Жизнь Зигмунда Фрейда

Именно эта летняя встреча привела к их окончательному разрыву.
Примерно в это время Фрейд впервые пришел к выводу, что «бесконечная» продолжительность анализа может отражать феномен перенесения. 16 апреля 1900 г. он написал Флиссу об окончании анализа одного из своих пациентов:
«Я начинаю понимать, что крайняя длительность лечения типична и связана с перенесением... Я мог бы продолжать лечение, но вдруг меня осенило, что такое затягивание — компромисс между болезнью и здоровьем, весьма желанный для самих пациентов, а потому врач должен не попадаться в эту ловушку».
Неопубликованное письмо от 28 апреля 1900 г. начинается следующими строками:
«Теперь-то ты согласен, что судьба Рима предрешена? Я часто наблюдаю у себя такого рода фаталистическую убежденность, которая весьма способствует моей инертности».
Через двадцать три года этому «фатализму» предстояло сыграть особую роль при первой раковой операции Фрейда. У нас еще будет возможность оценить множество факторов, ставших основой такого поведения (см. главы 5, Ни 13).
Письмо от 7 мая 1900 г., написанное Фрейдом через день после своего 44-го дня рождения, было своего рода продолжением того, которое появилось 23 марта:
«Очень благодарен за теплые слова. Они столь приятны, что, если бы мы были вместе, в некоторые из них я бы почти поверил. Однако лично я смотрю на все это несколько иначе. Я бы не возражал против величественного одиночества, если бы оно не было столь продолжительным и не распространялось бы и на наши с тобой отношения. Однако я сомневаюсь, что может быть найдена полноценная замена близкой дружбе, в которой так нуждается часть — можно сказать, женская часть — моего «Я»1. Что же касается моей работы, то внутренний голос, к которому я привык прислушиваться, оценивает ее гораздо более скромно, чем ты... Никакой критик... не может точнее меня увидеть несоразмерность существующих проблем и моих решений, и я буду справедливо наказан тем, что потаенные уголки психики, куда до меня не проникал еще ни один смертный, никогда не будут носить моего имени и следовать сформулированным мною законам. Когда в ходе борьбы мое дыхание готово было остановиться, я заклинал ангела о пощаде, и мои молитвы оказались услышаны. Но я не стал сильнее, хотя еще с того времени заметно прихрамывал. Теперь мне уже сорок четыре года и, как ты сможешь убедиться этим летом или осенью, теперь я просто старый и измученный еврей. Моя семья настояла на необходимости отпраздновать мой день рождения. Своим величайшим утешением я считаю то, что я не лишил их надежд на безоблачное будущее. Они смогут достичь благополучия, если приложат к тому усилия. Я создал для них лишь некую основу его; я не смог возвести их на горную вершину, откуда они уже бы не могли двинуться выше».

Никогда я еще так горячо не желал жить неподалеку от тебя и твоей семьи, как в последние полгода. Ты понимаешь, что я прошел через глубокий внутренний кризис и если бы мы встретились, то ты бы увидел, как он меня состарил. Потому я так сильно и разволновался, когда услышал о твоем предложении встретиться на Пасху. Поверхностный наблюдатель не сможет понять, почему я не поспешил сразу принять его. Скорее всего, встретиться нам не удастся, однако вовсе не из-за моего почти детского стремления встретить приход новой прекрасной весны. Я с готовностью пожертвовал бы им ради удовольствия три дня побыть с тобой. Есть другие, более глубокие основания: что-то незримое лежит у меня на душе тяжестью необычайной... Внутренне я сильно истощен. Мне пришлось разрушить свои воздушные замки. Сейчас я собираюсь с духом, чтобы начать возводить их заново. В дни тяжких испытаний ты всегда был готов оказать мне неоценимую помощь. Но сейчас я даже и не знаю, как объяснить тебе, что происходит. В этот раз я победил мою депрессию с помощью особой диеты в интеллектуальных вопросах; теперь она медленно отступает. В твоем присутствии я безусловно попытался бы все это осознать и выговориться; мы бы не сумели обойтись без ученых бесед, а твои блестящие биологические открытия пробудили бы во мне глубочайшую (безличную) зависть. В конце концов оказалось бы, что за эти дни я перевалил бы на тебя все свои проблемы и вернулся бы в весьма расстроенных чувствах, тогда как мне, вероятно, потребуется все мое самообладание. Никто не сможет даже в малой степени облегчить мое бремя; это мой крест, и я должен его нести, но лишь Небесам известно; как согнула меня эта ноша».
