе начинаем замечать, что решительно все, на чем проставлены какие-то цифры — адреса, гостиничные номера, железнодорожные вагоны и т. п., — вновь и вновь показывает нам то же самое число, хотя бы в качестве составной части, то уже находим это «зловещим». Тот, кто уязвим для соблазнов суеверия, обнаружит в себе склонность приписать этому упрямому возвращению одного и того же числа какое-то тайное значение — усмотреть в этом, возможно, указание па отмеренный ему срок жизни».
Смысл этого примера очевиден. Не прошло и года после преодоления 62-летнего «судьбоносного рубежа», как Фрейд сел за написание этой работы.
В следующем абзаце Фрейд прямо связал эти эпизоды и их истоки с ключевыми формулировками «По гу сторону принципа удовольствия», сообщив:
«О том, каким образом навязчивое возвращение выводится из душевной жизни ребенка, я могу здесь лишь намекнуть и должен отослать читателя к детальному изложению этого вопроса в готовой к изданию работе [«По ту сторону принципа удовольствия»]. А именно в душевном бессознательном дает распознать себя господство исходящего от инстинктивных импульсов навязчивого повторения, которое, возможно, зависит от сокровеннейшей природы самих инстинктов и является достаточно сильным, чтобы поставить себя над принципом удовольствия, наделяет известные стороны душевной жизни демоническим характером. Оно очень отчетливо проявляется в стремлениях маленького ребенка и господствует над отрезком пути, проходимого психоанализом невротика. Эти рассуждения подготовили нас к тому, что жутким будет ощущаться все то, что может напомнить нам об этом навязчивом повторении».
Однако чувство ужаса от бесконечного повторения чего-либо было знакомо Фрейду не только по произведениям Гофмана. Нам известно по крайней мере о двух случаях, когда он встречал своих «двойников». Джонс упоминал, как во время поездки в Неаполь Фрейд увидел в поезде человека, который показался ему невероятно похожим на него самого, и спросил своего брата Александра: «Означает ли это «увидеть Неаполь и умереть»?».
Письмо, посланное Артуру Шницлеру1, известному австрийскому писателю и драматургу, по случаю его 60-летия, еще более важно в этом контексте как по причине его содержания, так и на основании того, что оно было написано 14 мая 1922 г.2 Фрейд писал:
«Я хочу сделать одно признание, которое попросил бы Вас сохранить в секрете, не рассказывая о нем ни друзьям, ни посторонним. Все эти годы меня мучил вопрос, почему я никогда не пытался завязать знакомство с Вами и не предпринимал попыток с Вами пообщаться (принимая во внимание то, что, возможно, Вы и сами бы не приветствовали эти попытки).
Ответ на него затрагивает самое сокровенное. Я полагаю, что подобное поведение с моей стороны было вызвано опасением повстречать моего двойника. Это совсем не означает, что я склонен легко отождествлять себя с другими людьми, или то, что я упустил из виду тот факт, что Ваш выдающийся талант не позволяет мне надеяться на возможность сравнивать себя с Вами. Но всякий раз, когда я погружаюсь в мир Ваших прекрасных творений, я неизменно нахожу в их основе нечто чрезвычайно близкое мне самому. Ваш детерминизм и скептицизм, который люди считают пессимизмом, Ваша увлеченность сферой бессознательного и значением инстинктивных влечений в человеческой жизни, Ваш анализ культурных традиций нашего общества, Ваша сосредоточенность на таких противоположностях нашей жизни, как любовь и смерть, — все это создало у меня жуткое [курсив мой. — М. Ш. ] впечатление крайнего сходства. (В маленькой книге, озаглавленной «По ту сторону принципа удовольствия», опубликованной в 1920 г., я пытался представить Эрос и влечение к смерти в виде двух главнейших сил, взаимодействие которых определяет все загадки нашего бытия.)».
Здесь мы видим прямую связь между собственными ощущениями Фрейда от встречи со своим «двойником» и двумя эссе: «Жуткое» и «По ту сторону принципа удовольствия».
В предыдущем абзаце этого письма Фрейд писал еще об одном источнике чувства жути — элементе «всемогущества мыслей»1.
«Если бы у меня еще оставались хоть какие-то остатки веры во «всемогущество мыслей», то я бы не колебался, отправляя Вам сегодня самые теплые и самые сердечные пожелания. Столь же своеобразно и, пожалуй, глупо я поздравил в свое время бесчисленное множество Ваших знакомых, которые почтили Вас в этот радостный день 15 мая».

