Жизнь Зигмунда Фрейда

Представляется вполне оправданным предположить, что временное «возвращение вытесненного», приведшее к оживлению застарелого конфликта и склонившее Фрейда к написанию «Расстройства памяти на Акрополе», также обратило его внимание на близящуюся «критическую» дату и даже вызвало легкий страх перед ней. Все это должно было до некоторой степени быть связано с «Моисеем». В свою очередь, идея этой книги выступала неотъемлемой частью неустанного поиска Фрейдом ответов на ключевые вопросы жизни и смерти.
На протяжении всей жизни Моисей для Фрейда был одной из тех фигур, с которыми он более всего себя идентифицировал. Приезжая в Рим, он всякий раз часами зачарованно созерцал статую Моисея работы Микеланджело в церкви Сан-Пьетро в Винколи. Он рассказал об этом в своей статье «Моисей Микеланджело», которая впервые была анонимно опубликована в «Imago»:
«Как часто я карабкался но крутым ступенькам с непривлекательной Корсо-Кавур на уединенную площадь с заброшенной церковью и старался выдержать презрительно-гневный взгляд героя! Украдкой я иногда выбирался из полумрака внутреннего помещения, чувствуя словно сам принадлежу к тому сборищу, на которое обращен его взор, сборищу, которое было не в состоянии отстоять свои убеждения, не желало доверять и ждать и смогло возрадоваться, лишь вернув своих эфемерных идолов».
В своем исследовании этого воодушевляющего шедевра, о котором он писал:1 «Мои чувства к этой работе напоминают чувства, которые питаешь к любимому ребенку», Фрейд пытался переосмыслить образ библейского Моисея, придя к заключению, что:
«На могиле папы римского Микеланджело поместил другого Моисея, превосходившего как Моисея исторического, так и канонического. Он иначе выразил мотив разбитых скрижалей; охваченный гневом, Моисей не разбивает скрижали. Напротив, предчувствуя подобное, он усмиряет бушующие страсти. Этим Микеланджело добавил к образу Моисея нечто новое, возвышенное. Его мощная фигура становится воплощением высокого духовного подвига, на который способен человек, — подвига подавления своих страстей».
Мы знаем, что Фрейд начал читать Ветхий Завет в семь лет. Из материалов переписки с Флиссом нам известно, что в первое десятилетие их дружбы и особенно в ту пору, когда Фрейда беспокоило состояние его сердца, мысль: «Смогу ли я прожить достаточно долго, чтобы увидеть землю обетованную?» — имела для него первостепенное значение. Как и многое другое, что манит к себе издалека, эта земля обетованная по мере приближения к ней постоянно меняла свои имена: сперва Фрейд пришел к решению загадки снов, потом отыскал ключ к постижению причин неврозов и т. д.
Позже Фрейд оказался подобен «пророку в пустыне», говорящему от имени будущих поколений. В «Моисее» мы можем обнаружить множество ярких параллелей с жизнью и работой Фрейда. Упомянем лишь некоторые отрывки:
«Я полагаю... что идея единственного бога, равно как и отказ от магических церемоний, и акцент на провозглашенных им моральных требованиях действительно были свойственны воззрениям Моисея, которые по прошествии длительного времени... в конце концов прочно заняли свои позиции. Чем можно объяснить этот отсроченный эффект и где мы сталкиваемся с подобным феноменом?
Думается, что с такими явлениями мы встречаемся нередко, и в ряде случаев они могут быть истолкованы более-менее легко. Вспомним хотя бы путь любой новой научной теории, такой, к примеру, как дарвиновское учение об эволюции. Поначалу она сталкивается с враждебным отрицанием. Однако уже следующее поколение видит в ней великий шаг к истине. Сам Дарвин удостоился почетного захоронения в Вестминстерском аббатстве... Новая истина порождает эмоциональное сопротивление... некоторое время продолжается борьба мнений; как обычно, у такого нового взгляда находятся сторонники и противники; со временем число и влияние сторонников неуклонно возрастает, пока они не одерживают верх. Неудивительно, что весь этот процесс занимает весьма длительное время».
Более чем за двадцать лет до этого Фрейд провел параллель между биологической революцией, совершенной Дарвином, и психологической, провозглашенной им самим. Дополнительную параллель к этому можно обнаружить в ранее цитировавшихся отрывках, где Фрейд говорил о победе духа над чувствами, предпочтении духовных свершений и моральном превосходстве над жестокостью и насилием как о достижениях, привнесенных учением «Великого человека», величие которого как раз и определялось «духовными качествами», «психическими и умственными отличиями».

Вина за предполагаемое убийство Моисея, после которого наступило ослабление влияния его учения на последующие несколько поколений, тлела, согласно мнению Фрейда, в душах евреев словно «хроническая болезнь».
«И вот из толщи народной вышла нескончаемая череда людей — не обязательно прямых потомков первых левитов, — людей, увлеченных великой и мощной традицией, мало-помалу восстающей из небытия. Именно эти люди, пророки, стали неустанно проповедовать древнее Моисеево учение, которым они воскресили старую веру, ставшую устойчивым содержанием еврейской религии Еврейский народ вполне может гордиться тем, что сумел сохранить от гибели такую традицию и породить пророков, давших ей выражение, — даже если первый импульс для нее исходил извне.
Факт наличия некой особой психической структуры в... евреях обнаруживается в том, что они смогли выдвинуть из своей среды такое множество людей, готовых взять на себя ношу Моисеевой религии в обмен за право считаться избранным народом.
Несчастный еврейский народ, который с родовым упрямством продолжал отрицать убийство отца [Моисея], дорого заплатил за это в дальнейшем. Снова и снова слышал он обвинение: «Вы убили нашего бога». И, если его толковать правильно, это обвинение по сути совершенно справедливо. Если рассматривать его с позиций истории религий, то оно прозвучит следующим образом: «Вы не желаете признавать, что убили бога» (то есть архетип бога, первобытного отца и его последующие воплощения). Но здесь христианам следовало бы добавить: «Мы тоже убили его, но мы в этом признались и тем очистились от греха».