Это письмо не нуждается в комментариях. Оно останется ярким свидетельством того, сколь непростым для Фрейда был путь «per aspera ad astra» (через тернии к звездам).
Написав эти проникновенные строки, Фрейд сделал нову^ попытку укрепить пошатнувшуюся дружбу, одновременно снова обнаружив всю двойственность отношений с Флиссом. Он продолжал письмо следующим образом:
«Летом или в крайнем случае осенью я увижу тебя и смогу с тобой пообщаться, объяснив затем все загадки Эриндура1. Ты убедишься в их исключительной сложности... Потом мы также обсудим все за и против назальной терапии, кое в чем, возможно, и справедливой».

Если письмо от 1 февраля отображает назревшие противоречия как конфликт между несовместимыми идеями, то этот отрывок письма, написанного в ответ на весьма доброжелательное письмо Флисса, явно демонстрирует эмоциональное охлаждение. До конца этого года, так или иначе, Фрейд еще не раз возвращался к этому мотиву. В противовес этому грустному и даже горькому отрывку остальная часть письма выдержана в исключительно оптимистической манере.
Письмо Фрейда от 23 марта 1900 г. обозначает поворотную точку в его взаимоотношениях с Флиссом еще определеннее. Вновь поблагодарив того за интерес к книге о сновидениях и усилия заинтересовать ею других ученых, Фрейд писал:
«В долгие тягостные времена эта книга служила мне опорой и утешением. Несомненно, отношение к ней пока не приносит мне никакого удовольствия. Понимают ее весьма ограниченно, а оценки сродни жестам милосердия. Для большинства она явно неприятна. Я пока не вижу и намека на то, чтобы кто-либо нашел возможным обратить внимание на те ценные идеи, которые в ней имеются. Я объясняю это тем, что у меня впереди есть еще лет пятнадцать —двадцать1. Затем, конечно, погружаюсь в сомнения [буквально мучения], которые всякий раз заставляют задуматься: чего же я стою на самом деле.

Фрейд все еще был готов поверить в действенность тщательно сконструированной математической формулы применительно к болезни своего сына. Но в его словах о внезапно прекратившихся наблюдениях уже чувствуется почти окончательно созревшее понимание ее безосновательности. Масса противоречивых эмоций обнаруживает себя в том коротком отрывке, где Фрейд говорит о примере с Гогенцоллернами. В нем просматривается и отстраненная заинтересованность, и наиболее краткое и, пожалуй, трагическое выражение мучительного отчуждения. Прежде после очередного «конгресса» Фрейд не раз обнаруживал свою неосведомленность в сфере математических изысканий друга и говорил о недостаточном понимании его сложных формул. В этот раз «невежда» начал с того, что предложил в качестве примера периодичности алгебраическую формулу и указал на ключевое противоречие в рассуждениях Флисса: «Как может строгая регулярность давать дорогу и возникновению отклонений?» Он мимоходом упомянул о возможности нового «конгресса», но тот должен был осуществиться лишь в воображении. И затем еще одно важное «если»: если бы они жили в одном городе. И в конечном итоге тяжелое заключение: отстраненность фактически означает разрыв самой прочной связи.
Когда Фрейд говорил о себе как о конкистадоре, он мысленно сравнивал себя с Кортесом, который с горсткой людей покорял целые империи. Проблему сна Фрейд «покорил» фактически в одиночку, если не считать помощи его друга и доверенного аналитика. Но, как и всякий конкистадор, он не мог довольствоваться достигнутым. Суждено ли было ему, потеряв друга, распрощаться и с удачей?