Примеры из анализа пациентов, страдавших от невроза навязчивости

admin — Mon, 08 Mar 2010 14:18:00 +0000

В эссе «Жуткое» Фрейд ссылался на примеры из анализа пациентов, страдавших от невроза навязчивости (прежде всего, он воспользовался материалами случая человека-крысы). Общим знаменателем всех этих примеров являлось то, что они отражали «возвращение вытесненного»; страшное есть нечто такое, что «должно было оставаться потаенным, но вышло на поверхность» (1919). Согласно Фрейду, наиболее пугающим людям представляется все, связанное со смертью и мертвецами.
«Собственно, мы могли бы начать свое исследование именно с этого, может быть, самого сильного примера жути. Но мы не сделали этого, потому что зловещее здесь слишком близко к исключительно ужасающему... Однако едва ли в какой-то иной области наши мысли и чувства с первобытных времен изменились настолько же мало, а старое, прикрытое лишь тонким покровом, осталось в столь же хорошей сохранности, как в нашем отношении к смерти. Хорошее объяснение этому дают следующие два момента: сила наших изначальных эмоциональных реакций и неопределенность нашего научного знания. Наша биология еще не смогла решить, является ли смерть неизбежной судьбой всякого живого существа или всего лишь часто повторяющимся, но необязательным случаем. Хотя положение «все люди смертны» фигурирует во всех учебниках как образец всеобщего утверждения, оно не может убедить ни одного человека. В нашем бессознательном сейчас, как и в древности, так же мало места для представления о собственной конечности. Религии все еще продолжают, признавая факт неизбежной смерти, оспаривать его значение и провозглашают существование жизни и после нашей гибели... Объявления, расклеенные на тумбах в наших больших городах, приглашают нас на лекции, которые обещают научить нас, как вступить в общение с душами умерших; и... немало... лучших умов среди ученых, особенно к концу своей жизни, высказывали суждение, что возможности для подобного общения существуют. Поскольку почти все мы в этом пункте мыслим как дикари, не следует удивляться и тому, что в нас так силен первобытный страх перед мертвыми, готовый вырваться наружу, как только ему предоставят такую возможность... Что касается неизменности установки по отношению к смерти, мы бы могли... задаться вопросом о том, что сталось с вытеснением, этим необходимым условием, требующимся для того, чтобы первобытное могло возвратиться как нечто страшное. Но ведь оно и остается. Люди, считающие себя образованными, уже не верят в то, что можно увидеть души умерших; и их эмоциональное отношение к смерти, изначально в высшей степени двойственное, теперь перешло в отношение обязательной глубокой почтительности».
Между тем в начале этого эссе Фрейд утверждал:
«Автору этой новой попытки приходится признать свою особенную черствость в данном вопросе — именно там, где уместнее была бы большая чуткость. Давно уже не переживал и не узнавал он ничего такого, что внушило бы ему впечатление жути: ему приходится сперва погрузиться в это чувство, чтобы пробудить в себе его».

