Жизнь Зигмунда Фрейда

Фрейд не мог не обращать внимания на неуклонное ухудшение политической ситуации в Австрии. Все мы — те, кто был рядом с ним, все члены психоаналитического общества и наши пациенты — пребывали в состоянии неопределенности и мучились от дурных предчувствий. В некоторых своих письмах Фрейд упоминал о сложившейся ситуации. 17 ноября 1937 г. он писал Стефану Цвейгу:
«...Непосредственное будущее выглядит безрадостным, в том числе и будущее психоанализа. В любом случае не похоже, чтобы мне довелось испытать что-нибудь приятное в те недели и месяцы, которые мне еще доведется прожить.
Я уже начинаю жаловаться помимо собственного желания. Как бы я хотел стоять рядом с Вами, а не воображать себя чем-то вроде незыблемой скалы, о которую волны разбиваются в мелкую пыль. Но хотя мое упрямство и молчит, оно все равно остается упрямством — руины поразят, но не устрашат его».
20 декабря 1937 г. в письме Арнольду Цвейгу целых полторы страницы Фрейд посвятил его проблемам. Он выразил свою радость от того, что зрение Цвейга наконец улучшилось, похвалил его последнюю книгу, после чего продолжал:
«Я совсем не жалею, что Вы не избрали Вену своим новым домом. Правительство здесь другое, да люди те же самые, как в рейхе. Их объединяет тот же самый антисемитизм. Нас крепко держат за горло, хотя к нынешнему моменту еще окончательно и не придушили».
Новый, 1938 год начался неудачно. Фрейд испытывал сильные боли, был не в состоянии открывать рот. Вдобавок у него появилась язва, которая быстро увеличивалась в размерах и выглядела крайне подозрительно. Я заметил ее под Новый год. Несмотря на то, что она напоминала мозоль, я сообщил о ней Пихлеру, который, понаблюдав за ней несколько дней, пришел к выводу, что, скорее всего, это снова рак. В результате он решил опять оперировать с использованием общей анестезии. Однако ему пришлось столкнуться в этот раз с особыми сложностями. Новообразование находилось так глубоко в иосо-ротовой полости, что доступ к нему был крайне затруднен. Пихлер был вынужден искать особенно длинную насадку для коагуляционной иглы. Однако даже после тщательнейшим образом проведенной коагуляции он не был абсолютно уверен, что сделал все возможное. Кроме того, опухоль возникла в области твердых рубцовых тканей, что особенно затруднило ее удаление. В этот раз поражение оказалось в опасной близости от основания глазной орбиты.
Фрейд попросил П их л ера удалить и старую атерому, находившуюся слева под нижней челюстью, поскольку та мешала ему во время бритья и уродливо выглядела.
Через два дня Фрейд был уже дома. Сразу после этого мы получили заключение по исследованному образцу: злокачественная ткань появилась вновь. Это произошло полтора года спустя ее последнего удаления. В этот раз Пихлер не торопился поставить Фрейда в известность об истинном положении дел, поскольку дополнительная операция не представлялась необходимой. Я, однако, вынужден был сдержать обещание и передал отчет дальше. Фрейд принял известие точно так же, как и в 1936 г., — без каких-либо видимых переживаний.
Прошло много трудных недель, прежде чем Фрейд сумел избавиться от иекротизированных тканей. Каждый день мы подолгу промывали рану, чтобы очистить ее. На все эти долгие и малоприятные процедуры Фрейд реагировал как обычно: с терпением и достоинством.
Несколько недель Пихлера мучили сомнения относительно целесообразности проведения дополнительной обширной электрокоагуляции. В конечном итоге 19 февраля он удалил только небольшую бородавчатую лейкоплакию.
Теперь мы знали, что Фрейд вплотную подошел к роковой черте, и он сам знал это. Он провел несколько еще более тяжелых недель, в то время как грозные тучи продолжали сгущаться над всеми нами. При этом Фрейд все равно оказался способен 27 января 1938 г. написать чудное, остроумное письмо Мари Бонапарт. Оно появилось всего через пять дней после операции и спустя три дня после того, как он узнал о рецидиве рака.
Мари Бонапарт написала ему в ответ, кроме всего прочего сообщив о дальнейшем продвижении своей новой работы «Проблемы времени в жизни, сне и смерти», рассказав о своем собственном сердечном заболевании. Закончила она письмо таким абзацем:
«Однако я пишу о себе слишком уж много. В самое ближайшее время я бы хотела услышать о Вас и узнать, что мы сможем еще долго беседовать на этой земле, прежде чем отправимся в рай на поля блаженных».
Фрейд отвечал:
«Получив сегодня Ваше душевное письмо, я почувствовал необходимость немедленно выразить охватившие меня чувства. Я вообразил, как встречу Вас на тех полях, узнав о Вашем прибытии. Я был бы очень рад Вашему появлению. Вы слишком медлили, и я не смог прочитать Ваш последний большой труд о времени. Мое любопытство уже сейчас достаточно велико. Ведь так бы хотелось узнать Ваши мысли на этот счет. Ведь, как Вы можете предположить, условия в этом месте не особенно располагают получать познания о столь загадочном аспекте работы нашей психики. В общем, Вы будете должны многое рассказать мне об анализе...
Может быть, Вам покажется, что я стал выглядеть лучше. Думаю, что смогу вернуть Вам этот комплимент. Пребывание в этом месте оказывает благоприятное действие на внешний вид. Возможно, Вы даже заметите нечто особенное. Разве не уродовала меня киста сальной железы — атерома, о которой Вы никогда из вежливости не упоминали? Это украшение я удалил во время моей последней — я, конечно, имею в виду предпоследней операции. Но довольно обо мне. Вновь мои сердечные пожелания.
Ваш среди блаженных,
Фрейд».

С каждой смертью в кругу своих друзей и знакомых Фрейд испытывал такое ощущение, словно пропустил свою очередь. Он написал некролог о Лу Андреас-Саломе в международный журнал психоанализа. Все еще находясь в подавленном настроении, 2 апреля он написал Арнольду Цвейгу, сообщившему о своем намерении навсегда уехать в Палестину:
«Так, может быть, я смогу вновь Вас увидеть поздним летом или ранней осенью. Как Вам известно, моя наследственность обязывает мою жизнь завершиться в ноябре [то есть в возрасте 81,5]. До этого времени я готов держаться, но задерживаться дольше не желал бы, поскольку окружающий мир становится все более мрачным и угрожающим, а сознание моей собственной беспомощности — все более острым. Следовательно, я не могу надеяться застать Ваш последний визит в Европу. Так что не будем откладывать...
Боязнь того, что старость отнимет у меня все, что еще осталось от моей личности, делает мое желание [увидеть Вас] еще сильнее».
Последнее предложение вновь показывает, что у Фрейда страх смерти был вызван не застарелым суеверием, а давним желанием «умереть за работой». Возможно, не случайно, что оставшаяся часть этого письма была посвящена обсуждению различных трагедий Шекспира, в особенности «Макбета».
Фрейд с полным основанием мог говорить о том, что его личность сохранилась такой же, как и в прежние годы. В начале 1937 г. он написал статью «Анализ конечный и бесконечный», внеся важный вклад в теорию и практику психоанализа.
В апреле этого года в том месте, где проводилась последняя операция, я заметил маленькое выступающее образование, которое быстро росло и выглядело очень подозрительно. 19 апреля Пихлер произвел очередную операцию, вновь применив общую анестезию (использовав внутривенное вливание эвипала — эквивалента пентотала натрия). Но результатам исследования удаленной ткани злокачественность в этот раз обнаружить не удалось. Несмотря на то что операция была проведена безупречно, последующие несколько недель для Фрейда вновь омрачились страданиями и болью.
