Жизнь Зигмунда Фрейда

Затянувшееся расставание привело в скандальному окончательному разрыву в 1904 г.. когда Флисс обвинил Фрейда в недостаточном признании его приоритета в вопросах бисексуальности и в том, что он не уделил должного внимания сохранению «секрета» теорий Флисса. Попросту говоря, Флисс обвинил Фрейда в плагиате1.
В период своей жизни, описанный в последних пяти главах, Фрейд вступил не только счастливым супругом, но человеком еще не встретившим свою настоящую судьбу. Его гений еще не проявил себя з полной мере. Этому мешали серьезные конфликты. Следуя избранным путем, Фрейд не смог бы достичь своей цели, не усилив их до опасного уровня. Болезнь, гонения, предрассудки, постоянная угроза нищеты, одиночество умножали его мучения. Ему пришлось научиться справляться с тягостными сомнениями, депрессией, мыслями о смерти и о возможных неудачах. Однако в этом же десятилетии Фрейд основал новую пауку, начав вторую научную революцию века. Новый метод лечения неврозов перерос в дерзкую попытку выйти на уровень нормальной психологии. Он открыл нашему пониманию мир «бессознательного», разгадал загадки снов. Кульминацией этой работы стало написание им «Толкования сновидений».
Самоанализ Фрейда, его беспрецедентное достижение, выступил в качестве особенно важного исследовательского средства. Помимо этого, он позволил ему выдержать все тяготы этого бурного периода, преодолеть большей частью все проявления его соб ствеиных проблем: страх путешествий, приступы страха смерти, связанные с ожиданием преждевременного конца, сомнения в возможности отыскать когда-либо ответы на множество вопросов и, наконец, постоянно повторявшиеся приступы довольно сильной депрессии.
Самоанализ также помог Фрейду преодолеть и кризис в его отношениях с Флиссом. Фрейд вышел из него более сильным и духовно обогатившимся человеком. Повзрослев и став смелее, теперь он был готов двигаться вперед, рассчитывая лишь на собственные силы.

Склонность Фрейда к значительным спадам в работе после периодов интенсивных творческих усилий или публикации очередного важного труда прослеживалась на протяжении всей его жизни. Но она проявлялась все реже и раз от разу становилась все слабее. Такие перепады настроения не слишком выделяли его среди многих других творческих натур. Устойчивее и долговечнее других оказался предрассудок относительно «предопределенности срока жизни», от которого Фрейд так и не избавился до конца. Непосредственно после неожиданного выпада Флисса в 1904 г. этот предрассудок обрел навязчивый характер. Впрочем, как в то время, так и в дальнейшем Фрейд сохранял способность рассматривать этот свой изъян как явление невротического порядка и подвергал его успешному анализу.
Итак, Фрейд стал гораздо мудрее и уравновешеннее, значительно лучше подготовившись к встрече с тем, что могло ожидать его в будущем. Тем не менее он чувствовал, что сильно постарел за годы этой борьбы. Во многих письмах к Флиссу об этом говорится не раз. (Фотографии этого периода не вполне подтверждают эти слова; он не показался мне выглядящим старше своих лет и когда я впервые увидел его в конце 1915 г.) Джонс и другие исследователи считают частые упоминания Фрейда о старении, появлявшиеся как в «период Флисса», так и в последовавшие десятилетия, явлением, тесно связанным с его навязчивым предрассудком, то есть признаком неразрешенного невротического конфликта. Однако, изучая его письмо к Флиссу от 7 мая 1900 г., где он говорил о себе как о «старом и измученном еврее», прихрамывающем после столкновения с ангелом, а также его «прощальное» письмо от 9 июня 1901 г., где он упомянул о том, сколь неприятны нытики, следует прийти к такому выводу. Хотя Фрейд и научился воздерживаться от жалоб, тем не менее он не мог не обращать внимания на то, сколь тяжело ему давалось каждое очередное творческое усилие и как много сил оно отнимало. Следовательно, он прекрасно понимал цепу своих открытий. Однако свою «борьбу с ангелОхМ» Фрейд так и не прекратил.