Бессознательные желания смерти

admin — Mon, 08 Feb 2010 14:18:47 +0000

В свете сопутствующих примеров подобное утверждение указывает на то, что это исследование также являлось частью непрекращавшейся борьбы Фрейда за обретение превосходства над пугающими явлениями, особенно теми, которые были связаны с проблемой смерти.
Мы видели в эссе «Жуткое», как Фрейд соотносил предрассудок о своей смерти, которую он ждал в возрасте 62 лет, с принуждением к повторению и возникающим в результате «демоническим» эффектом. Ранее обсуждая этот симптом, как он был представлен в письме Фрейда к Юнгу от 16 апреля 1909 г., я показал, в какой мере этот навязчивый предрассудок представлял собой комплексное компромиссное образование. Он был связан с крайне двойственным отношением Фрейда к Флиссу. Такое отношение он представил в «По ту сторону принципа удовольствия», когда говорил о явлении перенесения. Также он был связан со сновидениями об инъекции Ирме и «поп vixit» и стоявшими за ними впечатлениями дня, проясненными благодаря материалам переписки с Флис-сом. Те, в свою очередь, восходили к его детским конфликтам, обусловленным смертью младшего брата Юлиуса. Я показывал, что Фрейд сам связывал свои конфликты, сопряженные с именем Флисса, с детскими переживаниями в своем анализе мюнхенского обморока, произошедшего с ним в 1912 г.
Однако имеются и другие факты, относящиеся к детскому соперничеству Фрейда. В 1917 г. Фрейд написал статью «Детские воспоминания из «Поэзии и правды» (название автобиографии Гёте), где истолковал воспоминания Гёте о раннем детстве, в частности «озорную выходку, когда тот переколотил солидную часть семейного сервиза», как прикрывающее воспоминание о детском соперничестве Гёте. Фрейд никогда не говорил о какой бы то ни было автобиографической значимости этой статьи. Однако наличие здесь такого аспекта сомнений не вызывает, и я уверен, что Фрейд полностью это сознавал.
Гёте родился 28 августа 1749 г., его сестра Корнелия — примерно через пятнадцать месяцев (приблизительно такая же разница была между Фрейдом и Юлиусом). Следующие четверо детей в семье Гёте умерли в детстве. Брат Гёте родился, когда ему было три года, а умер, когда Гёте исполнилось девять с половиной лет. Из биографических сведений, предоставленных Бетти-ной Брентаио, Фрейд ссылался на тот факт, что Гёте «не проливал слез из-за смерти своего младшего брата». В статье Фрейда мы находим следующий фрагмент:
«Самая старшая из младших сестер Гёте, Корнелия Фредерика Кристиана, родилась 7 декабря 1750 г., когда ему было 15 месяцев. Такая несущественная разница в возрасте практически исключает возможность того, что она могла стать для него объектом ревности. Известно, что дети никогда не проявляют особой ревности к тем братьям и сестрам, с существованием которых они, по пробуждении страстей, сталкиваются уже как со свершившимся фактом, а направляют свою враждебность на «новичков». Значит, конфликт ревности отсутствовал и в случае с Гёте, который был слишком мал к моменту рождения Корнелии».
Фрейд был старшим ребенком в семье, родившимся от третьей жены отца, Амалии. Следом родился Юлиус, умерший в возрасте восьми месяцев, потом Анна, родившаяся 31 декабря 1858 г., когда Фрейду было около двух лет и восьми месяцев. Беременность матери и события, относящиеся ко времени рождения Анны, оказались в центре внимание его наиболее искусной реконструкции времен самоанализа, о которой мы узнали из его переписки с Флиссом, «Толкования сновидений» и «Психопатологии обыденной жизни». Как и Гёте, Фрейд проявил к «новичкам» величайшую враждебность. Анна так и осталась самой нелюбимой из сестер Фрейда1.
Таким образом, вполне вероятно, что воспоминания Фрейда о ревности в отношении Юлиуса и чувстве вины, которые он испытывал в связи с его смертью, представляют собой обратное смещение его ревности к Анне. Такое смещение могло быть усилено его конфликтами с Флиссом, который родился 24 октября 1858 г., то есть примерно на два месяца раньше Анны.
Если не считать Юлиуса, то Фрейд, как и Гёте, был седьмым ребенком в семье. Автобиографический аспект статьи Фрейда о Гёте становится еще более очевиден из следующего отрывка:
«Я, однако, уже где-то говорил, что если ребенок, вне сомнения, любимец своей матери, то он на всю жизнь сохраняет о себе высокое мнение и уверенность в успехе, которая нередко влечет за собой и успех в жизни. Гёте также имел основания выделить эту мысль в своей автобиографии: «Мои силы имеют источник в отношении ко мне моей матери».
Это утверждение, несомненно, относится в той же степени и к самому Фрейду.
Из письма к Юнгу нам известно, что навязчивое суеверие Фрейда особенно обострилось в период резких нападок на него со стороны Флисса, обвинявшего его в неосмотрительности и плагиате. Обвинение в неосмотрительности фигурировало и в сновидении об инъекции Ирме, равно как и во сне «поп vixit», и имело основания в детском «наговаривании» Фрейдом на своего племянника. Это же письмо к Юнгу также содержало первые намеки на грядущий разрыв отношений с ним. В последующие годы это суеверие обострялось только в пору вхождения в «критические» периоды или, как то было во время войны, под влиянием тяжелого стресса.