Эти обстоятельства нашли свое отражение в двух коротких1, довольно печальных письмах, появившихся в один и тот же день — 16 мая 1937 г. В письме к Мари Бонапарт Фрейд горячо поблагодарил ее за две присланные великолепные вазы. Одну из них он устроил над аналитическим креслом в своем летнем доме. Затем он продолжал:
«Чудесная весна обрушилась на нас. Сад никогда еще не был так прекрасен. К несчастью, упрямая боль отравляет мое удовольствие... С момента операции прошло уже три с половиной недели. Я больше не пишу».
Арнольду Цвейгу он писал:
«Сад, наконец, расцвел во всей своей красе. Трудно удержаться от того, чтобы не вспомнить строки поэмы о весне:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще...
Впрочем, здесь возникает возражение: что нас ждет впереди, иззестио, и это не радует».
Целиком строфу из этой поэмы Фрейд процитировал в письме к Мари Бонапарт от 27 апреля 1926 г. (см. главу 16). На этот раз, в письме Цвейгу, Фрейд привел лишь первые две строки.
Однако 27 мая он прислал Мари Бонапарт одну из своих наиболее лаконичных и понятных формулировок, касающуюся превращений агрессивного влечения, его связи с сублимацией и вытеснением. В июне «Анализ конечный и бесконечный» был опубликован; 13 августа Фрейд объявил Мари Бонапарт о том, что закончил писать вторую часть книги о Моисее. Это лето оказалось для Фрейда благоприятным, если не считать дважды повторившегося отита. Его вызвало прямое распространение инфекции па район евстахиевой трубы, глоточный вход которой оказался в непосредственной близости от места проведения последней операции.
Лето Фрейд провел за работой над последней частью книги о Моисее. Он продолжал наблюдать пациентов, невозмутимо выдерживал все более тяжкое бремя общественных дел.
Это письмо к Мари Бонапарт, как и множество его прочих писем, предполагало удовлетворение особой — хотя, возможно, и не вполне осознанной — потребности. Получив возможность выразить на страницах письма некоторые свои пессимистические или, вернее, реалистические взгляды, он вновь мог восстановить свою работоспособность, прийти в бодрое расположение духа. Объявив об окончании второй части книги о Моисее (после чего, как обычно, последовал временный спад творческой активности), Фрейд продолжал:
«Для писателя бессмертие означает любовь множества неизвестных ему людей. Собственно, я знаю, что мне не придется горевать о Вашей смерти, ибо Вы переживете меня на долгие годы. Ну а что касается моей, то надеюсь, что вскоре после нее Вы восстановите свое душевное равновесие и сохраните обо мне теплые дружеские воспоминания. Это единственная форма бессмертия, которую я признаю.
Впрочем, боюсь, что мои взгляды на этот счет покажутся Вам не слишком привлекательными. Да, возможно, я стал пессимистом. С некоторых пор в моей голове засела фраза, которую я считаю самым дерзким и оригинальным творением американских рекламщиков: «К чему жить, если Вы можете быть похоронены всего за десять долларов?»
Л юн1 прибежала ко мне за сочувствием, после того как ее искупали. Если я правильно ее понял, она хочет выразить Вам благодарность за Ваше приветствие. Могла ли Топси думать, что ее будут переводить?2
Вскоре напишу снова».
Осенью 1937 г. общее состояние Фрейда — если не принимать в расчет его обычную ноябрьскую простуду — оставалось удовлетворительным. В сделанной 26 ноября записи Пихлер отметил: «В этом месяце минуло четырнадцать лет со времени первой операции». Примерно в это же время (1 декабря) Фрейд в первый и единственный раз уронил свой протез! Он был сконфужен этой промашкой, а я отметил, как часто удивлялся тому, что этого не случилось намного раньше.

Две послеоперационные недели были очень тяжелыми. Фрейд не мог ни есть, ни курить, ни вообще открывать рот. Дома он получил возможность пройти курс лечения короткими волнами, генерировавшимися специальной портативной установкой (большая редкость в то время). Это принесло ему некоторое облегчение. Уже 21 декабря 1936 г. Фрейд написал Мари Бонапарт ответ на одно из ее писем, в котором он истолковывал один эпизод в ее анализе.
«Потрясающе! Все так и должно быть, как Вы это себе представляете. Моя проницательность парализована моей сосредоточенностью на раке».
В конце 1936 г. Фрейд получил от Мари Бонапарт известия, которые были совершенно неожиданными и глубоко его взволновали. 30 декабря 1936 г. Мари Бонапарт писала:
«Сегодня ко мне приходил господин Шталь из Берлина. От вдовы Флисса ои получил его письма и рукописи. Сперва она намеревалась разместить их в прусской национальной библиотеке, по, поскольку Ваши работы были сожжены, отказалась от этой идеи и продала рукописи Шталю, писателю и торговцу произведениями искусства, который производит очень благоприятное впечатление. Несомненно, у него были предложения из Америки о продаже этого собрания Ваших рукописей. Однако прежде он предложил мне выкупить эти ценные документы, и я решила приобрести у него всё. Ои даже снизил цену, чтобы они смогли остаться в Европе, у меня. Шталь запросил 12 000 франков [$480] за все 250 писем от Вас (и еще несколько от Брейера) и большое количество выполненных Вами очень длинных теоретических набросков...»
Ответ Фрейда от 3 января 1937 г. являет собой очередной пример его самообладания. Прежде всего он поинтересовался состоянием здоровья Мари Бонапарт, затем рассказал о собственном самочувствии и последствиях последнего хирургического вмешательства, отметив: «Чтобы стать способным все это перенести, я вынужден постоянно напоминать себе, что, в сущности, у меня пет никакого права жить так долго». Лишь после этого он перешел к основному вопросу.
«Эта история с перепиской глубоко меня взволновала. После смерти Флисса вдова попросила вернуть его письма ко мне. Я согласился, но найти их не смог. До сих пор я не могу понять, уничтожил ли я их, или же так искусно спрятал... Как Вы догадываетесь, наша переписка носила глубоко личный характер. Мне бы совсем не хотелось, чтобы она попала в чужие руки. Потому с Вашей стороны было очень любезно приобрести эти письма и тем самым обезопасить их. Я сожалею лишь о том, что Вам пришлось понести некоторые убытки. Могу ли я предложить возместить половину потраченной Вами суммы? Я бы сам приобрел эти письма, если бы тот человек сразу же обратился ко мне. Я не желаю, чтобы какая-либо часть этой переписки стала достоянием так называемых потомков».
Во время нашей последней встречи в Сен-Тропезе летом 1961 г. Мари Бонапарт рассказывала о том, как трудно ей было пойти против воли ее любимого учителя-отца, но она твердо решила сохранить эти письма для последующих поколений. Как она была права!
7 января в письме к Фрейду она искренне и самым блестящим образом представила свою (и нашу) позицию по этому вопросу.
«Господин Шталь только что передал мне первую часть бумаг Флисса: научные эссе, которые встречаются в Ваших письмах то здесь, то там. Он предпочел их отделить от других. Остальное — сами письма, из которых 200 или 250 все еще находятся в Германии. Он найдет возможность переправить их в Париж через несколько недель.
Эти письма и рукописи были предоставлены мне при условии, что я не передам и не продам их семье Фрейда, поскольку есть опасения, что в таком случае этот материал, столь важный для истории психоанализа, будет уничтожен. Это не означает, что я не намерена обсуждать этот вопрос с Вами. Однако для Вас не являются секретом мои мысли и чувства на этот счет и мое личное громадное нежелание уничтожать хоть малейшую часть этой переписки.
Возможно, Вы сами... не в полной мере понимаете всю меру Вашего величия. Вы принадлежите истории человеческой мысли, как Платон или, например, Гёте. Какой потерей для нас, их несчастных потомков, обернулась бы утрата бесед Гёте с Эккерма-ном или диалогов Платона...
