Жизнь Зигмунда Фрейда

Фрейд достиг своего 67-летия в 1923 г., и именно в этом году заболел раком! Еще раз повторю: я отнюдь не считаю, что Фрейд в свои 67 лет заболел раком лишь потому, что в 43 года пожелал себе еще 24 года плодотворной работы. Тем не менее, когда в 1923 г. у Фрейда был обнаружен рак, он встретил это известие с необычайным спокойствием. Столь нехарактерное для Фрейда поведение сложно объяснить. Не было ли то отражением его раннего желания, смиренным принятием того, о чем он сам просил? Мог ли он в действительности сказать: «Судьба дала мне еще 24 года, как же я смею жаловаться?»
Здесь мы не можем не видеть целого ряда существенных связей между некоторыми выражениями, которые Фрейд использовал в своих письмах, и последующими событиями, имевшими непосредственное отношение к его смертельной болезни. К таким выражениям следует отнести слово «усыхает», которое он использовал, говоря о неизбежности скорой смерти своего отца, определение мастурбации как «первичной склонности», выражение желания, чтобы его не обманывали, а честно сообщили всю правду, когда настанет для него время умирать. Также это и сравнение себя с «новообразованием», объяснение симптомообразования как компромисса между удовольствием и наказанием за него, как в случае мастурбации, и выраженное желание дожить до 67 лет. Вдобавок можно вспомнить и об одном неопубликованном письме Фрейда, где он говорил о своей «частой фаталистической убежденности» (письмо от 28 апреля 1900 г.; см. главу 6).
Хотя я могу лишь предполагать наличие связи между вычислениями Фрейда, говорящими об ожидающей его в 67 лет «отставке» с удивительным спокойствием, с которым он встретил роковое известие о своей болезни в 1923 г., у нас имеется на этот счет толкование самого Фрейда (изложенное в письме от 1909 г.). Посредством сходных вычислений он связывал тогда год своей предполагаемой смерти с «судьбоносным» 1899 г.
11 сентября 1899 г., через две недели после известия о возможном наличии в «Толковании сновидений» 2467 ошибок, Фрейд сообщил, что отдал в печать рукопись этой своей книги и что уже чувствует наступление нового спада, неизбежно следовавшего за периодом колоссальных творческих усилий. Любопытно, что критика Фрейдом собственной работы в основном относилась к особенностям ее стиля, а депрессивный настрой проявлялся — как это обычно бывало по возвращении с отдыха — в недовольстве Веной, городом, в котором он не мог получить ни профессорского звания, ни приличной медицинской практики, позволившей бы ему избавиться от финансовых проблем. Даже тогда Фрейд по-прежнему испытывал денежные трудности и знал, что его настроение во многом определяется ими. 21 сентября 1899 г. он написал Флиссу:
«Ты убедишься, что мой стиль улучшится и идеи станут более интересными, когда в этом городе появится наконец возможность жить обеспеченно».

На первый взгляд письмо изобилует высокопарными оборотами. Однако немецкие слова, использованные Фрейдом в последнем предложении этого абзаца, напомнили мне об одном из его любимых мест в поэме Шиллера «Мудрость мира». Фрейд касался этой поэмы и в своей статье «Ширма памяти», о которой упоминал в ранее процитированном письме Флиссу от 25 мая.
В этой сатирической поэме Шиллер иронизировал над метафизиками, поэтами, Локком и Декартом, философами, священниками и профессорами, утверждая, что лишь Природа способна заботиться о вечном круговороте жизни на Земле. В этой поэме есть и такие строки, особенно полюбившиеся Фрейду:
«Пока философия судит о мире, она [Природа] чрез голод и любовь не дает порваться нити бытия». (Переведено в прозе.)
В своей статье (1899) Фрейд называет голод и любовь «двумя наиболее могучими движущими силами». Используя в своем письме сходные слова, Фрейд, по сути, говорит Флиссу: «Возможно, ты и есть новый Кеплер в биологии; но я считаю, что именно инстинктивные силы — голод и любовь — определяют человеческие поступки». Я не утверждаю, что Фрейд был готов сознательно выразить такие мысли, но в связи с противоречивостью отношений между ним и Флиссом двойственность столь возвышенной оценки представляется несомненной.
Когда аналитику, проводящему биографическое исследование, приходится иметь дело с подобной информацией, он попадает в весьма сложное положение. Ему известны некоторые обстоятельства прошлого и будущего и, до известной степени, пути, по которым шло развитие. Я осмелюсь последовать здесь примеру Фрейда — «si licet parva comparare magnis» (если можно сравнить малое с великим) — и обращусь к моим собственным ассоциациям, увязав их с дальнейшими событиями, которые будут подробно обсуждаться в рамках периода, когда они происходили.
