Жизнь Зигмунда Фрейда

Фрейд помог мне во всех необходимых формальностях. Ради меня он послал в американское консульство и своим друзьям в США прошение помочь мне побыстрее пройти через все установленные процедуры. Однако я знал, что он не вполне согласен с моим решением, и не только потому, что со времени своей поездки 1909 г. приобрел определенные предрассудки относительно этой страны, но и потому, что привык ко мне и в некотором смысле зависел от меня. Возможно, ему казалось, что я бросаю его в трудную минуту или, что еще хуже, отказываюсь от него.
Когда я предоставил Джонсу свой рассказ об этом эпизоде, который он включил в последние главы своей биографии о Фрейде, то заметил: «Я знаю, что это не только проекция моего чувства вины». Письма Фрейда за этот период, которые будут здесь приведены, подтвердили мою правоту.
Когда я уже собирался уезжать, Фрейд стал мягче и снисходительнее и дал мне свое «благословение» на отъезд.
Перед отъездом я «ввел в курс дела» доктора Б. Самета, моего друга и бывшего коллегу кардиолога Брауна, друга Фрейда, чтобы он смог, насколько это возможно, заменить меня на время моего отсутствия.
21 апреля 1939 г. мы отплыли в Нью-Йорк. В письме к Мари Бонапарт, которое Фрейд написал 28 апреля, помимо прочего, нашла свое отражение и его реакция на мой отъезд:
«Я не писал Вам некоторое время, пока Вы плавали в своем синем море [Средиземное море близ Сен-Тропеза]. Я думаю, Вы понимаете причину этого, и ее же Вам подскажет и мой почерк. (Даже моя манера письма уже не та, что прежде; она оставила меня так же, как мой врач и другие органы.) Мои дела идут неважно. Виноваты в этом моя болезнь и последствия ее лечения. Правда, я не знаю, кто из них виноват больше. Окружающие всячески пытаются внушить мне оптимизм: рак отступает, побочные эффекты носят временный характер. Я этому не верю и не желаю обманываться.
Было бы очень кстати, если бы какие-нибудь неожиданные осложнения положили бы конец этому жестокому процессу.
Имею ли я основания надеяться, что в мае вновь увижу Вас?»
Даже на страницах столь грустного письма Фрейд не преминул обратить внимание Мари Бонапарт на судьбу венгерского писателя, беженца, нуждавшегося в ее помощи, и справиться о состоянии здоровья ее дочери, принцессы Эжени.
Фрейд всегда был уверен, что услышит от меня всю правду, но не мог рассчитывать на такую же искренность со стороны других врачей, которые за него отвечали. Это не смягчает моего чувства вины за то, что я оставил его тогда. Оно не исчезло даже теперь, когда я много лет спустя вновь читаю это письмо.
В Нью-Йорке я делал все возможное и невозможное, чтобы сократить время моего пребывания там. С помощью доктора Рут Мак-Брунсвик и ее отца, федерального судьи Джулиана Мака, который сообщил официальным кругам о той особой ситуации, в которой я оказался, я надеялся получить свои «первичные документы» гораздо скорее, чем при обычных обстоятельствах. От Анны и доктора Самета я получал регулярные отчеты. В мае они были все еще обнадеживающими. Письмо Фрейда к Мари Бонапарт, написанное 18 мая 1939 г., подтверждало улучшение его самочувствия. Я уже не один раз говорил, какое удовольствие приносили ему весна и цветущий сад. В июне стали поступать тревожные отчеты: снова появились боли, болезненные реакции на рентгенотерапию и, возможно, некроз скуловой кости. 15 июня я получил необходимые документы. 16 июня Фрейд написал Мари Бонапарт (которая в то время была в Лондоне):
«Моя дорогая Мари.