Используя фрейдовский способ объяснения навязчивых суеверий

admin — Fri, 08 Jan 2010 14:19:06 +0000

Используя фрейдовский способ объяснения навязчивых суеверий, я указывал, что за суеверием Фрейда стояло желание смерти, проистекавшее из агрессии, направленной на самого себя. Его суеверие означало, что поскольку он как бы хотел смерти Флис-су, Фляйшлю, своему отцу, брату Юлиусу, сестре Анне и прочим, кого он якобы ненавидел, то должен умереть сам. Выражаясь иначе, он желал смерти не всем этим людям, а самому себе. В этой связи можно вспомнить слова, которые, согласно воспоминаниям Джонса, Фрейд произнес, очнувшись от своего обморока, который произошел в 1912 г.: «Как, должно быть, сладко быть мертвым». Многие из нас, ощущая временами отчаяние или крайнюю душевную усталость, страдание или горе, осознанно или неосознанно желали знать, когда же всему этому наступит конец. В годы войны, когда сыновья Фрейда подвергались смертельной опасности на фронте или позже, когда умирал его молодой друг фон Фройнд, он порой давал волю своему пессимизму, выливавшемуся на страницы его писем. Возможно, тогда Фрейд задавался вопросом: «Как долго еще я должен нести этот крест?» Это были временные моменты. Уже в следующем письме психическая гибкость Фрейда, его желание жить вновь напоминали о себе. Этой способности хватило еще на двадцать лет, шестнадцать из которых были отмечены тяжелыми страданиями и невзгодами.
Почему бы тогда не считать, что стоявшее за суеверием Фрейда неоднократное желание смерти совпадало с его желанием «сладкого покоя» и что он должен был воспринимать такое желание смерти как «демоническое»? Фрейд полагал, что «желания» могут быть связаны с инстинктивными влечениями. Не логично ли было бы тогда попытаться проследить связь желания смерти с неким инстинктивным влечением, которое оказывается сильнее прочих? Разве не столь же «логично» при известных обстоятельствах взамен утверждения, что «смерть есть нечто демоническое, пугающее», подставить теорию о существовании некоего влечения к смерти, стремящегося вернуть живое в состояние небытия? И не «логично»1 ли было бы противопоставить этой «демонической» силе Эрос, как это сделал Фрейд в «По ту сторону принципа удовольствия», или Разум, как он считал позднее. Другими словами, использовать для этого силы, с помощью которых мы могли бы попытаться ослабить «иррациональную» силу «Оно»?
Формулировки Фрейда, относящиеся к влечению к смерти и навязчивому повторению, были отчасти вызваны его неизменным стремлением «проработать» свои навязчивые суеверия и совладать с проблемой смерти, рассматривая ее как проблему научную. Если дело обстоит именно так, тогда мы вполне можем понять порок рассуждений Фрейда, заставивший его прийти к этой своей концепции. «Логика» бессознательных конфликтов вполне может найти свое выражение в произведении искусства, что очевидно из многих отрывков «По ту сторону удовольствия», однако она несовместима с «взвешенной» логикой научного исследования.