Несколькими страницами ранее я упоминал о тех чувствах, что овладели мной при знакомстве с той самой «раковой» метафорой из письма Фрейда от 19 февраля 1899 г. 27 августа 1899 г. Фрейд сообщил Флиссу, что он работает над седьмой, самой важной главой «Толкования сновидений», и отметил: «Я больше не намерен пытаться ее исправлять. Пусть там будет 2467 ошибок — я все равно их оставлю».
В это время Фрейд уже понял значение промашек. В «Психопатологии обыденной жизни» утверждалось, что фактически ничто в нашей психической жизни не является совершенно случайным. Отталкиваясь от этой мысли, Фрейд добавил к вышеупомянутому письму следующий постскриптум, который практически без изменений был затем включен им в «Психопатологию»:
«Готов поспешно добавить к психопатологии обыденной жизни следующее. Ты не можешь не заметить, что в письме я упомянул число 2467 достаточно свободно, произвольным образом оценив количество ошибок, которые можно будет найти в моей книге сновидений. Я просто хотел сказать, что ошибок очень много, но почему-то выделил именно это число. Однако ничто в наших поступках не является случайным или беспричинным. В этой связи ты справедливо можешь полагать, что именно бессознательное определило число, впоследствии появившееся вдруг в моем сознании. Незадолго до того я читал газету, где сообщалось об отставке генерала Е. М., покинувшего свой пост в звании фельдцейх-мейстера. Объясняю тебе мою заинтересованность. Когда я служил в должности младшего офицера медицинской службы, этот человек однажды зашел в лазарет (тогда он был полковником) и обратился к старшему офицеру: «Вы должны привести меня в порядок за неделю, поскольку я должен выполнить некоторое поручение, в котором заинтересован наш император». После этого случая я решил следить за его карьерным ростом, и вот он уже (1899) отставной фельдцейхмейстер. Я хотел посчитать, за сколько лет он проделал этот путь, исходя при этом из того, что видел его в госпитале в 1882 г. Понятно, что с тех пор прошло семнадцать лет. Я рассказал об этом своей жене, и она заметила: «Стало быть, и тебе пора на покой?» — «Боже упаси!» — воскликнул я. После этого разговора я сел писать тебе. Но по понятным причинам он продолжал жить во мне. Я сосчитал неверно; об этом говорит имеющийся в моих воспоминаниях спорный пункт. В 1880 г., то есть девятнадцать лет назад, я вынужден был встретить свой двадцать четвертый день рождения под арестом (за самоволку). Таким образом, число 24 определяет первые две цифры в числе 2467. Теперь, если к моему настоящему возрасту (43 года) прибавим эти 24, то получим как раз 67. Иными словами, в ответ на вопрос о том, не желаю ли я тоже отправиться на покой, мое желание приписало мне еще 24 года полноценной жизни1. Очевидно, я весьма огорчен, что за все то время, пока я следил за карьерой М., сам я не достиг столь высоких степеней. Но вместе с тем я чувствую себя удовлетворенным тем, что его карьера закончилась, тогда как передо мной еще открыты все возможности. Таким образом, всякий может согласиться, что даже спонтанно возникшее у меня в голове число 2467, по всей видимости, появилось не случайно и вполне может объясняться влиянием со стороны бессознательного».

Я не склонен разделять существующее мнение о том, что его подсознание якобы «знало» о болезни за двадцать четыре года до начала ее проявления. Не считаю я и что раковое заболевание Фрейда следует рассматривать как прямое следствие его чувства вины за «первородный грех» или что-либо другое. Однако я полагаю, что Фрейд никогда не забывал об этой метафоре, так что некоторые другие выражения, которые он использовал в своих письмах, появившихся в последний год его жизни, приобретают новый, трагический смысл. В конечном итоге Фрейд «наказал» себя: хотя его болезнь не проистекала из чувства вины, неумеренным курением Фрейд сам провоцировал ее рецидивы.
Как бы то ни было, Фрейда не слишком часто мучил гнет его «тирана». В письме от 5 марта 1899 г. он делает вполне справедливое замечание: «Весь этот труд многое сделал для моей душевной жизни. Несомненно, я сейчас намного более нормален, чем четыре-пять лет назад».