В самой религии Моисея нет места прямому выражению этой убийственной ненависти к отцу. Обнаружиться могла лишь выраженная реакция на такую ненависть — чувство вины, вызванное этой скрытой ненавистью, отягощенная совесть за грех перед богом и свое непокаяние. Это чувство вины... питалось и от другого... источника. Народ переживал тяжелые времена; надежды на покровительство могущественного бога не спешили исполниться; становилось все труднее сохранять иллюзию... своей богоизбранности, чувство вины за собственную греховность подсказывало наилучшее объяснение ниспосылаемым богом бедам: дескать, они сами не заслужили лучшей участи, потому что не соблюдали божественных законов. И, движимые потребностью смягчить это чувство вины... они вынуждены были предъявлять к себе все более жесткие требования... и все более педантичные... с каждым новым шагом все ближе подходя к полному аскетизму, достигнув — по крайней мере, в догме и ее предписаниях — таких моральных высот, которые были недостижимы для других народов Античности. Многие евреи считают покорение этих высот своей второй основной чертой и вторым основополагающим достижением своей религии. Характер связи этого достижения с первым — с концепцией монотеизма — должен проясниться из наших замечаний. Эти моральные заповеди не могут, однако, отречься от своего происхождения из чувства вины за подавленную враждебность к богу. Они имеют характерные черты... навязчивых невротических реакций; мы можем также догадаться, что они служат тайным задачам наказания.
Интересно обратить внимание на тот подход, с которым новая религия [христианство] подошла к проблеме давней двойственности отношений отца и сына. Его основной направленностью было... примирение с богом-отцом, искуплением совершенного против него преступления; однако... искупивший грехи сын сам стал богом рядом с отцом, а фактически — и вместо отца. Первоначально являясь религией отца, христианство постепенно превратилось в религию сына, не избежав изначально завещанного ей судьбой предназначения — избавиться от отца.
Лишь часть еврейского народа приняла новую доктрину. Те, кто отверг ее, до сего дня называются евреями. Этим решением они отделили себя от остального мира еще резче, чем раньше... Евреи оказались вынужденными услышать от приверженцев новой религии... обвинение в том, что они убили бога. Наиболее четко оно прозвучало бы так: «Евреи не признают, что некогда участвовали в убийстве отца, тогда как мы это признали и избавились от своей вины». В такой форме легче увидеть, какая правда стоит за этим обвинением... В определенном смысле евреи возложили на себя трагическое бремя общей вины; за это им предстояло дорого заплатить» .
Таким образом «Моисей» продолжает все ту же старую тему: «Нет на Земле греха без искупленья» (см. главу 6). Но евреи получили и награду.
«Моисей... подарил евреям высокое чувство богоизбранности. Дематериализацией бога был внесен... еще один ценный вклад в сокровенное достояние народа. Евреи сохранили эту склонность к духовному. Позднейшие политические неудачи научили их по достоинству ценить свои сохранившиеся письмена. Сразу же после разрушения Титом Иерусалимского Храма рабби Иоханан бен Закай попросил разрешения открыть в Явне первую школу для изучения Торы. С того момента именно духовное ядро Священной Книги удерживало разрозненный народ вместе...
Предпочтение, которое евреи в течение двух тысяч лет отдавали духовным начинаниям, не могло себя не проявить. Это помогло им выработать иммунитет к жестокости и насилию, которые обычно торжествуют там, где идеалом является исключительно физическое совершенство. Достигнутая греками гармония между физическим и духовным началом евреям оказалась несвойственна. В борьбе духа и плоти они встали на сторону того, что имело большее культурное значение».

Вытесненное сохраняет свою восходящую тенденцию, не оставляет попыток прорваться в сознание. Оно достигает своей цели, если связанные с вытесненным инстинктивные элементы получают особое подкрепление... и... всякий раз, когда последние события вызывают впечатления или переживания, которые оказываются столь сходны с вытесненным, что способны вызвать его пробуждение. В последнем случае свежие переживания подкрепляются скрытой энергией вытесненного, и вытесненное начинает действовать за этими переживаниями и с их помощью. Ни в одном из этих трех вариантов ранее вытесненное не проникает в сознание легко, в неизменном виде. Оно всегда подвергается искажениям, свидетельствующим о влиянии еще не вполне преодоленного сопротивления противоположной фиксации или о модифицированном влиянии свежего переживания, а возможно, о том и о другом».
Мы вскоре увидим, как сильно Фрейд возражал против празднеств, планировавшихся на его 80-летие, задолго до наступления юбилея, тогда как он не мог быть уверен, что сможет до него дожить.
В 1935 г. хирургические вмешательства участились. Фрейд полностью отдавал себе отчет о результатах исследования удаленных у него тканей. Кроме того, он постепенно приближался к возрасту, в котором умерли его отец и старший брат Эммануил — 81,51 — и который он давно считал «критическим». На это он вновь сослался в письме к Арнольду Цвейгу, написанном 17 июня 1936 г. (см. главу 24). Могло ли на таком этапе произойти особое подкрепление вытесненного? Могла ли внести свой вклад и работа над книгой о Моисее?
По завершении «Тотема и табу», где Фрейд обсуждал убийство и съедение отца первобытного стада, спад его творческих сил оказался намного глубже обычного. В своей «акропольской» статье Фрейд истолковывал этот феномен с позиций чувства вины, появляющейся у человека, который в чем-то превзошел своего отца. Там же Фрейд даже привел сравнение с коронацией Наполеона. Я бы добавил сюда и еще один момент, связанный с «виной выжившего», переживавшейся Фрейдом по отношению к Флиссу и своему брату Юлиусу, то есть присоединил бы к комплексу Эдипа еще и комплекс Каина.
Теперь же появилась книга о Моисее, в которой говорилось об убийстве не какого-то неведомого, первобытного отца, а Моисея, которого Фрейд называл «величайшим человеком», человеком, «породившим евреев», полностью отрицавшим бессмертие и положившим конец всем «магическим ухищрениям», выступив за первенство разума и превосходство «Я» над низменными влечениями. Говоря словами Фрейда: «...за триумф духа над чувствами или, собственно говоря, за отречение от инстинктивного со всеми вытекающими отсюда психологическими последствиями».
Могла ли старая вина Фрейда получить подкрепление и со стороны сказания об Иосифе и его братьях, о котором он упоминал в «Моисее и монотеизме»?