8 Ваших письмах не может быть ничего... в этом я совершенно уверена, что могло бы умалить Ваше величие. Да и сами Вы... написали прекрасную статью, в которой возражали против безоговорочной идеализации великих людей, образов великих отцов человеческого рода. Более того, я полагаю, что может пострадать и история психоанализа этой уникальной повой науки, значение которой едва ли можно переоценить, если вся эта переписка из-за содержащихся в ней нескольких фрагментов будет уничтожена.
Моя идея такова: приобрести эти письма и, предотвратив этим их опубликование случайными людьми, сберечь их, на долгие годы поместив в какую-нибудь государственную библиотеку. Например, можно избрать для этого женевскую библиотеку. Там можно было бы меньше опасаться их утраты во время войн и революций. Необходимо поставить только условие, чтобы никто не мог ими воспользоваться ранее, чем через 80 или 100 лет с момента Вашей смерти. Разве сможет тогда их содержание оскорбить кого-нибудь, в том числе и членов Вашей семьи?
Кроме того, я сама не знаю, что в них написано. Если Вы пожелаете, я вообще не буду их читать. Лишь сегодня я просмотрела одно из них, содержавшее также и одно из написанных эссе; в нем нет ничего компрометирующего.
Их содержание действительно значит для Вас так много даже по прошествии стольких лет? Вы даже не можете вспомнить, уничтожили ли Вы эти письма или просто спрятали их — должно быть, разрыв вашей дружбы с Флиссом был очень болезненным.
...Кроме того, у меня еще нет этих писем. Я получу их только через несколько недель.
Если пожелаете, то в начале марта по пути в Грецию я остановлюсь в Вене на одип-два дня, чтобы еще раз все с Вами обсудить.
Я... питаю к Вам глубокое почтение и именно потому решилась обо всем Вам написать».
Фрейд ответил ей 10 января 1937 г. Сперва он рассказал о смерти своей любимой чау-чау Джофи. Ее пришлось прооперировать по поводу кисты яичников, и через два дня после операции она умерла. Затем он продолжал:
«Печально, что мои письма к Флиссу все еще не в Ваших руках, а в Берлине... Мне нелегко принять Ваше мнение, равно как и согласиться с использованными сравнениями. Могу лишь предполагать, что через 80 или 100 лет интерес к этой переписке заметно ослабеет.
Естественно, меня радует, что Вы не читали этих писем. Однако Вам не следует думать, что они большей частью лишены вздорных моментов. Ввиду близкого характера наших отношений с Флиссом эти письма носят во многом личный характер. И даже деловые письма, в которых получили отражение все озарения и заблуждения развивавшегося психоанализа, часто носят весьма личный характер [например, самоанализ Фрейда]. В них есть немало щекотливых моментов; упоминания о тех обстоятельствах, в которых умерла наша дружба, до сих пор очень тяжелы и неприятны для меня. По этим причинам я бы хотел быть уверен, что эти материалы находятся в Ваших руках».
Этим письмом Фрейд, по сути, одобрил идею сохранить переписку с Флиссом.
В первые три месяца 1937 г. Фрейд меньше страдал от болей во рту, однако мучился от затяжной простуды. К тому же в начале февраля у него возобновились стенокардические боли.
5 февраля 1937 г. в возрасте 76 лет умерла Лу Аидреас-Сало-ме. Фрейд всегда восхищался ее высоким интеллектом и творческим воображением. Он был глубоко опечален, когда узнал о ее смерти из письма друга Лу Андреас-Саломе Эрнста Пфейфера, который был также и ее литературным секретарем, а позже редактировал ее переписку с Фрейдом. В письме к Арнольду Цвейгу Фрейд говорил о ней как о самой своей любимой подруге, упомянув, что она была ровесницей его жены.

В тот год весна была особенно прекрасной. Фрейд наслаждался чудесным садом, раскинувшимся за окнами его дома. Несколько недель его состояние было вполне приличным. В начале июля 1936 г. я заметил подозрительного вида новообразование, находившееся рядом с областью, где была проведена мартовская операция. Оно довольно быстро развивалось. Мы вызвали Пихлера; он тоже встревожился. На следующий день (14 июля) он уже прооперировал Фрейда. 16 июля мы получили отчет от Эрдхайма. Там он утверждал, что на этот раз несомненно была удалена злокачественная опухоль. Пихлер и Эрдхайм часами изучали под микроскопом все сделанные срезы удаленной ткани. Поскольку в одном месте злокачестенная ткань проросла на слишком опасную глубину, Пихлер решился на еще одну операцию, где при необходимости был готов использовать общую анестезию. Эта операция состоялась 18 июля. Пихлер надеялся, что можно будет ограничиться электрокоагуляцией. Потому он начал оперировать с использованием местной анестезии, однако несколько раз вынужден был прерываться, когда Фрейд начинал испытывать невыносимую боль. В конечном итоге в качестве общего анестетика была использована закись азота. Пихлеру пришлось удалить часть подлежащей кости и прокоагулировать все смежные ткани.
Фрейд был доставлен домой лишь через два дня после операции. Страдания его оказались не столь сильны, как мы опасались, однако он был очень слаб и ощущал огромную усталость. Пихлер сделал следующую запись:
«20 июля 1936 г.: визит в Гриицинг. Болей пет, но настроение плохое [нечему удивляться!]. Трудности при разговоре. Несколько невнятное произношение. Нужны еще два дня отдыха.
27 июля: пациент жалуется на сложности с курением и речью, которые будут устранены [подгонкой протеза]».
Последующие два месяца Фрейд провел относительно спокойно. Во время отпуска Пихлера о Фрейде заботился доктор Берг, его ассистент. Он был простым в общении и жизнерадостным человеком с необычайно мягкими и умелыми руками. Он умудрялся так бережно очищать рану и удалять из нее остатки отмерших тканей, что эти процедуры не причиняли больному мучений.
Разумеется, я сдержал свое обещание и рассказал Фрейду всю правду. Фрейд выслушал это известие без видимых эмоций. Однако отреагировал он на него не менее пессимистично, чем мы с Пихлером. Проведенная на этот раз операция вновь была радикальной. Теперь мы могли быть уверены в том, что данное новообразование было удалено. Однако смущало то, что отныне каждое вновь появлявшееся поражение имело тенденцию к быстрому росту и злокачественному перерождению. Теперь наши заботы должны были стать еще более неусыпными.
Новая атака рака лишила Фрейда еще одной иллюзии. Так, в 1926 г. он еще мог писать Биисвангеру, что разделил его судьбу, поскольку надеялся, что рецидив рака обошел его стороной (см. главу 13). Теперь эта надежда умерла. А с ней не стало и надежды на благосклонность судьбы, которая, как полагал Фрейд, выразится в том, что он будет избавлен от медленной и мучительной смерти, внезапно скончавшись от сердечного приступа.
Тем временем политическая ситуация в Австрии неуклонно ухудшалась, а попустительство фашизму со стороны западных держав стало еще очевиднее.
Однако этим летом Фрейд не был подвержен депрессии. Восстанавливаясь после операции, он по-прежнему сохранял интерес к личности Моисея. Мари Бонапарт прислала ему замечательные описания своей поездки в Южную Америку, описав путешествие по Амазонке. Ему было грустно читать эти яркие строки, но в то же время он был рад, что она по-прежнему живет словно на благословенном острове и полна юношеского любопытства к жизни. Некоторые сделанные ею описания Фрейд показывал и мне, сказав, что в некотором смысле она повторяет бессмертный вояж корабля «Бигль».