Улучшилось не только душевное состояние Фрейда. 25 мая, сообщив Флиссу о мигрени, зафиксированной согласно периоду 28+28/2, Фрейд писал:
«В понедельник утром, как в старые добрые времена, я вместе с X. взошел на Раке2. На подъем ушло три с половиной часа и два с половиной — на спуск. Только на этот раз Раке подрос по крайней мере метров на 500. Мое сердце замечательно перенесло все это».
Это лето Фрейд провел рядом с Берхтесгаденом на очень удобно расположенной вилле, где мог гулять, собирать грибы и работать над своей книгой о снах. Чувствовал он себя очень комфортно и пожаловался лишь однажды, испытав после пяти часов непрерывной работы над очередным письмом легкую «писчую судорогу».
Все лето и начало осени Фрейд слал Флиссу гранки своей книги о сновидениях, принимая его критику, комментарии и одобрительные замечания. В ответ на очередное письмо Флисса 27 июня 1899 г. Фрейд пишет:
«Очень благодарен тебе за незаслуженно большое письмо. Я приготовился смиренно ждать, не сетуя, как это бывало обычно, на тяготы бесконечного пути. Надеюсь, что своим путем ты придешь даже к еще более интересным открытиям и, как новый Кеплер, осветишь для нас непреложные законы действия биологических механизмов».

Фрейд часто говорил о некой внутренней движущей силе, побуждавшей его к дальнейшей работе, как о «тиране», которому он вынужден покоряться. Здесь — и, насколько мне известно, он больше никогда об этом не писал — он назвал эту силу новообразованием, пожирающим все, что в нем еще оставалось человеческого. Почему Фрейд воспользовался тогда этой метафорой? Помимо нее в том же письме Фрейд упомянул о своем новом открытии в области проблемы симптомообразования. Из его слов следовало, что он относился к мастурбации не только как к «первичной склонности», но и как к «первородному греху». Считал ли Фрейд, что будет наказан за собственную склонность к курению, которую рассматривал в качестве производной от «первичной склонности»? Полагал ли он позже, что «внутренний тиран» наказывает его за дерзость, на которую он осмелился, взявшись раскрыть великие загадки психики? Ведь за способностью «подобно Богу, выдать добро и зло» следует изгнание из Рая!

В письме от б февраля 1899 г., пытаясь помочь Флиссу, вероятно столкнувшемуся с проблемой страха смерти, испытываемого пациентами, страдающими от органических недугов, Фрейд писал:
«Судя по твоему описанию, несчастный С. напомнил мне об одной из наиболее неприятных сторон нашей современной медицины. Искусство вводить пациента в заблуждение у нас определенно не на высоте. К чему пришел человек, сколь ничтожно мало влияние авторитета науки, заменившего, по-видимому, авторитет религии, если теперь уже не осмеливаются открыть человеку правду о том, что его ожидает. Христианин, по крайней мере, может рассчитывать на последнее причастие. Шекспир сказал: «Ты обязан Природе [Богу] смертью». Надеюсь, что когда придет мое время, то рядом со мной окажется достойный человек, который отнесется ко мне с большим уважением и сможет подсказать мне время, когда мне должно будет ждать конца. Мой отец прекрасно знал о том, что его ожидало, и встретил неизбежное с завидным достоинством».
Несложно представить, каково было мне читать эти строки спустя десять лет после смерти Фрейда. В последующие годы Фрейд настаивал, чтобы от него не скрывали ничего важного из информации, касающейся его болезни. Он, как того всегда желал, получил возможность встретить свой конец достойно. Воспоминания о том, как умирал его отец, обреченный угаснуть от пневмонии, равно как и сама роковая дата (см. письмо от 29 сентября 1896 г.), должны были иметь для Фрейда очень большое значение в его последние годы.
Некоторые строки из письма, написанного Фрейдом 19 февраля 1899 г., производят зловещее впечатление. Кто мог знать, что использованная тогда им метафора спустя двадцать четыре года в точности воплотится в трагической реальности?
«То же самое происходит с тобой, так что у меня нет оснований стыдиться. Ты тоже начал писать свое письмо 11-го числа, но продолжил лишь 16-го. 16-го ты не мог писать ни о чем другом, кроме как о непосильной работе, которой приходится отдавать все свои силы и которая постепенно поглощает все твои способности и чувства, словно раковая опухоль, внедряющаяся в организм человека и в конце концов окончательно его уничтожающая. Со мной происходит еще худшее. Работа и заработок для меня совпадают. Я совершенно превратился в какое-то новообразование. Сегодня мне предлагают сходить в театр, но эта затея столь же нелепа, как попытка удалить заслуженную опухоль. Ничто постороннее помешать мне уже не может. Отныне и до конца своих дней я представляю собой именно вот такое новообразование».