«Можно предполагать, что они [то есть люди иных национальностей, такие как греки] реагировали так, будто тоже верили в превосходство, на которое претендовали сами израильтяне. Когда кто-то объявляет себя любимцем наводящего ужас отца [а в случае Фрейда — матери], неудивительно, что это вызывает ревность у прочих братьев и сестер. К чему ведет такая ревность, замечательно показывает еврейское сказание об Иосифе и его братьях».
Согласно Фрейду, проблема вины за «первородный грех» — неназванный, забытый, вытесненный факт отцеубийства — легла в основу тех искажений, которые претерпело предание о Моисее. Идея существования такого первородного греха встретила куда большее сопротивление, чем факт, определяющий существо монотеизма; факт существования первобытного отца.
Понятие «первородного греха» было предложено апостолом Павлом. Фрейд так писал об этом: «С первородным грехом в мир пришла смерть. Именно наказание смертью заслуживало убийство отца, который позднее был обожествлен».
Павел, таким образом, согласно Фрейду, мог отрицать факт реального убийства бога-отца, выдвинув сомнительное утверждение, что будто «мы освобождены от нашей вины, поскольку один из нас, пожертвовав своей жизнью, искупил наши грехи». В то время как христианская догма приписывала первородный грех. изначально присущей людям греховности, Фрейд утверждал, что преступлением, которое должно быть искуплено такой жертвой, может быть только убийство.

Письмо к Цвейгу является связующим звеном между ролланов-ской статьей и навязчивым предрассудком Фрейда, проявившимся во время его поездки в Афины в 1904 г., который он в 1909 г. описал в своем письме Юнгу. С некоторого момента письмо к Цвейгу начинает напоминать поток сознания; Фрейд развивает свою мысль, затем обрывает сам себя и продолжает уже словами, в которых говорится, что данный анализ есть «нечто довольно интимное» и едва ли имеет отношение к Ромену Роллану, за исключением того обстоятельства, что последний — ровесник брата Фрейда Александра. Это означало, что оба они были его «младшими братьями», так же как Юнг (родившийся в 1875 г.), Флисс (умерший в 70 лет) и, разумеется, брат Фрейда Юлиус. Кроме того, Фрейд приближался к своему 80-летию и его опасения, связанные с этим весьма «критическим» возрастом, вскоре должны были себя обнаружить.
Последнее предложение этого письма крайне туманно. Упомянутый там «плут» определенно указывает на некий обман. «Прекрасная девушка» оставляет в недоумении. Что Фрейд хотел этим сказать Цвейгу? Желал ли он подчеркнуть то, что выполненная им работа исчерпывала его возможности того времени? Или же за игрой слов и некоторыми намеками в этом письме скрывалось сознательное или бессознательное указание на то, что он не раскрыл все, что ему было известно об акропольском эпизоде?
В следующем письме к Арнольду Цвейгу (21 февраля 1936 г.) Фрейд писал:
«Как было бы славно Вам очутиться в Вене-Гринцинге1. Мы бы забыли обо всех несчастьях и упреках и пофантазировали бы о Моисее. Не обязательно это происходило бы во время моего [80-го] дня рождения; любое другое время, возможно, подошло бы лучше. Я еще не знаю, каким образом мне удастся увильнуть от тех обременительных дел, которые от меня ожидаются. Однако, без всякого сомнения, участвовать в них я не буду. До чего абсурдна затея попытаться компенсировать плохое обращение со мной в течение моей долгой жизни пышным празднованием столь критического2 срока. Нет, уж лучше останемся врагами»3.
С приближением к юбилейной дате пробудились призраки прошлого. «Магия» чисел возвращалась. Ведь 80 = 40 х 2, а 40-летний рубеж был «критическим» возрастом Флисса. Что привело к всплеску вытесненных, но не исчезнувших воспоминаний о минувших днях? В книге о Моисее, над которой он тогда работал, Фрейд писал:
«Воспоминания... о ранних событиях сохраняются... но в особом психологическом состоянии... Забываемое не исчезало, а лишь «вытеснялось»; соответствующие следы памяти полностью сохранялись, но были изолированы посредством «противоположно направленной фиксации»... Возможно... некоторая часть вытесненного избегала этой участи, оставаясь доступной припоминанию и при удобном случае прорываясь в сознание...

Усиление политического кризиса в Европе, подстегнутое абсолютной несостоятельностью Лиги Наций, не могло внушать Фрейду оптимизма относительно будущего Австрии. В письме к Арнольду Цвейгу от 12 мая 1934 г., которое уже цитировалось, Фрейд рассказал, какую ярость вызывает у него все происходящее в Германии и как удручает его неспособность что-либо изменить. Эти чувства усилились еще больше, когда немецкий журналист Леопольд Шварцшильд, позже уехавший во Францию (в конце концов перебравшийся в Нью-Йорк), в одном из еженедельников опубликовал работу под названием «Дневник». Фрейд и я прочитали эти обстоятельные и подробные рассказы о тогдашней Германии. В них впервые мы узнали о существовании концентрационных лагерей (которые еще не превратились в лагеря смерти). Этим поступком Шварцшильд стремился предостеречь западные страны, рассказав им о лихорадочном перевооружении Германии, создании люфтваффе и т. д. Но его слушали с тем же вниманием, как троянцы некогда внимали пророчествам Кассандры.
Находясь под впечатлением от происходящего, 6 июня 1935 г. Фрейд написал Томасу Манну по случаю его 60-летия письмо. Он обратился к нему как к человеку, к голосу которого еще могли бы прислушаться:
«...От имени бессчетного числа Ваших современников я хочу выразить уверенность в том, что Вы никогда ничего не сделаете и не произнесете — а ведь слова писателя, в конце концов, и являются поступками — такого, что покажется малодушным или низменным, и даже в пору всеобщего безумия сумеете избрать верный путь и указать на него другим».
В 1935 г. Арнольд Цвейг окончательно завершил нетерпеливо ожидавшееся Фрейдом «Воспитание под Верденом». Он получил эту работу в сентябре и тут же написал Цвейгу:
«23 сентября 1935 г.
Дорогой господин Арнольд.
Вот уж действительно господин!..
Эта работа как долгожданное освобождение. Наконец сказана правда, тяжелая, окончательная правда, без которой нельзя обойтись. Современную Германию нельзя понять, ничего не зная о «Вердене» (и том, что из этого следует)...