Постскриптум

admin — Tue, 08 Dec 2009 14:19:21 +0000

С окончанием «По ту сторону принципа удовольствия» летом 1920 г. Фрейд смог направить свое внимание на другие проблемы. Тогда же он закончил набросок «Психологии масс и анализа человеческого я», второй главной работой того периода.
В мае 1921 г. Фрейду должно было исполниться 65 лет. К этому празднованию тоже приходилось готовиться. В марте 1921 г. Фрейда обеспокоили некоторые симптомы со стороны сердца, которые он всегда переживал достаточно болезненно. В сочетании с приближающимся 65-летием и спадом, наметившимся в его творчестве по окончании «Психологии масс и анализа человеческого я», это способствовало появлению у него депрессии, продолжавшейся, впрочем, недолго. Два последовавших письма к Эйтингтону отражают всплеск его пессимизма и ироническое отношение к своей персоне. 27 марта 1921 г. Фрейд писал:
«За «По ту сторону» я порядком наказан. Эта работа оказалась очень популярна и обеспечила меня массой писем и высокими оценками. Должно быть, я написал там нечто очень глупое» .
29 марта он писал:
«Ввиду сложностей с оценкой моего физического состояния определенно не знаю, следует ли мне сейчас призвать своих друзей по комитету привыкать к мысли о том, что им придется продолжать работать без меня. Сейчас это произойдет или немногим позже — лишь вопрос времени».
Через два дня после своего 65-летия Фрейд писал Ференци:
«13 марта этого года я довольно неожиданно сделал шаг к настоящей старости. С тех пор мысль о смерти не покидает меня. Иногда мне кажется, что семь моих внутренних органов борются за честь свести меня в могилу».
Эти письма, особенно последнее из них, характеризуют отношение Фрейда к проблеме старости и смерти, отражая суть его периодических депрессий. Я внимательно изучил переписку этого периода и даже прибег к помощи Айны Фрейд, чтобы раздобыть подлинники писем. Внезапно я понял, что Фрейд с самоироиией, часто оказывавшей и лечебный эффект, просто перефразировал греческую цитату: «Семь городов претендуют на честь считаться местом рождения Гомера: Смирна, Родос, Колофон, Саламии, Тиос, Аргос, Афины». Это выражение перешло в разряд крылатых и часто использовалось образованными современниками Фрейда. Его письма и работы полны таких цитат.
Письмо к Ференци продолжалось:
«Для этого [то есть для шага к настоящей старости] не было какого-либо подходящего повода, кроме того, что Оливер распрощался с нами, уехав в Румынию. Все же я не поддался ипохондрии и смотрю на нее абсолютно спокойно, что соответствует, пожалуй, характеру моего отношения к моим умствованиям из «По ту сторону принципа удовольствия».
Если «По ту сторону принципа удовольствия» считать попыткой Фрейда «проработать» свои навязчивые суеверия и разобраться с проблемой смерти, то это письмо свидетельствует, что «терапия» удалась. Лишь слабый намек на суеверие может быть замечен в мыслях о смерти, появившихся после мартовского отъезда сына. Но при этом мы можем ясно видеть всю меру беспристрастной отстраненности, с какой Фрейд отнесся к этим мыслям. Эта отстраненность распространилась и на его «умствование» из «По ту сторону принципа удовольствия».