27 октября у Фрейда открылось сильное носовое кровотечение, потребовавшее 24-часового тампонирования. Как обычно, зимой он сильно страдал от простуд. В ноябре и декабре в Вене шли дожди со снегом, так что визит к Пихлеру, состоявшийся 25 ноября, оказался для Фрейда единственной возможностью выбраться из дому. Вдобавок столкнулась с некоторыми трудностями и работа над книгой о Моисее. Последующее письмо к Мари Бонапарт красноречивее всего описывает настроение Фрейда. 1 декабря 1936 г. он писал:
«Последние несколько дней я страдаю от моего хронического катара, распространившегося на трахею и бронхи. На самом деле нет ничего серьезного, но с каждой моей болезнью старость с новой силой заявляет о себе. Всякий согласится, что это иеизбежно, а потому не следует искать особого сочувствия. Жизнь моего отца и брата оборвалась в 81,5 года. До этого возраста мне остался всего один год.
P. S. Если Вы всесильны, попытайтесь упросить музей [в Афинах, где она остановилась] позволить Вам приобрести что-нибудь из Коркси для меня!»
На это письмо Мари Бонапарт ответила 4 декабря. Она мягко, но не скрывая своего возмущения, укоряла Фрейда за «суеверия». Там же она добавила:
«Почему бы Вам не прожить дольше и при этом не сохранить работоспособность? Ведь Вы обладаете и наследственностью Вашей матери, которая смогла это сделать»1.
6 декабря Фрейд отвечал:
«...Коль и Вы в Ваши юношеские 54 года часто подумываете о смерти, то стоит ли Вам удивляться моей озабоченности тем, смогу ли я пережить моего отца и брата, а тем более — мою мать, особенно если учесть, как мучает меня конфликт между желанием покоя, страхом перед страданиями (которые неизбежно принесет с собой продолжение жизни) и предчувствием скорби, что придет с отлучением меня от всего, к чему я все еще привязан».
В конце этого письма Мари Бонапарт сделала для себя следующую заметку:
«Те?прадь 5, 22 октября 1925 г.
М.: Как прекрасно все то, что Вы сказали, но как все это грустно!
Фр.: Отчего ж? Такова жизнь. Именно мимолетность и делает нашу жизнь такой прекрасной»2.
Через пять дней состоялась новая операция. Во время ее проведения, после того как прошел первый час, Фрейд, к удивлению Пихлера, начал выражать бурный протест. Поскольку адреналин не использовался, местная анестезия была недостаточно эффективна и не сохраняла свое действие на всем протяжении хирургического вмешательства. Это был один из очень немногих случаев, когда Фрейд терял терпение. В таких обстоятельствах продолжать свое дело мог лишь человек с железными нервами, такой, каким и был Пихлер. Его запись по этому эпизоду выглядела следующим образом:
«12 декабря 1936 г.: ...Вначале пациент не испытывал боли, но к концу объявил, что ие может больше терпеть, хотя причина тому ие вполне ясна».
В этот раз образец удаленной ткани вновь исследовал Эрд-хайм. Увы, ои сделал это в последний раз, ибо вскоре после этого внезапно умер.

Такова была прелюдия к этому празднику! Приходилось предпринимать постоянные усилия, чтобы сохранить хрупкое равновесие между способностью наслаждаться жизнью и стремлением наконец обрести покой.
Поздравления начали приходить заранее; среди самых первых оказалось письмо от Альберта Эйнштейна, на которое Фрейд незамедлительно ответил 3 мая 1936 г.
В день рождения ранним утром я отправился его навестить. Был прекрасный весенний день, дом был полон цветов (особенно Фрейд любил орхидеи и гардении), писем и телеграмм со всего света. Прибыл поздравительный адрес, написанный Томасом Манном и Стефаном Цвейгом и содержавший подписи самых известных людей из мира литературы, искусства и науки. Томас Манн отправил и рукопись своей речи, которую он собирался торжественно представить Фрейду 8 мая. Фрейд был очень обрадован, но, к сожалению, почерк Манна оказался слишком неразборчив и, несмотря на все старания, мы смогли прочитать лишь первые несколько предложений.
Несмотря на все свои возражения, Фрейд всецело наслаждался происходящим! Он был, что называется, в ударе, очарователен и обходителен. Разумеется, мы пытались свести количество посетителей к минимуму и старались утомлять его как можно меньше.
Впервые Фрейд оказался вынужденным печатать благодарственные записки для ответов на обрушившийся поток поздравлений. Однако для очень многих он все равно нашел возможность добавить от себя нечто особенное. Мы с женой взяли с собой нашего трехлетнего сына, который лично вручил Фрейду цветы от себя и своей маленькой шестимесячной сестры. Для каждого ребенка Фрейд написал благодарственную открытку, прибавив: «Поражен столь большой учтивостью в столь нежном возрасте». То, что Фрейд мог получать удовольствие от общения с людьми самых разных возрастов, несомненно, помогало ему сохранять вкус к жизни.
Некоторым Фрейд высылал сперва записку, а затем письмо. Одно из самых замечательных из них он написал своей бывшей пациентке, ставшей выдающейся американской поэтессой. Она публиковала свои работы под инициалами X. Д. (Хильда Дулиттл)'. Письмо к ней Фрейд написал в ответ на ее поздравления ко дню рождения, которые пришли к нему вместе с прекрасным букетом белых гардений.
«24 мая 1936 г.
Дорогая X. Д.
Все Ваши белые гардении прибыли в целости и сохранности и украшали мою комнату вплоть до вчерашнего дня.
Я воображал, что стал нечувствителен к похвалам и брани. Прочитав Ваши прелестные строки и поймав себя на удовольствии, которое они мне доставили, я сперва подумал, что заблуждался насчет своей стойкости. Но затем пришел к выводу, что это ие так. Подаренные Вами строки — это не похвала, это шло от самого сердца, поэтому мне нет нужды стыдиться своего удовольствия.
Жизнь в моем возрасте не так-то проста, но весна прекрасна, как прекрасны и чувства.
Любящий Вас Фрейд».
Два адреса в честь Фрейда были подготовлены Академическим союзом медицинской психологии, обществом, образованным группой молодых врачей, в большинстве своем психиатров. Первый из них вручил Фрейду его старый друг Людвиг Бинсвангер, но основным событием стала речь Томаса Манна. Это был не просто адрес в честь обычного юбиляра. В то время атмосфера в Вене стала просто невыносимой: демонстрации и взрывы бомб случались практически ежедневно. Все чаще венцы задавались вопросами «Когда все это начнется?» и «Когда и куда нужно будет бежать?». Таким образом, адрес Томаса Манна оказался не только даром Фрейду, но панегириком в честь мощи человеческого духа, прав человека, торжества научного мировоззрения, прозвучав резким вызовом силам зла и безрассудства. Майн, которому отнюдь не часто доводилось произносить торжественные речи, оказался на высоте, и его чтение адреса произвело выдающееся впечатление. Каждый присутствующий был глубоко тронут услышанным; речь Манна подарила нам ощущение — столь необычное в те дни, — что еще не все потеряно.
Я очень сожалел, что Фрейд не мог тогда слышать это выступление. Несколько позже, когда представился подходящий момент, я подошел к Манну и объяснил ему причину отсутствия Фрейда. Я также спросил его, не согласился бы он прочесть эту речь Фрейду лично. Манн с радостью принял это предложение.
Эта встреча, состоявшаяся в летней резиденции Фрейда 14 июня 1936 г., произвела на меня незабываемое впечатление. Поскольку я сам предложил организовать эту встречу, то был приглашен на нее вместе со своей женой. Также присутствовала семья Фрейда и фрау Манн.