Создавая Ваши художественные образы, Вы проявили непревзойденное мастерство. Чего стоит один такой персонаж, как лейтенант Кройзинг! А каким чудом можно было придумать сестру Клэр, которая словно ожила на этих страницах? Как Вы пришли к идее создания портрета наследного принца, привлекательного, несмотря ни на что? Было бы интересно как-нибудь у Вас спросить о тех «впечатлениях дня», что привели к его появлению. Однако прежде, чем Вы посетите меня, Вена не должна превратиться в подобие Германии.
С самыми сердечными пожеланиями и выражением моего самого страстного восхищения.
Ваш старый Фрейд».
Это письмо подтверждает неслабеющую увлеченность Фрейда литературным творчеством, его неизменное стремление к истине и непреходящий интерес к источникам вдохновения творца, которые Фрейд по-прежнему надеялся постичь с помощью аналитических методов1.
Получив от Цвейга ответное письмо с выражениями искренней благодарности, 14 октября Фрейд снова пишет ему:
«Дорогой господин Арнольд. Просто удивительно, какое большое удовольствие можно получить от подлинного литературного шедевра. Однако я хочу уверить Вас, что этими словами отнюдь не стремлюсь сделать Вам дружеский комплимент, а лишь пытаюсь воздать должное Вашему таланту. Помимо меня, моей дочери и сына [Мартина], среди моих близких есть еще один человек, который в восторге от Вашей работы. Это мой доктор, Макс Шур, очень компетентный врач, который до такой степени возмущен происходящим в Германии, что не прописывает никаких германских лекарств2. Мне приходится рассказывать ему о Вас снова и снова».
Далее Фрейд прокомментировал попустительство англичан действиям Муссолини в пору эфиопского кризиса. Он предвидел, что от этого выиграет только Гитлер и Австрии — и в том числе австрийским евреям — придется за это дорого заплатить. Письмо заканчивается так:
«Через несколько дней мы возвращаемся в нашу городскую квартиру. За окном великолепная осень. Мое состояние несколько улучшилось. Война либо ее предчувствие могут разрушить всю нашу аналитическую работу в Вене».
К концу 1935 г. Фрейда попросили написать статью для праздничного тома, посвященного грядущему 70-летию Ромена Ролла-иа (родившегося 29 января 1866 г.). Письмо к Арнольду Цвейгу дает нам возможность понять мотивы, которыми руководствовался Фрейд, выбрав тему «Расстройства памяти на Акрополе». Несомненно, здесь сыграла свою роль обычная ностальгия: «Как молод я был тогда, какой чудесной оказалась поездка в Афины! Какие захватывающие описания Греции я получил от Мари Бонапарт» и т. д. Но конечно, здесь были и другие основания. 20 января 1936 г. Фрейд писал Цвейгу:
«Меня настойчиво просили написать что-нибудь к 70-летию Ромена Роллана и я, наконец, согласился. Я завершил краткий анализ состояния, которое наблюдал у себя во время пребывания на Акрополе в Афинах в 1904 г. Это довольно интимное переживание, которое едва ли имеет отношение к P.P. (если не считать того, что он ровесник моего брата, с которым мы тогда отправились в путешествие). Однако если Вы сопоставите две старые притчи — о плуте, который отдавал больше, чем у него было, и прекрасной девушке, которая не могла дать больше, чем у нее есть, — то Вы меня поймете».

Что касается моего здоровья, то тут грядут плохие времена. Они облучают мой рот радием, и я реагирую на эту дьявольскую штуку самыми скверными симптомами. Часто думаешь, что игра не стоит свеч. Самочувствие плохое. Ослабление воспалительных процессов едва ли может служить большим утешением».
Вряд ли что-либо может лучше проиллюстрировать проницательность Фрейда, чем следующий отрывок из его письма (к Арнольду Цвейгу), написанного в довольно тяжелом настроении. Получив рукопись поэмы Цвейга и его восторженное описание ранней весны в Палестине, Фрейд отвечал:
«Это описание весны делает меня грустным и завистливым. Я все еще обладаю столь большой способностью к наслаждению, что очень недоволен теми ограничениями, которые накладывает на меня мое состояние. Суровая зима царит в Вене; я не выходил из своего дома уже несколько месяцев1. При этом я нахожу трудным для себя принять ту роль героя, страдающего за все человечество, которую Вы на меня возложили. Настроение у меня отвратительное, все желания ослабели до крайности, а моя самокритика стала еще суровее. Со стороны мой диагноз звучал бы так: старческая депрессия. Я вижу, как грозные тучи сгущаются над нашим миром, в том числе и моим» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Именно в это время я заметил, что в его состоянии начали происходить изменения, которые выглядели подозрительно. 23 мая 1935 г. Пихлер провел обширную электрокоагуляцию подозрительных участков, использовав при этом местное обезболивание (по моему настоянию в состав обезболивающего адреналин не вошел). Выполненный Эрдхаймом отчет в этот раз производил еще более зловещее впечатление: «Пролиферирующая лейкоплакия, возможно, все еще предраковое состояние». В этой связи 30 апреля была проведена еще одна электрокоагуляция. В результате начались сильные боли и вставить протез стало много труднее. На закончена. Этот человек и то, что я хочу написать о нем, — все это преследует меня неотступно. Однако успех моей попытки невозможен. Внешние угрозы и внутренние предчувствия не позволяют надеяться на иной исход. Я полагаю, что моя память теперь уже не слишком надежно хранит недавно произошедшие события. Как бы то ни было, но то, что я подробно Вам рассказывал в предыдущем письме о Моисее как египтянине, не является главным выводом моей работы. Однако же это ее отправная точка. Нет, мое внутреннее беспокойство связано не с этим моментом. Скорее мне кажется, что я водрузил пугающе грандиозную фигуру на глиняные ноги, которые сможет легко разрушить любой глупец. Что касается моего здоровья, то тут грядут плохие времена. Они облучают мой рот радием, и я реагирую на эту дьявольскую штуку самыми скверными симптомами. Часто думаешь, что игра не стоит свеч. Самочувствие плохое. Ослабление воспалительных процессов едва ли может служить большим утешением».
