Жизнь Зигмунда Фрейда

К концу 1928 г. одна из учениц-пациенток Фрейда, Мари Бонапарт, сильно заболела в Вене, куда она приехала для возобновления своего анализа, который часто прерывался из-за ее многочисленных общественных обязанностей. На протяжении нескольких недель она находилась в больнице под моим присмотром. Впоследствии эта болезнь и послужила поводом для установления контактов между мной и Фрейдом.
Расставшись в 1923 г. с Феликсом Дойчем, Фрейд по-прежнему обходился без личного врача. Пихлер работал только над хирургическими проблемами. Попутно Фрейд эпизодически консультировался у своего старого друга Людвига Брауна, кардиолога. Время от времени его навещал и другой его приятель, терапевт доктор Лайош Леви из Будапешта. Кроме того, за советом можно было обратиться и к старому верному другу семьи, педиатру доктору Оскару Рие. Нежелание Фрейда вверять себя заботам личного врача опиралось не только на его воспоминания о событиях 1923 г., но и на глубокое понимание им проблемы двойственности любых человеческих отношений, которая в его случае могла приобрести особую остроту. Как бы то ни было, члены семьи Фрейда и его друзья были недовольны сложившимся положением дел.
Мари Бонапарт предприняла максимальные усилия, чтобы убедить Фрейда назначить своим личным врачом меня. В мою пользу говорило то, что я посещал когда-то его вводные лекции и принадлежал к крайне немногочисленному в те времена кругу психоаналитически ориентированных терапевтов. С другой стороны, были по меньшей мере два обстоятельства, которые вызывали у Фрейда сомнения: мой возраст (тогда мне не было еще и 32 лет) и то» что к тому времени я еще не окончил свой личный анализ. Это могло привести к тем же трудностям, с которыми Фрейд столкнулся при Дойче. Тем не менее он решил «испытать меня».
Никогда не забуду нашу первую встречу. Со времени вводных лекций Фрейд зачаровал меня не только как личность, но и как мыслитель. В душе я уже тогда был аналитиком, несмотря на то что по ряду причин посвятил себя медицине внутренних органов. Я с жадностью читал все произведение Фрейда и дружил со многими аналитиками второй волны. Свой личный анализ я начал в 1925 г. и к 1928-му мог надеяться, что уже достиг достаточной меры беспристрастности, необходимой для столь ответственной работы.
На нашей первой встрече я был приглашен во «внутренние покои» — рабочий кабинет Фрейда. Подробности тех первых встреч широко представлены в ряде биографических исследований жизни Фрейда. Возможно, наиболее поэтичное их описание было приведено Хильдой Дулиттл в ее «Дани Фрейду» (1956) и Лу Андре-ас-Саломе в «Журнале Фрейда» (1958). Потому я ограничусь изложением лишь некоторых фактов.
Ни малейшего высокомерия не ощущалось в этом мудром человеке, встретившемся впервые с доктором, который был более чем на сорок лет его младше. Несмотря на сосредоточенную внимательность его необычайно выразительных глаз, я сразу почувствовал себя раскрепощенно. Особенно помогла в этом его высокая оценка успешности моего лечения Мари Бонапарт. В самое короткое время он продемонстрировал готовность установить между нами отношения на основе взаимного уважения и доверия. Перед тем как поведать мне историю своей болезни, он пожелал прояснить условия этих отношений. Упомянув лишь в самых общих чертах о «некоторых досадных недоразумениях с вашими предшественниками», он выразил надежду на то, что я всегда буду говорить ему только правду о его состоянии и ничего, кроме правды. Надо полагать, мой ответ вселил в него уверенность, что я сдержу обещание. Затем он, испытующе на меня глядя, добавил: «Пообещайте мне еще одну вещь: что, когда придет мое время, вы не позволите мне страдать понапрасну». Все это было сказано чрезвычайно просто, без всякого пафоса, но совершенно серьезно. После этого мы пожали друг другу руки.
Фрейд закончил нашу беседу, заявив о своем нежелании злоупотреблять профессиональным этикетом и находя нужным всецело оплачивать врачебные услуги.
Он и в самом деле был настроен решительно. В Вене было принято предоставлять врачу счет в конце года. Фрейд сделал в мой адрес соответствующий запрос, однако, познакомившись с представленными мною подсчетами, нашел их заниженными. В следующем письме он писал мне:
«10 января 1930 г.
Мой дорогой доктор Шур.