С заметным волнением Майн прочел речь, с которой в то время не раз выступал перед широкой аудиторией, разумеется, за пределами Германии. Фрейд, не любивший слушать публичные похвалы в свой адрес, на этот раз был глубоко растроган. (Вскоре он рассказал об этом Арнольду Цвейгу и Мари Бонапарт.) Для Фрейда речь Майна прозвучала как признание итога трудов его жизни, как подтверждение тому, что силы и время, потраченные им в годы клеветы и непонимания, не пропали даром и что действительно стоило жить так долго.
На торжественном приеме и после его окончания Фрейд и Манн долго и увлеченно беседовали, главным образом об Иосифе и Моисее (Манн тогда работал над тетралогией об Иосифе, а Фрейд был, разумеется, увлечен своим «Моисеем»). Фрейд и Манн во многом отличались друг от друга, в том числе и во взглядах. Тем не менее для Фрейда не было неожиданностью услышать столь проникновенные слова из уст литератора. После этой встречи он вновь и вновь говорил о Манне, повторяя свою мысль, что поэты каким-то образом интуитивно знают многое из того, к чему ему самому удалось прийти лишь в результате тяжкого труда1.
Фрейд не питал иллюзий, что психоанализ завоевал общее признание. Он всецело понимал, как следует из его писем, что Университет Вены и министр образования поздравили его с 80-летием лишь по обязанности. 31 мая 1936 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Министр народного просвещения поздравил меня по-офици-алыюму вежливо, а потом газетам под страхом конфискации запретили публично сообщать об этом проявлении симпатии. К тому же многие статьи местных и иностранных газет весьма недвусмысленно выразили свою ненависть ко мне. Можно с удовлетворением признать, что искренность еще не совсем исчезла из нашего мира.
Что касается меня, то эта дата, естественно, не воспринимается как переломная: я тот же, что был до сих пор».
В другом письме (17 июня 1936 г.) Арнольду Цвейгу Фрейд выразил свое удовлетворение тем, что тот отказался от идеи написать его биографию. Он также отверг предложение писать автобиографию самому, добавив: «Я прекрасно сознаю исключительность своего новаторства». В этом же письме Фрейд упомянул и о своем новом «критическом» возрасте — возрасте, в котором оборвалась жизнь его отца и сводного брата. Он вспомнил о нем впервые в 1915 г., когда было написано письмо к Абрахаму («И мой отец, и сводный брат дожили до 81 года, так что мои перспективы мрачны»).
Важно отметить, что теперь разговоры Фрейда о «предельных сроках» больше не проистекали из его навязчивой суеверной идеи или не вполне осознанного конфликта. Их возникновение уже не объяснялось и чувством вины человека, продолжавшего жить и после смерти своего отца и брата. Скорее здесь сказалась борьба между его жаждой лсизни и желанием «не пережить себя», как он некогда выразился в одном из своих писем к Флиссу в связи со смертью хирурга Бильрота. Сходные мысли Фрейд выразил и 18 мая 1936 г. в письме к Стефану Цвейгу:
«Прекрасный адрес, составленный Вами и Томасом Манном, и венская речь Майна — это те два события, которые примирили меня с тем, что я дожил до такой старости. Однако, несмотря на то, что я очень счастлив в своем доме, с моей женой и детьми... тем не менее я никогда не смогу смириться с ущербностью и беспомощностью старческого возраста и смотрю в будущее со страстной надеждой перейти в небытие. Как бы то ни было, мне все равно не удастся оградить моих любимых от боли разлуки».
Позже он повторил эти мысли еще выразительнее. Отсюда понятно то исключительное самообладание, с которым Фрейд встретил новую атаку своей болезни, заявившей о себе вскоре после того, как он отослал письмо Стефану Цвейгу.

Незадолго до Рождества 1935 г. я обнаружил бородавчатое образование, которое быстро увеличивалось в размерах. Это крайне меня обеспокоило. 16 января 1936 г. оно было подвергнуто обширной коагуляции. В письме к Арнольду Цвейгу (20 января 1936 г.) Фрейд отмечал:
«В результате «маленькой» хирургической процедуры, выполненной недавно на моем рту, сейчас я не могу ни жевать, ни внятно говорить. Жду, пока не станет лучше» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Мои собственные записи и записи Пихлера дают понять емкость этого простого предложения. Фрейд мучился неделями, будучи не в состоянии вставить протез нижней челюсти. Следующая запись Пихлера красноречиво свидетельствует о страданиях Фрейда, равно как и об установках самого Пихлера, внимательность и обходительность которого, в сочетании со взвешенной решительностью, только и могла позволить ему сделать все, что было в его силах.
«24 января: первые 1—2 дня после операции пациент чувствовал себя относительно хорошо. Затем появилось весьма сильное напряжение мышц челюсти, которое теперь уже ослабло. К сожалению, он вытащил нижний протез и теперь не может вставить его обратно. После длительных усилий попытка оказалась почти успешной. Следовательно, протез следует забрать для обработки. Рана покрыта выделениями; она больше, чем предполагалось, что требует основательной коагуляции. Удален некротизированный участок ткани. Памятка. В любом случае нижний протез должен быть установлен на место так скоро, как это возможно; в ином случае пациенту надлежит немедленно явиться ко мне».
В феврале 1936 г. мы заметили новую лейкоплакию, по поводу которой 20 февраля Пихлер записал следующее: «Она не выглядит безобидной. Ее следует удалить». Это было сделано 10 марта, но еще прежде Пихлер обратил внимание на нарастание струпа и ороговевшие участки, обработав их мазями и выполнив прижигание с использованием трихлоруксусной кислоты. Запись Пихлера о проведенной операции оканчивается так: «Возможно, этого достаточно для уничтожения всей слизистой оболочки. Контуры недостаточно отчетливы, не исключено, что по краям кое-что осталось». После всего этого мы горячо надеялись провести несколько последующих недель в относительном спокойствии, особенно во время грядущего юбилея Фрейда. После предшествовавшей операции у него появились некоторые симптомы со стороны сердца. Однако они исчезли после нескольких недель воздержания от курения.
Разумеется, Фрейд прекрасно знал о приготовлениях к его 80-му дню рождения. Джойс, который в то время был президентом Международной психоаналитической ассоциации, предложил выпустить юбилейный сборник статей, планировавшийся к выходу за год до юбилея. Фрейд узнал про это и стал энергично протестовать. Переписка Фрейда и Джонса весьма красноречиво иллюстрирует отношение Фрейда к подобным празднествам. Из нее, сверх того, следует, что Фрейд не желал, чтобы ему заранее напоминали об этой «зловещей» дате.
Сперва в качестве компромиссного варианта Фрейд предложил сделать альбом с фотографиями всех членов Международной психоаналитической ассоциации, но затем отверг и такую идею. Эту мысль он прояснил в следующем письме Джонсу, написанном 21 июля 1935 г.
«Давайте забудем про альбом, сборник статей и т. п. Признаюсь, что моя собственная мысль об альбоме теперь нравится мне гораздо меньше; фактически она мне уже совершенно не нравится. Не говоря о том, что создание такого альбома сопряжено с большими трудностями и совсем не гарантирует, что я доживу до этого события. К тому же меня поражает безобразная чудовищность 400 фотографий большей частью некрасивых людей, половина из которых мне незнакома, а другая половина знать обо мне не желает. Нет, эти времена совсем не подходят для празднеств «ни внутри, ни за стенами Трои». Единственно верным мне представляется решение вообще отказаться от каких бы то ни было мероприятий. Тот, кто чувствует необходимость меня поздравить, может сделать это и так, а тот, кто не испытывает подобной потребности, не должен опасаться моей мести.