Следовательно, данное письмо более чем серьезно, а никак не «полусерьезно». Окончил же его Фрейд просьбой к другу не оставлять его наедине с мрачными мыслями и продолжать писать.
Таким образом, Фрейду пришлось пройти еще через один, уже заключительный кризис отношений с Флиссом, прежде чем он оказался способен в одиночку переносить все тяготы и как следует подготовился к грядущим десятилетиям, принесшим ему триумф, но также полным разочарований, страданий, болезней и завершившимся изгнанием и мучительной смертью.
Испытываемые Фрейдом противоречивые чувства по-разному находили свое выражение в письмах, последовавших за только что процитированным. В следующем письме от 12 февраля 1900 г. Фрейд объяснил свое длительное молчание нежеланием обременять друга своими проблемами. Затем он попытался рассказать о них, поведав о своих творческих поисках и трудностях в работе, о неразрешимых финансовых проблемах, отметив в конце письма, что теперь он «дальше от дома, чем когда бы то ни было», в то время как сид становится все меньше и меньше.
Отмеченный мною ранее кризис может быть проиллюстрирован двумя письмами, написанными Фрейдом И и 23 марта 1900 г. Эти письма (особенно неопубликованная часть первого) не только отображают поворотную точку во взаимоотношениях Фрейда и Флисса, но позволяют глубже понять природу их конфликта. Выразив свою радость по поводу получения от Флисса большого письма, 11 марта Фрейд писал:
«Учитывая мою все более ограниченную свободу действий и снижение твоего участия, равно как и грядущую «брейеризацию», которая еще больше отдалит меня от тебя и моей семьи, было бы бессмысленно отрицать влияние этих факторов на наши отношения. Иначе говоря, учитывая все эти соображения, я решил ограничить возлагаемые на тебя ожидания. Это и было причиной моего длительного молчания, которое можно было бы объяснить тем, что я ждал твоего ответа».

Фрейд написал это письмо в начале нового столетия, приход которого он с такой язвительностью предвосхищал ранее:
«Новый век, наиболее интересный для нас тем, что наконец-то мы сможем достоверно узнать годы, когда кончатся наши жизни, не сулит мне ничего, кроме бестолкового обзора в «Zeit»...2 Он крайне нелицеприятен, необыкновенно необъективен и — что хуже всего — будет продолжен в следующем номере...»
Фрейд испытывал чувство безнадежного дискомфорта. Ему всегда была ненавистна чопорная провинциальная атмосфера Вены тех лет, убивавшая все впечатления от блестящих художественных, литературных и научных достижений немногочисленных представителей круга интеллигенции. Антисемитизм и предвзятое отношение к его работе закрыли ему путь к профессорскому званию, а оно было важнейшим атрибутом для успешного ведения частной практики в ранге специалиста и консультанта. До тех пор, пока его идеи не могли быть свободно и четко выражены, Фрейд, по его словам, ощущал себя словно на «натянутом поводке». Хотя он и не рассчитывал, что книга о снах будет принята хорошо, тем не менее все же не ожидал столь причудливого сочетания совершеннейшего безразличия («убийственное молчание»), особенно со стороны ученой профессуры, и злонамеренных искажений и грубого пренебрежения. Как отмечалось в предисловии Стрейчи к «Толкованию сновидений», за шесть лет, прошедших с момента ее издания, был продан всего лишь 351 экземпляр.
У Фрейда было мало близких друзей; он любил свою семью; однако общение с представителями своей профессии1 решил прервать. Хотя, строго говоря, представителей «его профессии» тогда попросту не существовало. Его дружба с Брейером окончилась болезненным разрывом. Потому Фрейд и говорил: «Я всегда один!» А теперь он расставался и со своим единственным «слушателем», со своим «альтер эго», своим драгоценным другом.

«Дорогой Вильгельм.