Я нахожусь в затруднении, не зная, как отнестись к тому счету, который Вы выслали мне за прошлый год. Любая медицинская организация посчитала бы, что стоимость медицинских услуг в нем непрофессионально занижена. Я чувствую, что Вы отходите от соглашения, на котором строятся наши формальные отношения. Я не желаю оплачивать этот счет и прошу Вас прислать более правильный. Искренне Ваш,
Фрейд».

В аналогичной ситуации оказывался и Пихлер, первая запись которого содержала следующее утверждение:
«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Профессор Фрейд 1923 г.
9.26 Консультация у профессора Гаека
Пациент поставил условием свой отказ от предоставления коллегиальных услуг, настаивая па оплате».
После того как я прошел это испытание, мы договорились о последующих встречах, во время которых я смог бы изучить историю болезни Фрейда и осмотреть его. Поскольку ему трудно было говорить, на предварительное знакомство ушло несколько встреч. Фрейд предоставил в мое распоряжение полную информацию о своих операциях и о проблемах с протезом. Он рассказал мне о своих стенокардических симптомах 1926 г. и эпизодических экстрасистолах. Мы договорились, что я смогу получить любую дополнительную информацию от его кардиолога Брауна. Он очень мало говорил о своих прежних проблемах с сердцем. В то время ни я, ни Браун не имели оснований предполагать, что у него уже наблюдались серьезные сердечные симптомы, беспокоившие его на протяжении нескольких лет.
Также Фрейд рассказал мне о появлявшихся у него временами желудочно-кишечных симптомах, стремясь избавиться от которых он неоднократно ездил на лечение в Карлсбад. Они были типичными для спастического колита. Он также говорил, что в прошлом у него иногда наблюдалось учащенное мочеиспускание, но позже эти симптомы проявлялись уже очень редко.
Общее состояние Фрейде, если не брать в расчет его ротовую полость, оказалось удивительно хорошим. Несмотря на большие сложности с жеванием и глотанием, он приучил себя полноценно питаться. Со стороны сердца тоже не было заметно никаких патологических изменений. Ни само оно, ни аорта увеличены не были. Несмотря на неумеренное курение, у него не было ни хронического бронхита, ни легочной эмфиземы.
Мне потребовалось довольно приличное время, чтобы привыкнуть к его изувеченной операциями носо-ротовой полости. Во рту у него преобладала рубцовая ткань, по площади лишь немногим уступая обычной слизистой оболочке. Тогда я не обнаружил никаких заметных лейкоплакий. Имело место обильное истечение частично гнойного секрета, в основном из правого верхнечелюстного синуса. Во рту было много участков, чувствительных к малейшему прикосновению. Было совершенно понятно, сколь ужасные страдания должны были доставлять ему манипуляции с протезом. А ведь протез пытались улучшить уже очень много раз!
Разумеется, я расспросил Фрейда о его привычках и не обошел стороной проблему его курения. Я быстро смог понять, что курение являлось той сферой, в которой, как Фрейд сам признавался, он не мог установить «доминирование собственного «Я».
Я уже подробно обсуждал попытки Фрейда отказаться от курения (глава 2) во время проблем с сердцем 1893 — 1895 гг. Он не преуспел в них ни тогда, ни позже. Однако характерно, что Фрейд на какое-то время все же бросал курить после появления сердечных болей или мигреней, равно как и после выраженных желудочно-кишечных симптомов. При этом ему неохотно приходилось признаваться себе и другим, что отказ от курения в его случае приводил к незамедлительному смягчению наблюдавшихся у него симптомов. Это ясно видно из одного его письма к Эй-тингтону, написанного 1 мая 1930 г.
«Сердечные и кишечные симптомы вынудили меня отправиться в санаторий, доверившись врачу [то есть мне. — М. Я/.], который на этом твердо настаивал. Здесь я испытал быстрое и существенное облегчение, но не в результате какого-то медицинского волшебства, а по причине моей мучительной автономности1. За последние шесть дней я не выкурил ни единой сигары. Не могу отрицать, что улучшением моего состояния я обязан именно этому самоограничению. И все-же это печально» [курсив добавлен. — М. Я/.].
Такие периоды воздержания были непродолжительны. Порой, когда болезненные симптомы вновь заявляли о себе, Фрейд обращался ко мне: «Я знаю, что Вы собираетесь мне сказать — не следует курить». Через несколько дней отказа от табака он трогательно-обезоруживающе приветствовал меня следующими словами: «Ну вот, я опять начал». Однажды во время летнего отпуска (9 сентября 1930 г.) он написал мне письмо, где говорил, что чувствует себя лучше, и добавлял:
«Мое состояние в целом удовлетворительно; сердечные симптомы отсутствуют. В дебете: ежедневно одна сигара, со вчерашнего дня — две».