Теперь обратимся от снов Фрейда к его переписке последних лет дружбы с Флиссом. В этот период конфликт между позитивными и негативными тенденциями в их отношениях нарастал. Нежелание Фрейда принять гипотезы Флисса вызвало у того чувство горькой обиды. О неизбежности грядущего разрыва свидетельствовали и успехи Фрейда в самоанализе и его все более углублявшееся понимание законов функционирования человеческой психики. Однако сначала должно было быть завершено «Толкование сновидений».
Флиссу нездоровилось, когда 5 декабря 1898 г. Фрейд написал ему очередное письмо:
«Ввиду твоей болезни предвижу очередную паузу в нашем обмене идеями, который, как ты заметил, по большей своей части уже завершился. [Курсив мой. — М. Ш.] Иногда мне так хочется отведать крепкий глоток восхитительного виноградного вина, хотя его и нельзя назвать «глотком вод Леты»1. Но я опасаюсь пристраститься к очередной вредной привычке».
Однако 20 декабря Фрейд писал: «Эти три месяца разлуки показались мне необычайно долгими».
В конце декабря Фрейд и Флисс опять встретились, на этот раз в Вене, где жила сестра жены Флисса, супруга доктора Рие. Эта встреча дала новый творческий импульс, но пробудила и болезненные чувства, что отразилось в первом письме, написанном Фрейдом после их встречи (3 января 1899 г.). Оно пачинается так:
«Вышло так, что я сам стал первым человеком, от кого получил новости. Падающий метеор оставляет после себя светящийся след, надолго озаряющий темные небеса. Для меня этот проблеск еще не угас, и в его лучах я вдруг увидал нечто любопытное...»
После этого поэтического вступления Фрейд заявил о разрешении очередной загадки психологии сновидений, которое он расценивал как имеющее «универсальное» значение и потому способное послужить ключом к пониманию прочих психических процессов. Письмо было закончено днем позже следующими словами:
«До твоего появления я жил во мраке уныния, но теперь победил все свои слабости, присоединив силу твоего ровно пылающего пламени к своему дрожащему огоньку; после твоего ухода я вновь обрел возможность открыть глаза. То, что предстало перед ними, — прекрасно и замечательно. Неужто это все из-за того, что очередная переломная грань периода еще не достигнута? Не слишком ли большая роль приписывается фактору времени?»
За этими фразами скрывалась надежда, что Флисс, считавший все события человеческой жизни заранее предопределенными некими таинственными датами, все-таки сможет оставить в своей крайне жесткой системе исчислений место и для психологических факторов.
Однако сбыться ей было не суждено. Флисс не мог отказаться от своей системы, а Фрейд, очевидно, по-прежнему не желал окончательно избавиться от иллюзии по поводу особой одаренности и великих научных заслуг Флисса (по крайней мере, тогда он был к этому еще не готов).

Заключительный комментарий к вопросу о том, мог ли Фрейд бессознательно догадываться о существовании второй жены своего отца, является исключительно теоретическим. Свой отчет, в котором Фрейд говорил об осознании им ошибочности теории совращения, он закончил так:
«Продолжая мое письмо... мне следовало бы чувствовать себя очень несчастным. Прекрасны были надежды на бессмертную славу, так же как и на крепкое здоровье, возможность стать абсолютно независимым, путешествовать и, наконец, избавить своих детей от всех тех трудностей и забот, которые отравляли мою собственную молодость. Все это зависело от того, как решится вопрос с истерией. Теперь я вновь должен обуздать свои порывы и стать скромнее, погрузиться в мелочные заботы и грошовую экономию, совсем как в той истории из моей коллекции [еврейских анекдотов]: «Ребекка, ты можешь снять свое свадебное платье, ты уже больше не невеста!» [Письмо от 21 сентября 1897 г.; курсив мой. — М. Ш.]
Эти строки были написаны менее чем за две недели до письма, появившегося 3 октября. Значение этой еврейской шутки лежит на поверхности: «Когда-то ты была горделивой невестой, но свадьба кончилась, пришли обычные заботы — пора снять свой праздничный наряд».
Почему появилась эта шутка? Что дало Фрейду повод посчитать возможным идентифицировать себя с женщиной, разжалованной из королев бала в служанки? Случайно ли в ключевой строке этой шутки появилось имя таинственной второй жены его отца?