Вряд ли что-либо может лучше проиллюстрировать проницательность Фрейда, чем следующий отрывок из его письма (к Арнольду Цвейгу), написанного в довольно тяжелом настроении. Получив рукопись поэмы Цвейга и его восторженное описание ранней весны в Палестине, Фрейд отвечал:
«Это описание весны делает меня грустным и завистливым. Я все еще обладаю столь большой способностью к наслаждению, что очень недоволен теми ограничениями, которые накладывает на меня мое состояние. Суровая зима царит в Вене; я не выходил из своего дома уже несколько месяцев1. При этом я нахожу трудным для себя принять ту роль героя, страдающего за все человечество, которую Вы на меня возложили. Настроение у меня отвратительное, все желания ослабели до крайности, а моя самокритика стала еще суровее. Со стороны мой диагноз звучал бы так: старческая депрессия. Я вижу, как грозные тучи сгущаются над нашим миром, в том числе и моим» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Именно в это время я заметил, что в его состоянии начали происходить изменения, которые выглядели подозрительно. 23 мая 1935 г. Пихлер провел обширную электрокоагуляцию подозрительных участков, использовав при этом местное обезболивание (по моему настоянию в состав обезболивающего адреналин не вошел). Выполненный Эрдхаймом отчет в этот раз производил еще более зловещее впечатление: «Пролиферирующая лейкоплакия, возможно, все еще предраковое состояние». В этой связи 30 апреля была проведена еще одна электрокоагуляция. В результате начались сильные боли и вставить протез стало много труднее. На свое 79-летие Фрейд вообще не смог самостоятельно разместить его во рту. Мы с Анной попытались ему помочь, но в результате он лишь окончательно выбился из сил, так что пришлось отвезти его к Пихлеру. Нужно было делать новый протез. Это был один из немногих случаев, когда Фрейд испытал отчаяние. Однако вскоре он справился с собой и на приеме у Пихлера был вновь невозмутим, терпелив и любезен.
Конструирование и подгонка нового протеза заняли более двух месяцев. Более того, с 30 апреля по 9 июля потребовалось 26 визитов к Пихлеру! Теперь образование патологических тканей проходило в новой последовательности: образование струпьев приводило к ороговению тканей и в конечном итоге к появлению маленьких бородавчатых папиллом, которые, как показала следующая операция, имели столь же активный характер, как и те, что развивались из лейкоплакий.
19 августа 1935 г. Пихлер оперировал Фрейда вновь. В детальном отчете Эрдхайм описал папиллому, которая явно проросла в нижележащие слои. При этом оказалось, что глубина выемки ткани в этот раз лишь немногим превысила глубину наибольшего врастания. Отчет Эрдхайма гласил: «Во вросшей ткани признаки злокачественности отсутствуют, так же как и следы аномального клеткообразования в эпителии, так что диагноз папилломы сомнений не вызывает. Это явно не рак, однако такие папилломы следует рассматривать как его предвестники, а стало быть, они подлежат обязательному удалению хирургическим путем»1.
Все эти отчеты регулярно показывались Фрейду. Не подлежит сомнению, что окружающие его люди, включая меня и даже Пихлера, больше беспокоились из-за постоянных угроз жизни Фрейда, чем он сам, увлеченный поисками доказательств обоснованности своих гипотез о Моисее, как это следует из его постоянно продолжавшейся интенсивной переписки с Арнольдом Цвейгом.
Весна в том году была довольно холодной, и Фрейд порой вздыхал о том, как славно, должно быть, было бы находиться сейчас в Палестине на горе Кармел, где у Арнольда Цвейга был дом. 14 мая 1935 г. он писал тому: «Коль скоро я приеду в Хайфу, я обязательно возьму с собой и «Моисея»2.
В своем письме от 2 мая 1935 г., написанном за четыре дня до своего 79-го дня рождения, Фрейд отозвался об этой мысли как о типичной фантазии.

Ни в тот, ни в какой-либо другой период своей жизни Фрейд не скрывался в «башне из слоновой кости» своей аналитической деятельности или писательской работы над историей Древнего мира. Скорее он обладал замечательной способностью фокусировать свой очень живой интерес к этим вопросам в структуре «интересов Я» таким образом, что это не мешало ни его творческой, ни профессиональной жизни. Ряд писем этого периода свидетельствует о преодолении Фрейдом своей депрессии 1933 г. Однако из них следует и то, что определенные отголоски тех дней все же сохранились. 2 мая 1934 г., переехав в свою летнюю резиденцию, Фрейд писал Мари Бонапарт:1
«Моя дорогая Мари.
Мы переехали и обосновались на Штрассергассе, 47, и теперь я могу заняться письмами. Первое — Вам. Здесь прекрасно, как в сказке. Не зная, как там у Вас в Сен-Клу [имение Мари Бонапарт близ Парижа], думаю, что у меня отнюдь не хуже. [Затем Фрейд выразил некоторые опасения в связи с приближающимся 78-м днем рождения, упомянув о своем приступе головокружения годовой давности. Он продолжал:]
Я ничего не пишу. Для этого нужен определенный уровень физического здоровья, которого я уже не могу достичь, а также и более дружелюбное отношение к миру, чем это возможно в наше время. Не слишком-то помогает знание, сколь мало значит состояние отдельного человека для состояния всего остального мира; он остается рабом своих ощущений. Единственное, в чем он способен преуспеть, так это в сдерживании чувства отвращения по отношению к себе самому».
Впрочем, несмотря на эти чувства и свое утверждение, что больше он не способен создать ничего нового и не желает даже пытаться это сделать, как ни странно, Фрейд смог найти тему для еще одного, последнего, своего произведения, над которым он работал все последующие годы. Беспокойное лето 1934 г. смогло лишь задержать его в этом начинании.
В июне 1934 г. произошли события, известные под названием «чистка Рема». Они воскресили надежды (к несчастью, ложные) на скорое падение гитлеровского режима (Фрейд и Цвейг обменялись на этот счет взволнованными письмами). В июле в Вене произошел мятеж, закончившийся убийством канцлера Дольфу-са и временной победой австрийского правительства. В результате появилась слабая надежда на то, что Австрия все-таки сумеет сохранить свою независимость.