Фрейд прекрасно понимал, что курение раздражает его слизистую оболочку, но так никогда и не согласился бросить из-за этого курить, хотя сделать это ему советовали весьма недвусмысленно. Патолог Я. Эрдхайм, исследовавший большую часть иссеченных у него тканей, неоднократно подчеркивал связь между курением и наблюдавшимися у Фрейда патологическими изменениями. Один из его отчетов гласил:
«В этот раз особенно заметно широкое воспаление, охватывающее всю слизистую и являющееся следствием неумеренного курения. Все указывает на то, что воспаление появилось раньше, тогда как образовавшаяся лейкоплакия стала следствием этого воспаления. Далее, оба образца содержат участки, где лейкоплакия уже переродилась в эпителиому, то есть предраковое состояние. Оба образца также содержат участки, в которых началось наслоение глобул. Однако значительного роста вглубь не отмечено; лежащая в основе соединительная ткань загрубевшая, рубцо-во измененная. Иссечен достаточный фрагмент ткани, чтобы гарантировать полное удаление локального распространения эпите-лиомы».
В этот же отчет Эрдхайм добавил следующую ремарку: «Пациенту настоятельно рекомендуется бросить курить». Когда я показал этот отчет Фрейду, он только пожал плечами.
Познакомившись с перепиской Фрейда с Флиссом и Эй-тингтоном, я получил яркое подтверждение силы пристрастия Фрейда к никотину. Многие письма к Эйтингтону полны просьб достать определенные марки сигар или жалоб на их плохое качество. Я неоднократно себя спрашивал, имел ли я право или даже должен ли был категорически настаивать на необходимости прекратить курение. Пожалуй, другой врач, оказавшийся на моем месте и обладавший беспристрастностью Пихлера, именно так бы и поступил. Я же не смог этого сделать и, мысленно возвращаясь к тем временам, понимаю, что не жалею. В любом случае сомнительно, чтобы подобная попытка могла оказаться успешной.
Фрейд не принимал никаких барбитуратов или опиатов. Мы можем лишь гадать, почему он, в 1890-х гг. в течение нескольких лет принимавший кокаин, в отличие от своего друга Фляй-шля, так никогда и не стал зависим от него, но пристрастился к сигарам. Возможно, ответ заключается в том, что Фрейд никогда не стремился достигнуть преходящего эйфорического эффекта от кокаина, тогда как никотин обострял его внимание и оказывал стимулирующее влияние на мыслительный процесс. Позже курение стало помогать снятию психического напряжения, возникавшего из-за терзавших Фрейда болезненных ощущений. Он неоднократно говорил мне, что был не в состоянии работать без сигары. Но было ли время, когда Фрейд не работал?
Следующие письма к Эйтингтону весьма красноречивы в этом отношении. 1 июня 1931 г. Фрейд писал:
«Ваш вопрос о сигарах побуждает меня признать, что я вновь начал курить. Учитывая мой возраст и все неудобства, которые мне день ото дня приходится испытывать, связанный с перспективой [предотвратить новое обострение болезни] отказ от курения не представляется мне оправданным».
И 13 июля 1931 г.:
«Благодарю за Вашу посылку. Раздосадованный тем, что боль не отступает, я вновь преступил черту и [мои запасы сигар] довольно малы».
Видимо, никотин позволял Фрейду переносить боль и помогал поддерживать душевное равновесие.
Оба процитированных письма, равно как и следующее, написанное 25 июля, были отправлены Эйтингтону после 75-летия Фрейда, обеспечившего его «оправданием».
«Эмбарго на перемещения, несомненно, еще более затруднит задачу по поддержанию моих запасов сигар. Поскольку я придерживаюсь принципа, что после 75 лет человеку не следует лишать себя удовольствий, они [запасы] стремительно тают».
Однако эти письма также показывают, что в душе Фрейд все еще испытывал чувство вины1. Я предполагаю дальше показать, как желание и обязанность жить постепенно возобладали.
В прочих отношениях Фрейда вполне можно было считать образцовым пациентом. Он почти никогда не жаловался на свое состояние. Лишь иногда мимолетное выражение боли на его лице или невольное движение выдавали, какие он испытывал мучения. За годы нашего общения между нами установилась особая связь, не требовавшая слов. Я понимал его состояние, а он, в свою очередь, понимал, что именно я о его состоянии думаю. Слова являлись в таком случае лишь дополнительным пояснением. Никогда не придавая этому какого-то особого значения, Фрейд всегда был внимателен и великодушен к людям и проявлял самый неподдельный интерес к ним. Его способность любить, его чуткость остались с ним до самого конца.