Есть и другой аргумент. В чем главный смысл празднования таких круглых дат? Несомненно, здесь кроется некая доля торжества над скоротечностью жизни, которая, как мы никогда не забываем, в любую минуту готова оборваться. В таких условиях человек получает возможность разделить общее радостное ощущение, вообразив, что мы сотворены не из такого уж хрупкого материала, раз один из нас оказался способен успешно противостоять враждебным перипетиям жизни и в 60, и в 70, и даже в 80 лет. Со всем этим вполне можно согласиться. Однако очевидно, что такой праздник может быть понят лишь в том случае, если, несмотря на все свои раны и шрамы, юбиляр может присоединиться к пирующим тоже как здоровый человек. Праздник совершенно теряет свой смысл, если этот юбиляр предстает как инвалид, полностью лишенный всякого праздничного настроения. А поскольку в моем случае дело обстоит именно так, то я предпочел бы, чтобы мое 80-летие считалось моим личным делом».
Впрочем, Фрейд понимал, что он не в состоянии отменить все празднования, и стал относиться к ним, как к «досадной угрозе», как он выразился в письме к Мари Бонапарт (И марта 1936 г.), написанном всего через день после довольно серьезного хирургического вмешательства, осуществленного 10 марта. В этом письме Фрейд уверял Мари Бонапарт, что его самочувствие и работоспособность вполне удовлетворительны.
Затем последовали долгие недели сильных болей, а настроение Фрейда никак нельзя было назвать предпраздничным. Единственное событие, вызывавшее у Фрейда радость, — предстоящее открытие нового здания, предназначенного для Психоаналитического института и «Verlag».
Особенно характерное для этого времени письмо было им написано Мари Бонапарт 26 марта 1936 г. Фрейд допустил, как он выразился, «примечательную оплошность», сделав ошибку как при написании адреса на конверте (ее он заметил и исправил1), так и в самом письме, вычеркнув одно из написанных им слов. В ответ на ее вопрос, приезжать ли ей в Вену на празднование его дня рождения, он писал:
«Приезжать ли Вам сюда 6 мая? Несомненно, я буду очень рад Вас видеть; однако я смогу отдать Вам лишь долг вежливости. Мы ничего не можем с этим поделать. Я предполагаю, что придут многие, в том числе Эйтиигтон, Джонс, Лафорг и Ландауэр. Каждый будет в чем-то на меня рассчитывать, но, увы, я не в состоянии удовлетворить их ожидания. Недавно мое самочувствие заметно ухудшилось. Вчера у меня была сильная мигрень, довольно для меня необычная2, и сегодня я все еще очень неловок, как это Вы могли заметить по тексту письма и написанному мной адресу. Сейчас я куда раздражительнее и чувствительнее к дурным вестям, чем это бывает обычно. Вчера Минну прооперировали по поводу двусторонней глаукомы; свою тайну она хранила до последней минуты. Мы надеемся на хорошие результаты.
Из Лейпцига пришли печальные вести: гестапо конфисковало большую часть психоаналитической литературы. Для бедного «Verlag» это почти катастрофа».

Вновь мы можем спросить: зачем Фрейду потребовалось такое дополнительное объяснение архаического наследия? Убийства, в том числе и отцеубийства, несомненно были распространены и уже считались греховным деянием в большинстве культур во времена Моисея. Распятие Христа сразу же вошло в письменную и устную традицию. Несомненно, что убийство Моисея, если бы оно даже действительно имело место, могло подвергнуться вытеснению, однако Фрейд представил множество убедительных примеров долгого существования традиций, сохраняющихся и приукрашивающихся из поколения в поколение. Построение гипотез о сохранении подобных, когда-то вытесненных и вновь воскресших воспоминаний не обязательно влечет за собой допущение касательно архаического наследия. Тем ке менее Фрейд упорно его придерживался. Джонс был не единственным, кто пытался внушить Фрейду мысль об ошибочности такого подхода. По крайней мере один из редакторов «Imago» Эрнст Крис также пытался переубедить Фрейда, но безуспешно.
Не подверглось пересмотру и сопоставление Фрейдом этого архаического наследия с инстинктами животных. То, что приверженцы «инстинктивной» концепции называют «образцами инстинктивного поведения», на самом деле представляет собой типичные видовые реакции на определенную стимуляцию, склонность к которым передается генетически (см.: Шур. М.\ Шур. М. и RuloJI.). Однако мы не можем признать тождественной «память» генетического года, обеспечивающую поддержание биохимического состава крови и воспоминания об исторических событиях.
Встреченный нами здесь тип рассуждений напомнил о том, который наблюдался в «По ту сторону принципа удовольствия». Имеется существенное отличие между тем Фрейдом, который сразу сумел опровергнуть «доказательство» подлинности записей на глиняной табличке, и тем, который столь безапелляционно заявлял: «Я не сомневаюсь, что люди всегда знали, что некогда у них был первобытный отец и они убили его».
Следует полагать, что в этой книге, как и в «По ту сторону принципа удовольствия», ряд предложенных Фрейдом формулировок порождался его внутренними конфликтами, на существование которых он часто ссылался в пору работы над книгой о Моисее. Мы можем лишь догадываться, почему Фрейд остановился на столь своеобразных формулировках. Возможный ответ заключается в том, что, если человеческие чувства вины за отцеубийство являются реакцией на архаическое наследие, восходящее к тем первобытным временам, когда отцеубийство встречалось довольно часто, это означало бы наличие огромной дистанции между переживаниями и деянием. Мы бы тогда смогли сказать: «Деяние совершили наши древнейшие предки. Мы же лишь воспроизводим некоторые фантазии, весьма условно следуя тем же путем». Это был бы совсем иной метод примирения с «первородным грехом», отличающийся от приписанного Фрейдом апостолу Павлу. В этом заключался бы еще один аспект усилий Фрейда по примирению с собственным «первородным грехом».
В своей последней работе, «Очерк о психоанализе», которая была опубликована лишь в 1940 г., посмертно, Фрейд уже более осторожно подошел к вопросу использования концепции «архаического наследия». Обсуждая кастрационный комплекс, Фрейд вернулся к ней лишь в рамках сноски:
«Не исключена возможность, что следы воспоминаний могут способствовать ужасающему впечатлению от этой угрозы — это следы воспоминаний доисторических времен, когда ревнующий отец первобытной семьи действительно лишал своего сына гениталий, если последний начинал восприниматься соперником в борьбе за женщину».
Мое обсуждение дилеммы Фрейда, связанной с «архаическим наследием», было подготовлено до того, как я узнал о недавней публикации Шайиера, упоминавшейся в первой главе. Я не внес изменений в свои записи, поскольку в приведенных фрагментах книги о Моисее внутренний конфликт Фрейда проявился гораздо более определенно, чем в любых других обсуждениях им этой концепции. Я уже выражал ранее предположение, что упорство, с которым Фрейд придерживался гипотез о наследовании приобретенных качеств, о «прафантазиях», как он выразился в «Лекциях по введению в психоанализ» (1916—1917) и в статье «Из истории детского невроза» (1918), и об архаическом наследии, коренится в его собственных «доисторических» временах: времени первых трех лет жизни во Фрайберге, когда ему приходилось жить в одной комнате со всеми прочими членами своей семьи и где родились еще двое детей. Будучи не в состоянии полностью восстановить те события, он создал максимальную дистанцию, отделяющую его от них, проявив при этом незаурядную изобретательность и изощренную фантазию.
Указывая на изъяны такого рода в мышлении Фрейда, я конечно же никоим образом не ставлю под вопрос его гениальность.
Не исключено, что однажды окажется, что он был прав и в том, что касается наследования приобретенных качеств (я, разумеется, не имею в виду мутации). С 1951 г. генетик Роджер Вильяме заинтересовался индивидуальными различиями между животными с очень сходным генетическим кодом. Современная генетическая мысль указывает на то, что наследуемые черты определяются лишь ДНК и что эта структура существует только в клеточном ядре.