В оставшуюся часть того лета Фрейд, перечитав немыслимое количество книг, наконец приготовился писать свою книгу «Моисей и монотеизм» и даже сумел оформить ее в общих чертах. То, что главная тема будущего произведения занимала его довольно давно, понятно из сделанного им замечания в письме к Цвейгу от 18 августа 1933 г. Говоря о «нашем великом главе — Моисее», Фрейд утверждал: «Возможно, что он действительно был египтянином». Первые два из трех составивших книгу эссе были опубликованы в 1937 г. в «Imago» под названием «Египтянин Моисей».
На этих страницах я не буду обсуждать обоснованность выдвинутых Фрейдом теорий, появившихся в результате колоссальных усилий. К тому же я не обладаю необходимым для этого уровнем познаний1. Как бы то ни было, творческий всплеск, приведший к написанию книги «Моисей и монотеизм», позволил Фрейду в последние годы его жизни создать еще несколько важных работ по теории и практике психоанализа.
В длинном письме Арнольду Цвейгу от 30 сентября 1934 г. Фрейд представил эскиз этой книги и обсудил причины своего нежелания публиковать имеющиеся материалы — ощущение недостаточной обоснованности теоретической части работы и страхи по поводу возможной реакции католического режима Австрии, бывшего тогда последним бастионом на пути нацистов.
Настроение Фрейда, сопровождавшее работу над данной книгой, нашло свое отражение в письме, написанном Арнольду Цвейгу 16 декабря 1934 г.
«Что касается «Моисея», то поддержка не требуется2. То, что эта, возможно последняя, попытка создать нечто может провалиться, страшно меня угнетает. Я бы не сказал, что работа уже закончена. Этот человек и то, что я хочу написать о нем, — все это преследует меня неотступно. Однако успех моей попытки невозможен. Внешние угрозы и внутренние предчувствия не позволяют надеяться на иной исход. Я полагаю, что моя память теперь уже не слишком надежно хранит недавно произошедшие события. Как бы то ни было, но то, что я подробно Вам рассказывал в предыдущем письме о Моисее как египтянине, не является главным выводом моей работы. Однако же это ее отправная точка. Нет, мое внутреннее беспокойство связано не с этим моментом. Скорее мне кажется, что я водрузил пугающе грандиозную фигуру на глиняные ноги, которые сможет легко разрушить любой глупец.

Письмо от 25 февраля к Арнольду Цвейгу во многих отношениях является более показательным:
«Дорогой господин Арнольд.
Не прекращайте работать над «Воспитанием под Верденом»1. Вложите в нее весь сарказм и все те чувства, которые вызвали у Вас жестокость и надменность этого времени, поскольку, во-первых, я сам сгораю от нетерпения прочесть эту книгу — предпочтительно в тенистом саду, с Вульфом и Джофи [волкодав и чау-чау Фрейда] на лужайке рядом со мной — и не знаю, сколько времени у меня еще осталось. А во-вторых, потому, что мне кажется, что возможные читатели Вашей книги уже перенесли свое внимание с событий той войны на ошеломляющие дела дней сегодняшних. Так что Вам следует поторопиться.
Наше состояние гражданской войны трудно назвать привлекательным. На улицу не выйдешь без документов, целый день нет электричества, маячит неприятная перспектива отключения воды. Сейчас все стихло, однако колоссальная напряженность сохраняется. Так больше продолжаться не может. Что-то должно произойти: либо придут нацисты, либо наши доморощенные фашисты возьмут власть, либо, как считают многие, ее подберет Отто фон Габсбург. В этой связи мне приходит в голову история под названием «Дама и тигр», довольно смутно сохранившаяся в моей памяти. В ней повествуется о несчастном узнике, оказавшемся в таких обстоятельствах, когда он вынужден был гадать: либо на него нападет зверь, либо появится дама, которая спасет его от смерти, выбрав своим мужем. Характерная особенность этой истории в том, что в ней не говорится, кто же в конце концов объявился: зверь или дама. Это может означать лишь то, что для узника оба исхода были равноценны, а потому не стоило и выделять особо один из них.
Вы справедливо считаете, что мы хотим остаться здесь, покорившись судьбе. В конце концов, куда ж мне идти при моей за-
1 Вторая большая повесть А. Цвейга на тему Первой мировой войны. Первой была «Спор об унтере Грише».
висимости и физической беспомощности? А ведь чужие страны всегда негостеприимны. Но если у пас действительно придет к власти правительство гитлеровского типа, тогда, разумеется, я должен буду уехать — все равно куда. Мое отношение к двум противоборствующим партиям [австрийские фашисты и гитлеровцы] могу выразить, лишь процитировав Шекспира: «Чума на оба ваших дома!» [«Ромео и Джульетта»].
То, что нацисты завладели Вашей библиотекой, мы переживаем очень болезненно. Мы с Анной надеемся, что сможем хотя бы отчасти компенсировать Вам эту потерю».
К этому письму требуется небольшой комментарий. В нем мы вновь видим прежнего Фрейда, не того, который после смерти Хейнеле заявил, что более не способен на новые привязанности! Стремление жить, бороться, любить было столь же сильным, как и прежде. Но при этом его никогда не оставляла тайная мысль: «Сколько у меня еще осталось времени?»
Два приведенных ниже письма к Арнольду Цвейгу также очень важны. Цвейг отправил Фрейду рукопись своей книги, которую назвал «Итог». В ней Фрейд нашел несколько ошибок, на которые указал в своем ответном письме от 3 апреля 1934 г.
«3 апреля 1934 г.
Дорогой господин Арнольд.
Старая история гласит: когда 10 000 [солдат] под предводительством Ксенофона после долгих скитаний по Малой Азии наконец достигли побережья, то, потрясенные увиденным, не могли сдержать восторженного крика: «Thalassa, Thalassa»1. На что стоящий неподалеку Ксенофон заметил: «Можно сказать и Thalatta».
Этой историей Фрейд хотел шутливо показать, как высокий полет эмоций может быть оборван сухим рациональным доводом. Он вспомнил о ней перед тем, как исправить некоторые ошибки, найденные им в рукописи Цвейга:
«На 232-й странице Вашего «Итога» исправьте, пожалуйста, слово «подсознательный» на «бессознательный», а на 234-й — написание фамилии Ференци.
Искреннейше Ваш,
Фрейд.
P. S. Да! Еще исправьте «Эдвард Джонс» на «Эрнест».
4 апреля 1934 г.