Мое предчувствие чего-то зловещего все-таки подтвердилось. Я считаю дурным признаком столь короткие интервалы1. Однако может быть, эти два приступа следует рассматривать как один и, в конце концов, состояние нормализуется. Все это очень грустно, и я растерян.
Мартин внезапно заболел 14 января (5*282 — 10*23)2 между двумя и тремя часами дня. Это был единственный случай, и он уже снова чувствует себя хорошо. Так что серия наблюдений на этот раз оказалась внезапно прервана. Может быть, получится в другой раз.
Если бы мы жили в одном городе — причем это был бы Берлин, а не Вена, — многое могло бы пойти иначе. Я наверняка бы не испытывал таких проблем или, по крайней мере, уже избавился бы от них. Потому я столь часто жалею о нашей обособленности. К сожалению, эти мысли ничего не изменят. Возможно, меня и мою практику ждут трудные времена. Вообще я часто замечаю, что ты имеешь обыкновение меня переоценивать. Впрочем, мотивы такой ошибки обезоружат любую критику. Фактически никакой я не ученый, не наблюдатель, не экспериментатор и не мыслитель. По своему темпераменту я не кто иной, как конкистадору — искатель приключений, коль скоро ты захочешь перевести это слово, — со свойственными такому роду людей чертами характера: любознательностью, стойкостью и отвагой. Обыкновенно люди ценят тех, кто чего-то достиг в жизни, свершил что-нибудь эдакое; все прочие никому не интересны. В этом есть доля справедливости. Однако теперь удача оставила меня; я больше не могу открыть ничего стоящего.
В 17-м номере «The Nation» был опубликован благожелательный и добросовестный, хотя и довольно сумбурный отклик на книгу о сновидениях, написанный Дж.Дж. Дэвидом, моим близким знакомым. Я обещал Левенфельду подготовить по ней краткую статью, которая должна появиться отдельным номером нового «Grenzfragen des Nerven und Seelenlebens».
Я нахожу научные изыскания все более утомительными. Вечером я бы предпочел отвлечься и повеселиться. Но я всегда один [курсив добавлен. — М. Ш.].
Пример Гогенцоллернов весьма занятен. Разумеется, у невежды сразу возникли всевозможные вопросы, которые будут оставлены для воображаемого «конгресса». Как может строгая регулярность давать дорогу возникновению отклонений? Я надеюсь, что и я со своей стороны внес бы в твою работу совершенно особую лепту, если жил бы в Берлине. Так мы постепенно отдаляемся друг от друга через то, что наиболее нам близко.
Я раздобыл Ницше и надеюсь почерпнуть у него те слова, что пока молчат во мне, но его книги я еще не открывал. Слишком уж я пока ленив.
Помни, что меня неизменно посещают мрачные мысли, когда твои письма не приходят. Пиши мне.
Твой Зигм.».

Фрейд окончил переписку этого года и столетия стихотворением — единственным встреченным в письмах к Флиссу и, насколько мне известно, одним из весьма немногих им написанных. Оно появилось в честь рождения второго сына Флисса, явившегося в мир на пороге нового столетия. Стихотворение славит гипотезы Флисса о зачатии и возможности влияния на пол будущего ребенка. Ее содержание вызывает воспоминания о том, каким образом Фрейд в свое время откликнулся на идею Флисса о существовании мистической связи между заболеванием матери и зачатием у дочери. Возможно, что Фрейд писал это стихотворение с определенной долей иронии и возвышенные строки скрывают насмешку и скептицизм. Однако, вчитываясь в его строфы, мы можем обнаружить признаки того настроения, которое было характерно для сна Фрейда о препарировании собственного таза, ассоциации к которому вели к меланхолическим мыслям о смерти и надежде, что его дети смогут добыть для него своего рода бессмертие, завершив дело, которое он лишь начал. В стихах Фрейд выразил ту же надежду по отношению к Флиссу и его новорожденному сыну.