Недавние исследования позволяют предположить, что на наследственность могут оказывать влияние и цитоплазматические компоненты, отличные от ДНК. Это может быть применимо к животным с высокодифференцированиыми клетками. Есть предположение, что передача по наследству признаков в многоклеточных живых структурах может отличаться от ныне принятой модели, которая установлена на одноклеточных живых структурах. Вопрос, что привнесут эти изыскания в проблему передачи приобретенных качеств, на данный момент остается нерешенным.
Другая линия генетических исследований осуществляется в русле проблемы «нейтральной мутации» и «генетического дрейфа». Похоже, что генетические изменения, проявляющие себя на молекулярном уровне в различных белках, случаются чаще, чем это предполагалось прежде. Пока нам очень мало известно о причинах этих изменений и их последствиях. Но к таким передаваемым качествам никак не могут относиться особые воспоминания, касательно убийства первобытного отца или кастрации.

Еще один аспект книги о Моисее требует здесь дополнительного упоминания: никогда еще Фрейд так убежденно и подчеркнуто не настаивал на возможности наследования приобретенных свойств в форме «наследуемой традиции», «сохранения следов воспоминаний в архаическом наследии» и на утверждении того, что «люди всегда знали, что когда-то у них был первобытный отец и они убили его».
Фрейд полностью понимал, что занятая им позиция «не согласуется с воззрениями, принятыми в рамках современной биологической науки, не желающей и слышать о наследовании приобретенных свойств последующими поколениями». Характер рассуждений Фрейда в этом случае был нетипичен. Он говорил:
«Предположив сохранение таких следов воспоминаний в архаическом наследии, мы проложили мост через пропасть между индивидуальной и массовой психологией, получили возможность исследовать народы так же, как мы исследуем невротиков. Если добавить, что в настоящее время мы не располагаем никаким убедительным доказательством существования следов воспоминаний в архаическом наследии, кроме остаточных проявлений при психоаналитической работе, то это доказательство кажется нам все-таки достаточно убедительным, чтобы признать такое положение вещей. Если дело обстоит иначе, то мы не продвинемся ни на шаг по проложенному пути ни в психоанализе, ни в исследовании психологии масс. Подобное дерзкое предположение неизбежно.
Тем самым мы добиваемся еще кое-чего. Мы сужаем громадную пропасть между человеком и животным на ранних этапах становления человека. Если так называемые инстинкты животных позволяют им в новой ситуации с самого начала вести себя так, словно они давно и хорошо с ней знакомы, если инстинктивная жизнь животных вообще может быть объяснена, то такое объяснение может быть только одним: в свое новое существование они привносят опыт вида, то есть сохраняют память о том, что пережили их предки. По существу, и у первочеловека, видимо, было нечто подобное. Инстинктам зверей соответствует его собственное архаическое наследие, хотя оно совсем иное по объему и содержанию».
Другими словами, Фрейд утверждал, что поскольку его гипотеза обеспечивает сближение индивидуальной и массовой психологии и дает объяснение возникновению монотеизма, то она вполне обоснованна.
Почему Фрейд не был достаточно осмотрителен в своих рассуждениях, когда утверждал:
«Самый краткий и верный ответ гласит: оно содержит определенные наклонности, свойственные всем живым существам. То есть способности и склонности выбирать определенные направления развития и особым образом реагировать на определенные раздражения, впечатления и побуждения. Поскольку опыт показывает, что в этом отношении отдельные особи человеческого рода различаются между собой, то архаическое наследие включает в себя и эти различия. Они представляют собой то, что у отдельного человека признается конституционным моментом. Поскольку все люди, по крайней мере в раннем детстве, переживают примерно одно и то же, то и реагируют на это сходным образом. Может закрасться сомнение: не стоит ли отнести эти реакции вместе с их индивидуальными различиями к сфере архаического наследия? Сомнения следует отбросить: факт такого единообразия не обогащает наше знание об архаическом наследии».
В рамках своего клинического опыта Фрейду приходилось вновь и вновь наблюдать, что практически ни один человек в ходе своего развития не был в состоянии избежать столкновения с ситуацией того типа, которая порождает характерные эдиповы конфликты. Сверх того, однажды открыв значение агрессии и неизбежность конфликтов двойственности отношений, Фрейд знал, что у каждого ребенка порой появляются жестокие импульсы, направленные не только против отца, но и против матери, братьев и сестер; что чувство вины проистекает не только из поступков, но и из мыслей, поскольку на уровне психической реальности мысль равноценна деянию. Фрейд сам выдвинул — и тут же отклонил — два возможных возражения против этих утверждений:
«Во-первых, при каких условиях такое воспоминание входит в архаическое наследие? Во-вторых, при каких обстоятельствах оно может стать активным, то есть ворваться в сознание из своего бессознательного состояния, пусть даже в измененном и искаженном виде? Можно легко сформулировать ответ на первый вопрос: это происходит, если событие было достаточно важным или повторялось достаточно часто, либо и в том и в другом случае. В случае отцеубийства были выполнены оба условия. По поводу второго вопроса можно заметить, что, видимо, следует учитывать все воздействия, которые не обязательно нам известны (по аналогии с процессом при некоторых неврозах также можно представить и спонтанное развитие событий). Несомненно, однако, что решающее значение имеет пробуждение воспоминания благодаря новому реальному повторению события. Таким повторением было убийство Моисея; позднее — мнимое убийство невинного Христа, так что эти события выдвинулись в первый ряд причин. Дело обстоит так, будто именно без этих инцидентов не смогло обойтись рождение монотеизма».

Мы живем в католической стране и под защитой католической церкви, не зная, насколько хватит этой защиты. Но, пока ее хватает, я, естественно, не решаюсь сделать что-либо такое, что может возбудить враждебность этой церкви. Причина тому не трусость, а осторожность. Новый враг, потворствовать которому мы ни в чем не желаем, куда опаснее старого, с которым мы уже научились находить общий язык. К продолжению наших психоаналитических исследований католицизм в любом случае будет относиться с подозрением. Я не стану утверждать, что эти опасения беспочвенны. Раз наша работа приводит к выводам, низводящим религию до невроза человечества, объясняя ее грандиозную власть над людьми теми же причинами, которыми объясняется власть навязчивого невроза над больными, то не приходится сомневаться, что это вызывает сильнейшее недовольство наших правителей. Не то чтобы я намеревался сообщить нечто новое, однако со временем сказанное раньше было забыто. Поэтому я полагаю оправданным вновь это повторить и проиллюстрировать на типичном примере возникновения одной конкретной религии. Вполне возможно, что это приведет к запрету практики психоанализа. Столь жесткие меры подавления никогда не были чужды католической церкви. Она даже готова считать покушением на свои права, когда к подобным мерам прибегают другие. Однако за долгие годы моей жизни повсеместно распространившийся психоанализ все еще не нашел для себя более подходящего приюта, чем город, где он возник и сложился.
Я не только предполагаю, но даже уверен, что внешняя опасность помешает мне опубликовать последнюю часть моего труда о Моисее».
В письме к Цвейгу Фрейд высказался более определенно. Больше всего его настораживал некий отец Шмидт, который имел большое влияние на австрийское католичество, равно как, видимо, и на самого папу римского. Шмидт интересовался антропологией и был крайне критично настроен к тем мыслям, которые Фрейд выразил в «Тотеме и табу».
Было бы совершенно бессмысленно пытаться обсуждать, насколько обоснованны были опасения Фрейда на этот счет. Однако складывается впечатление, что он мог прикрывать ими свои внутренние сомнения (см. письмо к Арнольду Цвейгу от 16 декабря 1934 г.).
В письме к Цвейгу от 13 февраля 1935 г. Фрейд прямо говорит:
«Моему «Моисею» ничем не поможешь. Если Вы однажды приедете в Вену, то сможете прочитать рукопись, которая отложена до тех пор, пока у меня не появится на ее счет большей уверенности».