Постскриптум к моему вчерашнему письму. Сразу после того как я его отправил, понял, что сам допустил ошибку, написав «Thalassa» с двумя «1». Судя по всему, здесь [мной] допущена явная описка. Я очень быстро понял ее корни. Я был раздосадован мелкими ошибками, допущенными в Вашем эссе. Они всегда очень заметны в небольших рукописях.
Вместо того чтобы прямо указать на них, я повторил историю с Ксенофоиом. Я решил поступить именно так, поскольку считаю, что Вы, строго говоря, не виноваты в этих маленьких огрехах; корректировать текст Вам не так просто, как другим людям1. Что касается слова «подсознательный», то здесь, видимо, ошибся Ваш помощник, и я также не могу Вас за это упрекнуть. Следовательно, Вы должны были получить некую компенсацию. Я мог бы ее Вам предоставить, сам допустив ошибку, которую бы Вы заметили и в свою очередь довели до моего сведения. Именно так «Thallatta»2 и возникла, хотя я всегда гордился тем, что отлично помню все то, что касается Греции (хоровые песни Софокла, отрывки из Гомера).
Искренне Ваш,
Фрейд».
Это письмо любопытно по многим соображениям, однако я отмечу лишь некоторые из них. Фрейд поставил себе в вину симптоматическое действие («фрейдистскую промашку»), которое фактически не совершал. Однако в рамках этого самообвинения присутствовало действие другого типа: не описка, а «забывание». Фактически второе письмо также содержит «промашку», которую Фрейд не заметил, написав «Thallatta» вместо «Thallassa». Толкование Фрейдом ошибок, допущенных им и Цвейгом, свидетельствует о его крайней тактичности и нежелании своей критикой оскорбить чувства Цвейга. Возможно и то, что Фрейд, перепроверив свою память на древние высказывания, оказался смущен своей самоуверенностью. Остроумное применение изречения Ксе-нофона, внимательное чтение Фрейдом длинной рукописи, присланной ему Цвейгом, совершенно не согласуются с тем мнением, что из-за тяжелых физических страданий и пессимистического взгляда на окружающий мир Фрейд пал духом и больше не желал продолжать свою жизненную борьбу.

В ноябре, помимо своей обычной осенней простуды, он заболел также диффузным воспалением ротовой полости и синусов. Оно сопровождалось сильной болью в области сустава нижней челюсти и трудностями при жевании, разговоре и курении. Лечение ультразвуком принесло Фрейду некоторое облегчение.
В некоторых письмах Фрейда отразилось его настроение. 18 августа 1933 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Что со мной происходит? За последние три месяца я состарился больше, чем за три предшествовавших года. Все вокруг меня тоскливо, жара действует почти удушающе. Вокруг все больше сгущается разъедающая все основы злоба. Если бы можно было хоть что-то предпринять!..
Женщины в нашем доме держатся лучше. По сути, они наиболее устойчивы. Мужчины — по разумным биологическим соображениям — более уязвимы».
Насколько мне известно, до этого Фрейд никогда не высказывал эту мысль. Ее появление здесь, возможно, объясняется тем, что это письмо было написано Фрейдом в день рождения своей матери.
25 октября он писал:
«Я вновь могу работать, но больше не в состоянии лазить по лестницам, а потому стеснен в своих перемещениях по дому1. Думаю, что на этот раз я вполне могу рассчитывать на смерть от сердечного приступа. Исход не так уж плох. У меня коронарный тромбоз, однако я еще жив. Поскольку я сейчас не курю, едва ли смогу написать что-либо, кроме писем. Эта ситуация напоминает мне о том канторе — жить он будет, но петь уже не сможет».
7 декабря 1933 г. он пишет Мари Бонапарт:
«Сегодня день рождения Мартина. Здесь больше нет детей. И сам я уже давно пережил свои годы!..
Моя жизнь вновь ограничена четырьмя стенами дома. Сейчас невелика потеря, что я не могу выбираться на улицу; там холод и мерзость. Пишу ли я что-нибудь? Нет и не думаю, что буду. В день я выкуриваю одну маленькую, «успокоительную» сигару2.
От Буллита нет никаких известий3. Наша книга никогда не выйдет в свет».
8 январе 1934 г. некоторые участки кожи показались нам подозрительными. Учитывая предыдущий эпизод и то, что наблюдавшиеся поражения имели скорее воспалительный характер, мы не спешили готовить Фрейда к новой операции. Хотя Риго возражал против использования радиевой терапии в лечении воспалительного процесса, мы все же решили применить малую дозу радиации. Небольшой нарост на верхней губе также требовал к себе внимания. После нескольких попыток использовать рентгеновское облучение (под руководством доктора Эйслера) доктор Фюхс предложил использовать радий. В результате у Фрейда появился целый ряд отрицательных реакций: мигрень, носовое кровотечение, а временами даже легкая стенокардическая боль. Пихлер не особенно верил в связь между лечением радием и подобными проявлениями. Однако я доверял Фрейду, чувствовавшему, что некоторая связь все же есть, и предложил ему проконсультироваться у доктора Л. Шлосса, эксперта в области применения радия, который прежде обучался в Институте Кюри в Париже. Доктор Шлосс объяснил, что содержащийся в протезе металл может вызывать вторичную радиацию и, следовательно, приводить к более резкой реакции организма, чем мы ожидали. После этого радий применялся, лишь когда Фрейд стал пользоваться специально сконструированным протезом. Такая мера оказалась весьма действенной; болезненные симптомы заметно ослабли. Вопреки всем ожиданиям, радиотерапия благоприятно подействовала даже на маленькие наростоподобные поражения и папилломы. На этот раз мы смогли целый год обходиться без операции. Помимо временного «радиевого» протеза, был сделан еще один, поскольку старый, каза-няновский, уже не мог выполнять своих функций.
За это время общее состояние Фрейда улучшилось. Он регулярно получал инъекции мужского гормона. (Доступные в то время андрогенные экстракты уже были достаточно эффективными, однако еще не столь стандартизованными, как в наши дни.) Каков бы ни был их лечебный эффект, организм Фрейда реагировал на них достаточно хорошо.
Этот год оказался единственным из череды последних лет жизни Фрейда, когда нам удалось обойтись без очередной операции!