Следующие несколько писем

admin — Sun, 08 Nov 2009 15:08:04 +0000

Следующие несколько писем могут проиллюстрировать то, как Фрейд реагировал на эти события. В письме Арнольду Цвейгу от 20 февраля 1939 г., комментируя намерение Цвейга покинуть Палестину, Фрейд продолжал:
«...Я должен преодолеть свою лень и все-таки предоставить Вам письменный отчет; к несчастью, он — о состоянии моего собственного здоровья. Со времени сентябрьской операции меня мучают боли в челюсти, которые медленно, но неуклонно усиливаются, так что я не могу ни днем, пи ночью обходиться без помощи бутылей с теплой водой и аспирина. Однажды большой осколок кости уже вышел, и мы ожидаем повторения такого процесса, который положит конец всем этим терзаниям, но пока тщетно. Неизвестно, является ли такая задержка безобидной или же указывает на зловещий процесс, с которым мы боремся вот уже шестнадцать лет.
...Принцесса Мари, которая провела с нами последние несколько недель, вышла на крупного парижского специалиста по радию... Он [Лакассань] готов приехать в Лондон... если диагноз не будет вызывать сомнений... Я могу вместе с Анной и доктором Шуром отправиться в Париж, чтобы около четырех недель пробыть в клинике, относящейся к Институту радия. Я еще ничего не знаю наверняка, но легко могу предположить, что это и есть начало конца, который в любом случае ожидает всех нас. А пока я вынужден мириться с этими невыносимыми болями».
«Невыносимы» были не только боли, но и неопределенность положения. Пока диагноз не подтвердился официально, я говорил Фрейду лишь о наших подозрениях.
Это письмо оканчивалось уверениями в том, что авария, в которой пострадал Цвейг, не будет иметь для него далеко идущих последствий, а также комментариями относительно его последней литературной работы.
В то время как 5 марта 1939 г. Фрейд писал Эйтингтоиу, он уже знал о результатах проведенной биопсии и открыто говорил об этом.
«Я не писал Вам какое-то время не только потому, что процесс писания чего бы то ни было, равно как и большинство прочих действий, стал слишком мучительным для меня [буквально: неприятным], но и из-за неопределенности сложившейся ситуации. Теперь нам более-менее все ясно. Биопсия показала, что мы действительно столкнулись с новым покушением рака. Какое-то время мы сомневались в выборе между возможными защитными мерами, но теперь все согласились на внешнее рентгеновское облучение, от которого всякий склонен — хоть я и не могу сказать чего-то определенного — ожидать хороших результатов. Завтра меня предполагает навестить радиолог доктор Фиизи, которому они хотят передать мою историю. Я надеюсь, что он не откажется. Разумеется, я очень рад, что пришлось отменить операцию и поездку в Париж. Рентгеновское облучение щадит меня все-таки больше, позволяя мне протянуть еще несколько недель и, возможно, даже продолжать в это время мою аналитическую работу... Мой личный врач Шур очень мне предан. Я сожалею, что мне не о чем больше Вам написать, но это все, что Вы желаете знать обо мне. Впрочем, помимо всего этого, через несколько дней мы ожидаем выхода немецкого варианта «Моисея».
Сердечные пожелания Вам и Мире.
Ваш Фрейд
Р. 5. Праведные речи Мартина Бубера немногим повредят «Толкованию сновидений». «Моисей» же куда более уязвим, и я готовлюсь к ожесточенному сопротивлению, которое эта книга встретит среди евреев».
Последнее письмо, которое Фрейд написал Арнольду Цвейгу (как много последних писем он отправил в те дни!), заслуживает особого внимания по ряду причин. Фрейд советовал Цвейгу, у которого не получалось наладить свою жизнь в Палестине, ехать лучше в США, чем в Англию. Затем он отметил:
«Мне непросто догадаться о том, какие, как Вы говорите, «утешительные толкования» Вы нашли в моем «Недовольстве»1. Эта книга теперь далека от меня. Я лишь жду выхода своего «Моисея», который, предположительно, ожидается в марте. Затем мне уже не придется интересоваться какими-либо моими книгами до своего следующего воплощения.