2 мая 1935 г. Фрейд отправил Цвейгу письмо со следующими строками:
«Моисей не оставляет мое воображение. Несмотря на трудности с речью, я воображаю себя читающим Вам этот труд после Вашего приезда в Вену».
Цвейг, Эйтиигтои и другие люди постоянно снабжали Фрейда необходимой ему для этой книги информацией. Несколько позже, в 1935 г., Цвейг сообщил Фрейду, что некий «надежный источник» получил вести от профессора Смита, работавшего при рокфеллеровском музее Луксора. Тот утверждал, что во время недавних раскопок была обнаружена глиняная табличка, где были записаны имена учеников храма Ра-Атоиа в Гелиополисе, среди которых значились Моисей и Аарон. Ответное письмо Цвейгу (20 января 1936 г.), в котором Фрейд сообщил тому о своей работе, посвященной Ромену Рол л any, продемонстрировало его познания в этой области, равно как и критичность суждений:
«Дорогой господин Арнольд. Только что получил присланные Вами сведения. Очень рад, что Вас так интересует эта проблема. Сперва у меня сложилось впечатление, что утверждения Вашего «поэта» отнюдь не плод досужего ума; они покоятся на солидных основаниях, которым нельзя не поверить. Луксор существует, то же самое можно допустить и относительно Рокфеллера и даже профессора Смита. Однако чуть позже меня посетила мысль, которая обесценила все ожидания: если такой перечень учеников храма Солнца действительно был найден в Амарие, то он не мог быть сделан клинописью на глиняных дощечках. В таких случаях писали на папирусе, пользуясь при этом иероглифами. Клинопись использовалась лишь во внешней переписке. Так что эта новость дает мало надежд на пробуждение моего Моисея ото спа — видно, такова его судьба».
В этих строках мы видим разочарование, смешанное с удовлетворенностью компетентного исследователя, не позволившего ввести себя в заблуждение. Все они выдержаны Фрейдом с прекрасной мягкой иронией.
Эти письма отражают взлеты и падения, сопутствовавшие Фрейду в те годы, когда книга о Моисее стала частью его жизни, наряду со всеми прочими его интересами, состоянием здоровья и его человеческими взаимоотношениями.

Когда Фрейд столкнулся с отступничеством и демонстративным уходом своих учеников, особенно в случае с Райком, который именно таким образом отреагировал на болезнь Фрейда, в своих беседах и письмах он часто указывал на параллели между сыновьями «первобытного отца» и некоторыми своими последователями, ожидавшими его смерти.
Теперь обетованная земля предстала перед Фрейдом в образе мечты о завершении книги о Моисее. На этот раз ему пришлось сражаться не только с быстротечным временем (старость и рак), но противостоять также неподконтрольным внешним силам. Много об этом было сказано в письмах Фрейда. Теперь, как мы видели, главным образом Арнольду Цвейгу он поверял свои планы, надежды, фантазии, сомнения и разочарования. Я уже упоминал письмо Фрейда к Цвейгу от 8 мая 1932 г., в котором он снова продемонстрировал свою страстную тягу к знаниям, на этот раз о Палестине, которая породила «религии, священные безумия, попытки покорить внешний мир [Scheinwelt] средствами внутреннего мира иллюзорного исполнения желаний [Wunschwelt]». Он также подчеркнул собственные, теряющиеся в глубине веков узы, связывающие его с прошлым. Похоже, это было одно из первых свидетельств сильной увлеченности Фрейда вопросами, которые позже отразились на страницах его книги о Моисее.
В этом письме 1932 г. Фрейд подчеркивал, что — в противовес Цвейгу — он всегда скорее считал себя евреем, чем немцем, хотя никогда не был религиозен. Также он резко выступал против любых националистических и шовинистических тенденций. Цвейг буквально разрывался между желанием остаться в Германии и необходимостью покинуть ее, чтобы избежать очевидной опасности. Как автора многих книг, с родной страной его связывал еще и язык, па котором он писал. Время от времени Цвейг проходил анализ, и Фрейд, неоднократно советовавший ему покинуть Германию, указывал (как в письме от 18 августа 1933 г.), что некоторые конфликты Цвейга находили выражение в его двойственном отношении к своему еврейскому происхождению. Отсюда возник комментарий, где встречается первый намек па направленность основного течения его мыслей в то время. Он продолжал: «Любой человек всячески пытается оградить себя от страха кастрации. Здесь может скрываться и сопротивление своему еврейскому происхождению. Между прочим, наш великий вождь Моисей был порядочным антисемитом, и это не составляло секрета. Возможно, он действительно был египтянином» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Говоря об «антисемитизме» Моисея, Фрейд явно имел в виду гнев, который тот обрушил на евреев, которые снова принялись поклоняться золотому тельцу, пока он получал от бога 10 заповед ей на горе Синай. Как можно видеть из ранее процитированного отрывка, именно этот эпизод оказался в центре внимания Фрейда в его эссе о Моисее Микеланджело. «Великий человек», намного опередивший свое время, выступал в качестве одного из центральных мотивов работы Фрейда и его собственной жизни.
Очевидно, что захват нацистами Германии и угроза повторения этой ситуации и в Австрии сказались на увлеченности Фрейда легендой о Моисее. Однако я не могу согласиться с Джонсом, не видевшим здесь еще и других причин. Книга о Моисее стала логическим продолжением таких произведений, как «Тотем и табу», «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой», равно как и частью собственного финального противостояния Фрейда «первородному греху», последним шагом на пути к обретению подлинной безмятежности.
Статья о «Расстройстве памяти на Акрополе» была еще одним из эпизодов этой затянувшейся борьбы.
Из письма к Арнольду Цвейгу от 30 сентября 1934 г. мы узнаём, что Фрейд закончил тогда первый набросок к своей книге. Тогда он предполагал назвать ее «Человек по имени Моисей: Историческая новелла». Он выражал сомнения относительно обоснованности своих исторических выводов и опасался того, что публикация последней, основной, части этой книги может подорвать позиции психоанализа в Австрии. Эти опасения он вновь выразил в предисловии к третьей части. Тогда Фрейд не был уверен в том, что сможет ее опубликовать вслед за первыми двумя, которые вышли в свет в 1937 г. Второе эссе Фрейд окончил следующим утверждением:
«Было бы чрезвычайно соблазнительно воспользоваться частным случаем еврейской истории, чтобы попытаться понять подлинную природу традиции и причину силы ее влияния на судьбы людей. Насколько нелепо оспаривать влияние личностей великих людей на ход исторических событий! Каким упрощением величайшего многообразия человеческой жизни было бы сведение всех движущих мотивов людей исключительно к материальным потребностям, откуда черпают свою силу идеи (особенно религиозные), подчиняющие себе как отдельных людей, так и целые народы. Продолжив мой труд в этом направлении, можно было бы развить утверждения, которые четверть века назад я выдвигал в «Тотеме и табу». Но я не думаю, что и дальше могу рассчитывать на свои силы».
В предисловии к третьей части Фрейд пишет:
«С дерзостью человека, которому почти совсем нечего терять, я полагаю вновь нарушить вполне обоснованное решение и добавить к двум первым моим эссе о Моисее, напечатанным в «Imago», третье, от публикации которого я до сих пор воздерживался. В конце своего последнего эссе я признавал отсутствие у себя необходимых для этого сил. Я имел в виду, разумеется, спад творческих способностей, сопровождающий преклонные годы. [Замечание. Я не разделяю точку зрения моего современника Бернарда Шоу, который полагает, что люди могли бы только тогда достичь чего-либо стоящего, если бы они жили по 300 лет. Продление жизни пи к чему не приведет, если не произойдет множества других важнейших перемен в условиях жизни.] <...>