Позавчера вечером я собирался написать Вам длинное письмо со словами утешения по поводу смерти Вашей старой Тату1 и подчеркнуть, что во время следующего Вашего визита я с удовольствием буду слушать то, что Вы пожелаете рассказать мне о Ваших новых работах, вставляя словечко то здесь, то там. Однако две последовавшие ночи разбили в прах все мои чаяния. Радий вновь начал свое разрушающее действие, вызывая боли и отрицательные эффекты. Мой мир опять превратился в маленький островок боли, блуждающий в океане безразличия.
Фиизи продолжает говорить о том, что он удовлетворен происходящим. На мою последнюю жалобу он ответил: «В конечном счете довольны будете и Вы». Так он наполовину против моей воли соблазняет меня продолжать надеяться и одновременно продолжать страдать».
Сколько трагизма в этом последнем предложении Фрейда! Здесь виден тот же самый конфликт, который проявил себя в описках, допущенных Фрейдом в его последнем письме к Арнольду Цвейгу. Фактически Фрейд вторил здесь последней строфе поэмы Гёте «Рыбак»:
К нему она, он к ней спешит, И след навек пропал.
Так он хотел сказать, что его ожидает та же судьба, что и жертв русалок.
Это письмо Фрейд продолжил несколькими проницательными суждениями касательно Мари Бонапарт и окончил его на подъеме:
«Я слышал, что «Моисей» на немецком уже продан в количестве 1800 экземпляров. От всего сердца — самые теплые пожелания Вам на все время Вашего пребывания на морском берегу.
Ваш Фрейд».
Это было последнее письмо Фрейда к Мари Бонапарт.
Завершив свои приготовления в последней неделе июня, я отплыл в Англию первым же кораблем, прибывшим в пункт назначения 8 июля 1939 г. Фрейд выглядел теперь гораздо хуже, чем до моего отъезда. Он терял вес и выказывал признаки апатии, по крайней мере в сравнении со своим обычным настроем. Кожа на правой скуле теперь слегка обесцветилась. Из-за рентгенотерапии он потерял справа большую часть своей бороды. В зоне последнего поражения возникло нагноение. У меня также сложилось определенное впечатление, что у него развилось новое раковое изъязвление, распространившееся в заднем направлении от места старого поражения и вверх от него, в направлении к основанию глазной орбиты. Кость была крайне болезненна, от раны исходил дурной запах.
И вновь нам с Фрейдом не потребовалось слов, чтобы попять друг друга. Он знал, о чем думал я, а я знал то же, что и ои. Он не мог поверить в то, что у него обычный некроз кости, а я не смел ему возразить. Наши усилия мы сконцентрировали на гигиене полости рта, подобающем питании и укрепляющих мерах, а также на борьбе с мучившими его болями. Последнее становилось все более затруднительным, поскольку Фрейд ненавидел обезболивающие средства. О морфии ои подумал лишь тогда, когда его душевные силы были уже на исходе. Таким образом, мы вынуждены были вновь начать использовать ортоформ, который уменьшал поверхностные боли, но не решал проблему некроза кости. Теперь Фрейда покинул и его обычный глубокий восстанавливающий сои. И без того измученная непосильными обязанностями Анна бодрствовала теперь практически сутки напролет, вынужденная прикладывать ортоформ по нескольку раз за ночь. Иногда Фрейд принимал аспирин или пирамидой. Весь июль он продолжал наблюдать своих немногочисленных пациентов, читал и, насколько это было возможно, старался придерживаться своего обычного дневного распорядка.

Несколько позже, в конце июля, у Фрейда ночью случился сердечный приступ: недостаточность левого желудочка с «сердечной астмой». В этих обстоятельствах я смог оказать ему срочную помощь, и с этих пор он «простил» мне мою поездку в США. Несмотря на то что в первые недели после моего возвращения обычная доверительность до некоторой степени оказалась утрачена, с этого дня наши отношения вновь стали такими же теплыми, как и прежде. В этой связи я испытал большое облегчение, поскольку понимал, что это имеет особое значение и для самого Фрейда, вступавшего в последний, самый трудный этап своей жизни.