Два события 1934 г. отнюдь не могли способствовать какому бы то ни было оптимизму во взгляде на будущее Австрии. 14 февраля 1934 г., после того как социал-демократическая партия решила дать последний бой наступавшему по всем фронтам фашизму, вспыхнула гражданская война, ограничившаяся в основном территорией Вены. Борьба была упорной и кровавой, однако восстание жестоко подавили. После этого Австрия фактически перешла под управление администрации фашистского типа.
Фрейд вновь оказался перед необходимостью подумать об отъезде из страны, и на этот раз он впервые не исключил такую вероятность. Само по себе это можно считать доказательством некоторого подъема его жизненной энергии. Соответствующие перемены в его настрое выразились в трех письмах, написанных в течение недели:
19 февраля 1934 г. он писал Мари Бонапарт:
«Вновь хочу выразить Вам мою искреннюю признательность за Ваши повторные предложения. Несомненно, человеку крайне важно быть уверенным, что где-то на земле существует прекрасное место, где его с радостью готовы принимать, пока он будет искать для себя новый дом...
Будущее непредсказуемо... Если нацисты придут сюда и принесут с собой такое же беззаконие, которое воцарилось в Германии, тогда, конечно, придется уехать».
На следующий день он написал своему сыну Эрнсту, который тогда уже жил в Англии:
«Будущее сомнительно; нас ждет либо австрийский фашизм, либо свастика. В последнем случае мы вынуждены будем уехать».

Сходные чувства выражены и в его письме к Джонсу, ребенок которого появился на свет примерно в то же время, что мой:
«При всей непредсказуемости жизни можно только позавидовать родителям, чьи радости и надежды вскоре сосредоточатся на появившемся человечке, тогда как пожилой человек должен быть счастлив уже тогда, когда наступает приблизительное равновесие между неизбежно возникающей потребностью в вечном отдыхе и желанием подольше наслаждаться любовью и дружбой близких ему людей. Я думаю, что обнаружил, что стремление к вечному покою не есть нечто первичное1, но выражает потребность избавиться от присущего старости чувства ненужности, особенно остро обнаруживающего себя в ничтожнейших мелочах жизни».
11 мая 1933 г., через два дня после того, как было написано праздничное письмо к Мари'Бонапарт, газеты сообщили о показательном сожжении в Берлине книг, принадлежащих перу авторов-евреев и антифашистов. Церемония завершилась речью Геббельса, а сожжению книг каждого автора или группы авторов предшествовали специальные сопроводительные речи. Сожжение книг Фрейда было прокомментировано так: «Во имя величия человеческого духа я предаю огню сочинения некоего Зигмунда Фрейда за его разрушающую душу переоценку сексуальной жизни!» Одна из венских газет дала оценку произошедшему событию, и Мари Бонапарт сохранила копию этой статьи.
Сходное действо состоялось во Франкфурте, где всего тремя годами ранее Фрейд был удостоен премии Гёте. Редакторский комментарий газетного сообщения гласил: «В «Поэзии и правде» [биография Гёте] Гёте рассказывал о том, как на заре своей молодости впервые увидел сожжение книг. Однако даже в старости он не мог вспоминать об этом без содрогания. Ему не могло и присниться, что такое же варварство повторится через столетие после его смерти».
Таким образом, Фрейд оказался вынужден признать, что родина Гёте и Канта действительно готова шагнуть в пропасть.
6 июня 1933 г. Фрейд писал Мари Бонапарт:
«В моем письме я вряд ли смогу сообщить что-то новое. Нет ии настроения, ни тем, ни слушателей; слишком много тревог. Вы сами исчерпывающе описали политическую ситуацию. Мне кажется, что такого количества лжи и клеветы я не слышал даже во время войны. Этот мир становится огромной тюрьмой, а Германия в ней — самая худшая камера...
[С тех пор как я] уже более не имею жизненных сил, мне кажется, что весь мир обречен на разрушение. Мысль о том, что Вы все еще живете как на благословенном острове, делает меня счастливым».
Медицинские аспекты этого года были зафиксированы в моих записях следующим образом:
16 мая прошла еще одна электрокоагуляция. Лето нельзя было назвать удачным. Было очень жарко, Фрейд неважно переносил такую погоду, временами наблюдались легкие стенокардические симптомы; беспокоило образование корок на ране, сильные боли.
5 сентября Пихлер снова выполнил небольшую электрокоагуляцию. После возвращения в свой летний дом, находившийся невдалеке от моего, Фрейд испытал легкий шок с тахикардией и слабыми болями в области сердца. Произошедшее походило на коронарную недостаточность, возможно, спровоцированную местной анестезией.
Фрейд довольно быстро восстановился от шока. Пульс и кровяное давление в тот вечер были в норме. Через несколько дней у него появилась небольшая температура и обнаружилась незначительная закупорка бронхов. Поскольку лабораторные тесты и электрокардиограммы не подтвердили диагноз коронарного тромбоза, я не стал настаивать на постельном режиме1. Пихлер согласился, что в будущем нам следует воздерживаться от использования адреналина. Это означало, что и без того не слишком эффективная (из-за обширной рубцовой ткани) анестезия должна была стать еще менее действенной. В результате мы решили еще более внимательно, насколько это было возможно, чем раньше, следить за любыми подозрительными участками во рту Фрейда, чтобы откладывать проведение новой операции на возможно более отдаленное время.
Во время этих событий Фрейд неоднократно — хотя и довольно неохотно — обсуждал свою историю болезни сердца прошлых лет. Он упоминал о сходстве испытанных им симптомов с тем, что мог наблюдать в прежние годы, говоря о «галопирующем сердце», легкой боли и гиперчувствительности к никотину. Он спрашивал меня, как мог он оказаться в состоянии вести такой активный образ жизни и полностью забыть о всех своих проблемах с сердцем в более поздние годы, если между 30 и 40 годами действительно имел какое-то сердечное заболевание. Также он сопоставлял свои недавние симптомы со стеиокардическими болями 1926 г.
После этого случая Фрейд несколько недель воздерживался от курения. Его сердце и кровяное давление оставались в норме. Состояние его рта стало получше, однако вынужденный отказ от курения был для него очень мучителен. Когда Фрейд снова приступил к работе, в конце концов опять начал курить.