Далее Фрейд сопоставил тон приснившейся ему беседы с отцом с манерой одного университетского профессора, выпытывавшего у студентов имена их отцов, чтобы на этом основании делать «умозаключения» (о еврейском происхождении студента):
«Таким образом, сделанное во сне умозаключение является лишь повторением другого, представляющего собой часть материала в мыслях сновидения. [Далее следует сгущенное и довольно загадочное утверждение:] Отсюда возникает кое-что новое. Если умозаключение появляется в содержании сна, то, без сомнения, оно проистекает из мыслей сна; но оно также может быть представлено как фрагмент воспоминаний или связывать ряд мыслей сна в логическую цепочку. Тем не менее умозаключение из сна в любом случае представляет умозаключение мыслей сна».
Ассоциации Фрейда неоднократно возвращались к мысли «четыре или пять лет — это не в счет». Однако ему не удавалось выдвинуть прямых ассоциаций к элементу явного содержания сна, согласно которому 1856 г. — год его собственного рождения — показался ему непосредственно следующим за 1851 г. На самом деле Фрейд родился через год после женитьбы Якоба Фрейда на своей третьей, последней жене, Амалии (29 июля 1855 г.).
С помощью письма Фрейда к Флиссу, написанного 1 августа 1899 г. (через три дня после очередной годовщины свадьбы родителей Фрейда), мы можем установить приблизительный срок появления толкования данного сна. В этом письме он указывал, что «пробел, возникший в результате изъятия тобой большого сна, следует заполнить малым собранием других снов (безобидными, абсурдными, связанными с вычислениями и разговорами)».
Еще одну из ассоциаций Фрейда следует упомянуть, прежде чем поставить ряд вопросов. Приведя аналогию с алгебраическим равенством, содержащим знаки «плюс» и «минус», индексы и квадратные корни, которое словно бы кто-то переписал, не понимая его смысла, смешав в беспорядке числа и символы математических операций, Фрейд продолжал:
«Оба приведенных аргумента [в содержании сновидения] могут быть увязаны со следующим материалом. Мне тяжело смириться с тем, что некоторые постулаты, лежащие в основе моих объяснений психоневрозов, будут встречены скептически и насмешливо. Например, я утверждаю, что впечатления второго года жизни, а иногда даже и первого оставляют глубокий след в душе заболевающего впоследствии человека и что эти впечатления могут образовывать глубочайшее основание для истерических симптомов. Пациенты, которым в подходящий момент я имел возможность это объяснить, обычно встречали мое сообщение с иронией, заявляя о своей готовности постараться припомнить даже и то, что произошло с ними еще до момента рождения».
В связи с тем что в 1852 г. (через год после 1851-го) Якоб Фрейд женился на женщине, которая не была матерью Фрейда, мы можем задаться рядом вопросов, не забывая, однако, об их умозрительной природе: не спрашивал ли Фрейд в своем сне отца о том, на ком он женился «вскоре после» 1851 г.? Не являлись ли выводимые Фрейдом «умозаключения» и его упорный поиск, связанный с мыслью о том, что «четыре или пять лет — не в счет», выражением того же мотива? Могли ли его ассоциации касательно его пациентов, иронично заявлявших о своей готовности постараться припомнить и то, что «произошло с ними еще до момента рождения», также быть связаны с таинственной второй женой отца, о которой он, возможно, когда-то слышал (еще во Фрайберге)? Наконец, могла ли и мистическая дата 1851 г. повлиять на уверенность Фрейда в критичности для него 51-го года жизни?

Мы можем здесь обнаружить яркую аналогию со сном «поп vixit», когда Фрейд также ставил вопрос о том, каким же образом оказалось возможным проявление столь явного удовлетворения от «смерти» Флисса, «случившейся» прежде его собственной. Он объяснял это обстоятельство, говоря об укреплении «нынешней обоснованной привязанности» к Флиссу детской привязанностью. В то же время Фрейд связывал свое желание смерти Флисса исключительно с «инфантильной ненавистью» к племяннику Джону, своему другу-сопернику.
Объяснение Фрейда, почему и на этот раз не сработала цензура сновидения, допустив превращение отца в объект насмешек, было еще более усложненным и невнятным.