Пришлось начать лечить сердце. Используемые при этом лекарства подавляли его и без того уже плохой аппетит.
С августа состояние Фрейда начало стремительно ухудшаться. Сомнений в раковом характере новой опухоли уже не оставалось. Обесцвечепиость щеки становилась заметной все больше и больше, что свидетельствовало о развитии некроза кожи. Скверный запах становился совершенно невыносимым и не мог быть устранен никакими мерами по гигиене рта. Очевидно, что он был следствием некроза кости. Я вновь должен подчеркнуть, что возможность использования антибиотиков в то время отсутствовала.
Фрейд слабел с каждым днем. Теперь ои был вынужден принять самое тяжелое для себя решение — отказаться от приема пациентов. Временами им овладевала глубокая усталость, притуплявшая его внимание. Он все еще пытался кое-как есть, но все равно вынужден был большую часть дня отдыхать. Его рабочий кабинет превратился теперь в его больничную палату. Из своей постели ои мог видеть сад со своими любимыми цветами. Однако чау-чау Фрейда, к которой он был так привязан, не выносила исходящего от раны запаха и боялась приближаться к нему. Когда собаку привели к нему в комнату, она забилась в самый дальний ее угол. Фрейд знал, что это означает, и смотрел па свою любимицу с глубочайшей печалью.
Мари Бонапарт посетила его в последний раз между 31 июля и б августа 1939 г. Это было печальное и молчаливое прощание. Позже Фрейд заметил мне, как ему повезло быть другом столь многих прекрасных людей.
В конце августа состоялось еще одно прощание, на этот раз с внучкой Евой, дочерью Оливера, визит которой в Лондон (в то время она жила во Франции) очень обрадовал Фрейда. Он питал особую нежность к этой славной девочке, которой тогда было всего 15. Ей было суждено погибнуть в конце войны, всего через пять лет после этой встречи.

Болезнь продолжала неумолимо прогрессировать. Кожа над скулой омертвела, и в конечном итоге в щеке образовалось сквозное отверстие. Это несколько уменьшило боли. Точнее сказать, боли уменьшились, поскольку проще стало накладывать ортоформ, однако запах стал еще невыносимее. На него слетался целый рой мух, так что кровать Фрейда пришлось укрыть москитной сеткой.
Тем временем началась война. Теперь люди опасались авиационных налетов. Чтобы постоянно быть «под рукой», 1 сентября я переехал в дом Фрейда, прежде отправив свою семью в безопасное место. Фрейд читал газеты и был полностью осведомлен о происходящем. Но он был уже далек от этого. Возникшая на фоне мюнхенского кризиса отстраненность, о которой я уже упоминал, теперь стала еще более заметной. После того как по радио мы услышали не раз уже повторенную мысль о том, что уж эта война несомненно положит конец всем возможным войнам, я спросил его: «Вы верите, что эта война будет последней?» Ответ Фрейда был сух и краток: «Для меня это последняя война».
С первыми угрозами бомбежек кровать Фрейда перенесли в безопасное место. С некоторым интересом он теперь следил за теми шагами, которые предпринимались для спасения его рукописей и коллекции древностей. Он по-прежнему следовал своему устоявшемуся распорядку и вплоть до предпоследнего дня своей жизни никогда не забывал заводить свои часы! В известном смысле это обстоятельство несомненно можно было считать верным подтверждением дисциплинированности его ума. Несмотря на свою болезнь, Фрейд ни в чем не утратил былой доброжелательности. Ни разу я не видел, чтобы он проявил нетерпение или раздражение. С прежней участливостью он спрашивал о том, как мои дети перенесли эвакуацию, и предлагал мне воспользоваться материалами его библиотеки, помимо прочего рекомендуя почитать некоторые работы Альберта Швейцера, которого он высоко ценил в то время.