Не странно ли, что на пороге нового столетия такой человек, как Фрейд, мог позволить себе подобные «сны наяву» и что он выразил их по отношению к Флиссу в стихотворении, которое в то же время отразило и его сложные конфликты, тогда как дружбе между ними вскоре было суждено прерваться навсегда?
Новые идеи и планы зарождались тогда в голове Фрейда. Однако их развитие имело столь же неравномерный характер, который был свойствен и его более ранним задумкам. Фрейд хорошо понимал, что близок к решению новых загадок. Однако он не мог ускорить ход событий, а поэтому вынужден был ждать новой информации как от своего главного пациента — самого себя, так и от других своих пациентов, число которых в тот момент было весьма невелико. В этих обстоятельствах Фрейд медлил с написанием новых писем — ведь он решил больше не жаловаться. Как бы то ни было, 1 февраля 1900 г. он отправил Флиссу письмо, частично опубликованное потом Эрнстом Джонсом, назвавшим его «полусерьезным, но крайне любопытным самоопи-саиием». Впрочем, не думаю, чтобы это письмо можно было назвать «полусерьезным».

Дата написания письма, рассмотренного в последней главе, имеет важное значение. Отец Фрейда, как известно, умер в октябре 1896 г. В октябре 1897 г., то есть годом позже, Фрейд сообщил Флиссу о своих революционных открытиях, опиравшихся на реконструкцию событий детских лет. Тогда он забыл о 39-м дне рождения Флисса. Октябрь 1898 г. был для Флисса наиболее критическим — сорокалетие, операция, сон «поп vixit». Наконец, в октябре 1899 г. Фрейд подготовил первый экземпляр книги о сновидениях как подарок к 41-му дню рождения Флисса. При этом в последнем абзаце письма Фрейд допустил не слишком тонкий намек на истинную ценность проводимых Флиссом вычислений.
Несомненно, было бы интересно узнать об ответной реакции Флисса. Фрейд сам озаботился этим вопросом. Молчание Флисса показалось ему подозрительно долгим. Возможно ли, что того могли обидеть некоторые фрагменты книги? Однако Фрейд вскоре узнал, что Полина, маленькая дочь Флисса, серьезно заболела. Флисс, как это следует из последующих писем, видимо, связывал ее болезнь с влиянием некоторых фатальных периодов, которые, как он полагал, способствовали и смерти его сестры Полины. Фрейд пытался переубедить его, стараясь указать на наличие рациональных медицинских оснований и укоряя за то, что он не разделяет его беспокойства. 9 ноября 1899 г. он писал:
«Я всегда вел себя иначе. Неделями я жаловался тебе на разные пустяки, рискуя вызвать у тебя недовольство. Однако я рассчитывал, что ты не рассердишься, хотя я определенно предпочел бы поговорить с тобой о чем-нибудь более приятном и обнадеживающем».
Фрейд научился все-таки не жаловаться Флиссу! Ностальгия, которую Фрейд испытывал по времени той героической борьбы, его реакция, которую я сравнил с «послеродовым» кризисом, может служить объяснением ошибочного датирования им двух следующих писем к Флиссу. Первое из них было датировано 12 сентября 1899 г., следующее — 19 сентября 1899 г. Судя по их содержанию и сравнив их даты с «вечным календарем», я предположил, что на деле они были написаны соответственно 12 и 19 ноября того же 1899 г.

Ответное письмо Флисса, видимо, смогло помочь Фрейду лучше понять один из более глубоких истоков надвигавшегося творческого спада, последовавшего за окончанием «Толкования сновидений». (Здесь мы можем видеть пример того, что Флисс был для Фрейда не просто «резонатором». Должно быть, имели место и другие подобные случаи.) 4 октября 1899 г. Фрейд отвечал:
«Ты очень точно описал те мучительные чувства, которые переживаешь при расставании с чем-то очень близким твоему сердцу. Должно быть, поэтому мне столь тяжело. Впрочем, теперь я уже более-менее оправился. В моем случае все, наверное, должно было протекать еще более мучительно, поскольку я оторвал от себя не какое-то абстрактное достояние, а собственные переживания. До появления книги об истерии еще очень далеко1. В это время к работе у меня нет никакого стремления.