Несколько особенно неприятных недель

admin — Sun, 01 Nov 2009 15:08:33 +0000

У меня было несколько особенно неприятных недель — не только из-за болезни и мучений, но и от совершенного непонимания того, какие меры следует предпринять далее. Хирургия и лечение радием (в Париже) окончательно забракованы; решено применить внешнее рентгеновское облучение, которое будут проводить с завтрашнего дня. (Больше нет никаких сомнений, что это новое наступление моего доброго старого рака, с которым худо-бедно сосуществую уже шестнадцать лет)».
Далее следует предложение, в котором Фрейд допустил две характерные описки, а потому я приведу его на немецком:
«Wer damals der Starkere sein wurd konnte man naturlich nicht vorhersagen» [курсив мой. — M. Ш.].
Буквально это предложение может быть переведено лишь следующим образом: «Кто из нас в прошлом будет [или: оказался]] [использованное Фрейдом слово «wurd» в немецком языке отсутствует] сильнее, предвидеть, разумеется, нельзя». Для того же, чтобы правильно выразить стоящую за этим предложением мысль, нужно было бы использовать иные слова: «Wer diesmal der starkere sein wird kann man naturlich nicht vorhersagen» («Кто из пас на этот раз окажется сильнее, предсказать явно нельзя».
Слово «diesmal>> (на этот раз) было заменено «damals» (в прошлом), а слово «wurd» — явное соединение «wird» (будет) и «wurde» (оказался). Толкование этих описок не составляет труда. Желание Фрейда жить никуда не исчезало — «Вот бы вернуть время на шестнадцать лет назад, когда сильнее все еще был я». Однако сомнения, объективные обстоятельства, а возможно, и накопившаяся усталость от жизни «вынудили» его заменить «wird» несуществующим «wurd».
Сколь зловещей в свете этих писем к Эйтингтону и Арнольду Цвейгу кажется та метафора Фрейда о «новообразовании», использованная им в письме к Флиссу от 19 февраля 1899 г..
Обнаруженная опухоль неожиданно хорошо отреагировала на начатую рентгенотерапию. Боли довольно быстро уменьшились. 20 марта 1939 г. Фрейд писал Мари Бонапарт:
«Я должен вновь выразить мое сожаление по поводу того, что мне удалось уделить Вам слишком мало внимания в то время, когда Вы были с нами1. Возможно, в следующий раз дела мои пойдут лучше — если не начнется война2, — поскольку боли, кажется, ослабли. Только что посетивший меня доктор Хармер полагает, что лечение явно повлияло на внешний вид пораженных участков».
В целом это письмо довольно оптимистично, что заметно и по почерку Фрейда, и по тому, что он начал его не с неприятного обсуждения состояния своего здоровья.
Книга о Моисее вышла из печати. С тех пор как я стал врачом Фрейда, он всегда дарил мне авторские экземпляры своих публикаций. Я никогда не просил у него и не получал сопроводительных автографов. На этот раз, вручая мне «Моисея», Фрейд на миг задумался и затем произнес: «Можно мне ее на минутку?» Он взял книгу и написал на форзаце: «Доктору — Автор. Март, 1939». Он передал книгу мне. Его лицо хранило выражение глубокой задумчивости и смирения. Не требовалось слов, чтобы выразить то, что он хотел сказать: «Это моя последняя книга, и пусть эта надпись хранит память о ее авторе». Он знал, что я понял его. Гораздо позже Анна рассказала мне, что точно так же он вручил книгу и ей.
Улучшение продолжалось, и к началу апреля весь пораженный участок выглядел гораздо лучше. В качестве дополнительной меры были применены небольшие дозы радия. Теперь мы вздохнули с облегчением. Снова появилась надежда, что положительная тенденция сохранится.
В это время мне пришлось принять особенно трудное решение. После мюнхенских событий я решил оставаться в Англии, лишь пока жив Фрейд, а затем эмигрировать в США. Как уже упоминалось ранее, я запросил американскую визу еще во время пребывания в Вене, но утратил право на ее получение с приобретением разрешения выехать в Англию. После мюнхенского кризиса я вновь обратился за визой, и мое прошение было принято к рассмотрению. В сочельник 1938 г. американское консульство в Лондоне уведомило меня о праве на получение иммиграционной визы. Специфика американских положений по квотам обязывала меня получить эту визу, или же я терял право на мой квотациониый номер, что до крайности осложнило бы мой выезд из Лондона. Однако я не мог оставить Фрейда и обратился с просьбой о продлении срока получения визы. Предельный срок разрешенного продления был установлен на конец апреля. Именно в это время благодаря эффекту рентгенотерапии Фрейду стало лучше. Когда его состояние значительно улучшилось, я решил отправить в США мою семью, обратиться за своими «первичными документами», уладить вопрос с моей медицинской лицензией и как можно скорее вернуться обратно в Лондон.