Если не принимать в расчет зависимость от курения, в повседневной жизни Фрейд сохранял не только максимальный самоконтроль, но и такую степень безмятежности и человеческого достоинства, которая никого не могла оставить равнодушным, даже представителей гестапо и официальных властей, с которыми Фрейду пришлось иметь дело в пору нацистской оккупации. Не было в его манере поведения и ничего заурядного, шаблонного. До последних дней он сохранял удивительную психическую гибкость, позволявшую ему легко общаться с самыми разными людьми.
Несколько «пустяковых» фактов особенно важны для меня, как свидетельство его потрясающе выдержанного поведения. Несомненно, он ненавидел свой ужасный протез, но уронил его лишь однажды, во время процедуры очистки. На рабочем столе у него стояли часы, требовавшие завода каждые восемь дней. Делать это он не забывал никогда, вплоть до самого конца своей жизни. Как известно, Фрейд обладал фотографической памятью и поэтому вносил в свои рукописи очень мало изменений. Я познакомился с тысячами подлинников его писем — многие из них появились в последнее десятилетие его жизни — и почти не нашел в них исправлений или описок1.
Никогда я не слышал от него злых или раздраженных слов в адрес кого бы то ни было, притом что последние несколько недель его жизни я провел в его доме!
Единственным обезболивающим препаратом, который Фрейд позволял себе использовать, был аспирин. При мигренях он мог согласиться принять пирамидон, и такой распорядок сохранялся в течение всей жизни. Лишь до или непосредственно после хирургических процедур он применял опиаты. К счастью, Фрейд мог похвастаться способностью к крепкому и освежающему сну. Он почти всегда быстро засыпал и безмятежно спал всю ночь. Разбудить его могли лишь очень сильные боли.
После большинства операций, за исключением самых сложных, он был в состоянии возобновить свою психоаналитическую практику через день или два. Следующий эпизод весьма красноречиво описывает устойчивость Фрейда к боли. Некоторые люди, например тот же Пихлер, даже стали воспринимать такое терпение как норму. Одна из хирургических процедур, проводившаяся под местной анестезией, затянулась очень надолго. Анестетик был уже не в состоянии удовлетворительно выполнять свое назначение в сплошь покрытых рубцами тканях. Фрейд начал стонать и потом просто произнес: «Я больше не могу это выносить». В своих записях о проведенной операции Пихлер отметил это высказывание, сопроводив его следующим комментарием: «Хотел бы я знать почему». Позже я расскажу еще о двух случаях, которые мне известны. Это были единственные моменты в жизни Фрейда, когда он лишь с трудом сумел сохранить свое неизменное хладнокровие.
На первых порах я должен был следить за общим состоянием здоровья Фрейда и пытаться облегчить его страдания без помощи специальных лекарственных средств. С июня 1928 г. по ноябрь 1929 г. Фрейд и Пихлер не встречались. После того как Фрейд отправился в Берлин, чтобы Шредер сделал ему новый протез, тяготы, связанные с его ежедневной подгонкой, легли исключительно на него самого. В следующий раз я предложил Фрейду отправиться в Берлин вместе с моим другом-дантистом доктором Йозефом Вейнманом1, чтобы, пока Шредер улучшал протез, Фрейд мог бы постичь с его помощью тонкости обращения с ним. Именно Вейнман позже (в 1931 г.) предложил Фрейду проводить вдувания ортоформа — производного новокаина, который в распыленном виде предполагалось наносить на болезненные участки ротовой полости2. Вот где вновь пригодился старый «друг» кокаин! Фрейд согласился прибегнуть к этому средству, поскольку при таком применении ортоформ не всасывался. Посредством систематических лечебных процедур он также смог улучшить состояние своего носа и синусов.
Со временем я уже с закрытыми глазами мог представить себе каждый участок рта Фрейда. В мои функции вошла обязанность как можно раньше обнаруживать признаки появления новообразований и оповещать о них Пихлера.
Несмотря на боли, в 1929 г. Фрейд получил большое удовольствие от пребывания в Шнивинкеле близ Берхтесгадена, где я навестил его в августе. (Это было недалеко от того места, где тридцатью годами раньше Фрейд закончил свое «Толкование сновидений».) Фрейд и его семья оказались изумительно радушными хозяевами. Однако больше всего меня поразило, как восторженно Фрейд воспринимает природу, цветы, луга, то, как он наслаждался красотой местных гор. Было очевидно, что все пережитые им страдания не смогли уничтожить его жизнерадостное и оптимистическое мировосприятие.