В явном содержании этого «абсурдного сна» числа 1851 и 1856 имели особый смысл. В толкованиях Фрейда действительный пятилетний период (между 1851-м и 1856 гг.) претерпевал ряд изменений, временами уменьшаясь до четырех лет. Он соотносил этот отрезок времени с продолжительностью своей помолвки и длительностью психоаналитического лечения одного из своих пациентов. Кроме того, Фрейд связывал «ожесточенный и страстный» спор из сна со скептическим отношением Брейера к продолжительности этого лечения и своими собственными уничижительными замечаниями в адрес отца. В этой связи он также вспомнил о своем учителе, неврологе Мейнерте, жестко критиковавшем его взгляды на природу истерии. Мейнерт одно время также пристрастился к наркотику (хлороформу), на смертном одре признавшись ученику, что сам был «одним из характернейших примеров мужской истерии».
Как Фрейд объяснял роль своего отца в данном сне? С одной стороны, он говорил:
«...предложение «Я зашел к нему в соседнюю комнату»... воспроизводит обстоятельства, при которых я впервые сообщил отцу о своей помолвке, что оказалось для него совершенной неожиданностью. Таким образом, эта фраза напомнила мне о потрясающей благожелательности, с которой пожилой человек воспринял сложившуюся ситуацию».
С другой стороны, Фрейд обнаружил в этом сновидении «пример активности оценочного процесса».
«В абсурдном сне... я спросил: «Ты вскоре и женился?» Я без труда высчитал, что родился в 1856 году, который, как мне показалось, наступил сразу же за 1851-м. Все это имело форму последовательных логических заключений. Мой отец женился в 1851-м, сразу после описанного инцидента; я, естественно, старший в семье и родился в 1856-м; что и следовало доказать. Как мы видим, это неверное заключение появилось в интересах воображаемого исполнения желания. Преобладающие мысли сна словно торопились заявить: «Четыре-пятъ лет — это вообще не срок; это не в счет». Однако каждая часть этого умозаключения как по содержанию, так и по форме объясняется иначе в мыслях сновидения. Жениться сразу по окончании лечения решил мой пациент, продолжительность психоанализа которого вызвала нарекания со стороны моего коллеги».

К тому времени Флисс преуспел в развитии своей теории периодичности, оперировавшей числами 28 и 23 как показателями женского и мужского периодов, и «спрогнозировал», что 51-й год жизни (28+23) окажется для Фрейда роковым или, по крайней мере, критическим. Фрейд, думая, что он страдает сердечным заболеванием, хотел дожить хотя бы до 40 — 43 лет, а возраст 51 год представлялся ему пределом мечтаний. С постепенным улучшением его самочувствия 51-летний предел стал скорее пугать, чем вселять надежду. Хотя Фрейд и не верил в теории Флисса, тем не менее они оказывали на него определенное влияние. Ему часто снились запутанные вычисления. Множество из таких снов также было связано с.рождением и смертью (см., например, обсуждение его сна о критике со стороны Гёте господина М.).
Наряду с тем, что числа, фигурировавшие в ожидаемых (и пугающих) сроках окончания его жизни, были связаны с вычислениями Флисса, они, по-видимому, были связаны и с собственными «критическими периодами» Флисса, отличаясь на один-два года. В связи со сновидением «поп vixit» я указывал, что 40-летний рубеж являлся для Флисса «крайне критическим» и «наиболее важным». «Критический период» Фрейда приходился, соответственно, на 41 —42-й год жизни. Возраст 51 (52) года, рассчитанный как сумма двух критических периодов 28 и 23, имел сходное значение, затем следовали 61-й и 62-й годы1. Я уже указывал на возможную связь между этой теорией, с подчеркиваемым расхождением в один-два года от «критических» дат Флисса, и датами рождения и смерти младшего брата Фрейда.
Фрейд всегда отмечал, что каждый симптом имеет множество определяющих факторов, которые в своей совокупности и создают специфику его проявления. Разумеется, это относится и к наблюдавшемуся у Фрейда предрассудку «предначертанной продолжительности жизни». Новая информация о семье Фрейда, оказавшаяся доступной благодаря изысканиям Шайнера (см. главу 1), оправдывает переоценку этого сна в поисках таких дополнительных факторов.
Комментируя этот сон, Фрейд говорил:
«Из предыдущего обсуждения следует заключить, что настойчивость, с которой данный сон выказывает свою абсурдность, должна быть воспринята как свидетельство присутствия в мыслях сна ожесточенного и страстного спора. Тем больше оснований удивляться тому, сколь открыто этот спор проявился во сне, обратив моего отца в объект явных насмешек. Такая открытость, по-видимому, противоречит нашим положениям о действии механизма цензуры сновидений».