Кормить его становилось все труднее и труднее. Он очень страдал, и ночи были ничуть не легче дней. Он едва мог приподняться с постели, его истощение нарастало буквально не по дням, а по часам. Мы с Анной по очереди прикладывали орто-форм, а от других успокоительных средств Фрейд по-прежнему отказывался. Было невыносимо тяжело ощущать неспособность хоть как-то облегчить его страдания, однако я не мог прекратить их без его просьбы.
Жизнь его вошла в последнюю стадию, когда ему стало тяжело читать. Фрейд всегда тщательно отбирал книги для чтения из своей библиотеки. Последней прочитанной им книгой была повесть Бальзака «Шагреневая кожа». Когда он закончил ее читать, то заметил мне: «Эта книга как раз для меня; речь в пей идет об усыхапии и голодной смерти».

«Шагреневая кожа» была написана в романтическом духе под влиянием «Вертера» и «Фауста» Гёте, сказок Гофмана и стихов Байрона. И бальзаковский герой Рафаэль, и Фауст Гёте заключили сделку с дьяволом. Рафаэль оказался обладателем магического куска кожи. Все его желания тут же исполнялись, но с каждым исполненным желанием кожа сжималась все больше и больше, и вместе с ней стремительно подходила к концу и его собственная жизнь. Рафаэль не мог обуздать свои желания, и все его попытки отказаться от них были тщетными. Он не мог победить свой страх смерти и умер в совершеннейшем отчаянии.
Фауст же, напротив, умер лишь после того, как достиг своей конечной цели, отвоевав земли из-под власти океана или же, словами Фрейда, осушив Зейдер-Зее.
Поскольку тогда я еще не читал ни «Шагреневой кожи», ни писем Фрейда, то еще не понимал, насколько важно было это его высказывание и почему он так выразился. Мотив сокращающейся колеи возник еще в 1896 г., когда Фрейд писал о своем умиравшем отце. Как говорил Фрейд, бессознательное бессмертно. Оно хранит все воспоминания. Сколь ужасно, что он выбрал для чтения именно эту книгу перед тем, как окончилась история его собственной жизни!
Перед смертью Фрейд, как и Фауст, успел завершить все свои работы. В противовес Рафаэлю, он смог победить свои страхи в той мере, в какой это возможно для человека. Однако к концу жизненного пути он так невероятно устал, что у него осталось лишь одно желание, выраженное в строках одной из самых замечательных поэм Гёте:
О, небесный владыка,
Облегчающий любую боль и горе,
Одари двойным покоем
Того, кто устал вдвойне.
Сколь тяжела для меня эта борьба,
К чему все эти бессмысленные страдания и радости? Приди, сладкая безмятежность, Приди, о, приди ко мне.
На следующий день, 21 сентября, когда я сидел у постели Фрейда, он сжал мою руку и сказал: «Мой дорогой Шур, несомненно, вы помните наш с вами первый разговор. Вы обещали не покидать меня, когда придет мой срок. Теперь в моей жизни не осталось ничего, кроме бессмысленных мучений».
Я подтвердил, что не забыл своего обещания. Ои вздохнул с облегчением и, удерживая мою руку сказал: «Благодарю вас», а затем, слегка запнувшись, добавил: «Расскажите об этом Анне». Все эти слова были произнесены без малейшей тени волнения или жалости к себе. Они были полны лишь абсолютного осознания неизбежного.
Как и просил Фрейд, я передал Айне наш разговор. Когда у пего началась агония, я ввел ему подкожно морфий. Это принесло ему облегчение, и он погрузился в мирный сон. Выражение боли и страдания сошло с его лица. После двенадцати ночи я повторил инъекцию. Фрейд несомненно уже исчерпал все ресурсы своего организма. Он впал в кому, сознание к нему больше не возвращалось. Он умер в три часа ночи 23 сентября 1939 г.
На страницах его «Мыслей о времени войны и смерти» есть и такая строка:
«К умершему мы питаем особые чувства: нечто вроде восхищения перед тем, кто сумел справиться с очень трудной задачей».