Быт и болезни вновь заявляют о себе. Впрочем, их первая жертва -- Эрнст [старший сын Фрейда] — уже снова здоров. В остальном пока все хорошо.
Мое настроение по-прежнему бодрое. Когда произойдет очередной срыв, я дам тебе очередные сведения для твоих вычислений. Судя по тем периодическим колебаниям, что с нами в последнее время происходят, появляются вполне достаточные основания, чтобы говорить о внешней этиологии».
Уже в этом письме вполне определенно проглядывают зачатки тех идей, которые позже привели Фрейда к акцентированию внимания на понятии страха разлуки, влиянии потери эмоционально близкого объекта на развитие депрессии и специфике состояния матерей после родов, чьи эмоциональные реакции на окончание беременности могут быть представлены в широком спектре, начиная от чувства легкой грусти (независимо от чувства радости из-за появления ребенка) до тяжелой послеродовой депрессии.

Фрейд достиг своего 67-летия в 1923 г., и именно в этом году заболел раком! Еще раз повторю: я отнюдь не считаю, что Фрейд в свои 67 лет заболел раком лишь потому, что в 43 года пожелал себе еще 24 года плодотворной работы. Тем не менее, когда в 1923 г. у Фрейда был обнаружен рак, он встретил это известие с необычайным спокойствием. Столь нехарактерное для Фрейда поведение сложно объяснить. Не было ли то отражением его раннего желания, смиренным принятием того, о чем он сам просил? Мог ли он в действительности сказать: «Судьба дала мне еще 24 года, как же я смею жаловаться?»
Здесь мы не можем не видеть целого ряда существенных связей между некоторыми выражениями, которые Фрейд использовал в своих письмах, и последующими событиями, имевшими непосредственное отношение к его смертельной болезни. К таким выражениям следует отнести слово «усыхает», которое он использовал, говоря о неизбежности скорой смерти своего отца, определение мастурбации как «первичной склонности», выражение желания, чтобы его не обманывали, а честно сообщили всю правду, когда настанет для него время умирать. Также это и сравнение себя с «новообразованием», объяснение симптомообразования как компромисса между удовольствием и наказанием за него, как в случае мастурбации, и выраженное желание дожить до 67 лет. Вдобавок можно вспомнить и об одном неопубликованном письме Фрейда, где он говорил о своей «частой фаталистической убежденности» (письмо от 28 апреля 1900 г.; см. главу 6).
Хотя я могу лишь предполагать наличие связи между вычислениями Фрейда, говорящими об ожидающей его в 67 лет «отставке» с удивительным спокойствием, с которым он встретил роковое известие о своей болезни в 1923 г., у нас имеется на этот счет толкование самого Фрейда (изложенное в письме от 1909 г.). Посредством сходных вычислений он связывал тогда год своей предполагаемой смерти с «судьбоносным» 1899 г.
11 сентября 1899 г., через две недели после известия о возможном наличии в «Толковании сновидений» 2467 ошибок, Фрейд сообщил, что отдал в печать рукопись этой своей книги и что уже чувствует наступление нового спада, неизбежно следовавшего за периодом колоссальных творческих усилий. Любопытно, что критика Фрейдом собственной работы в основном относилась к особенностям ее стиля, а депрессивный настрой проявлялся — как это обычно бывало по возвращении с отдыха — в недовольстве Веной, городом, в котором он не мог получить ни профессорского звания, ни приличной медицинской практики, позволившей бы ему избавиться от финансовых проблем. Даже тогда Фрейд по-прежнему испытывал денежные трудности и знал, что его настроение во многом определяется ими. 21 сентября 1899 г. он написал Флиссу:
«Ты убедишься, что мой стиль улучшится и идеи станут более интересными, когда в этом городе появится наконец возможность жить обеспеченно».