Должно быть, Флисс «объяснял» этот факт с помощью своих всеобъемлющих гипотез. Сухое замечание Фрейда мигом расставило все на свои места, равно как и предыдущая цитата из «Фауста», словно напоминая; перед лицом извечных загадок рождения и смерти, составляющих существо человеческого бытия, мы должны покорно признать наше невежество.
Следующее письмо (7 августа 1901 г.) полностью обнаружило не только конфликт, но и многие его истоки. Первые же слова Фрейда задали основной топ: «Прежде всего -- дело, потом вещи серьезные, ну а о приятном — под конец». Для начала Фрейд обсудил трения, возникшие между семьями Флисса и Рие. Фрейд прямо заявил о своем абсолютном доверии и почтении к своему давнему другу Рие и затем продолжал:
«Не секрет, что мы разошлись друг с другом. Теперь я могу оценить, насколько далеко».
Следующий, ключевой абзац был написан в связи с тем глубоким разочарованием, которое Флисс и его жена испытывали от лечения, предложенного Брейером для матери Флисса. Это лечение. видимо, побудило их «сбросить его со счетов».
«Кстати, о Брейере. Я совсем не презираю его. Я чувствую, как он старается. Если, как вы оба считаете, он уже все равно что мертв, то, значит, он продолжает делать все, что возможно в данной ситуации, посмертно. Что еще остается твоей жене, кроме как под влиянием злых побуждений подогревать сомнения, которые Брейер зародил в ее душе, поздравив ее тогда, что я не живу в Берлине, а потому не смогу воспрепятствовать ее замужеству?»
В других двух абзацах отражены страдания, которые Фрейд испытывал от разрыва с Флиссом.
«Здесь ты достиг предела своей проницательности, обратившись против меня и полностью обесценив мои труды: «Чтец мыслей определенно читает в чужих свои собственные».
Если это и вправду мой портрет, тогда немедленно выброси мою «Обыденную жизнь», даже не попытавшись читать ее. В ней слишком много того, что напоминает о тебе: и явного, говорящего о твоем непосредственном вкладе, и скрытого, напоминающего о движущих мотивах. Ты подарил мне и эпиграф к пей1. Какой бы ни была истинная ценность моей книги, ты несомненно можешь считать ее свидетельством роли, которую ты играл в моей жизни до настоящего времени. После сказанного я без лишних слов могу вернуть тебе ее при первой же возможности».

Несомненно, нытиков трудно переносить. И это я тоже выучился понимать. Вот уже многие недели я вполне удовлетворен моим настроением...»
Хотя на первый взгляд это письмо может показаться пессимистичным, в действительности оно свидетельствует о том колоссальном прогрессе, которого достиг Фрейд. Теперь он мог сохранять свое душевное равновесие без помощи иллюзий. По своей безмятежности оно сопоставимо с письмами, которые были написаны им гораздо позже (см. письмо от 10 мая 1925 г. к Лу Андреас-Сало-ме, глава 17). Его слова об отказе от потребности верить в Бога и в магическое всемогущество наших желаний — своеобразная прелюдия к «Будущему одной иллюзии».
Однако это письмо также дает представление и о той цене, которую Фрейду пришлось заплатить за спокойствие и независимость.
Расставание было бы менее болезненным и более гармоничным, если бы «прощальное» письмо оказалось действительно последним. Однако из-за болезни матери, тещи и жены Флисса их переписка продолжалась. 4 июля 1901 г. Фрейд писал:
«Разумеется, мне сообщили о печальных переменах в Кальтен-лёйтгебене1. Мы будем там на следующей неделе, а также навестим Кенигштейна2, дочь которого ожидает появления своего первого ребенка. «Рождение и смерть» и т. д.
Твоя мать, должно быть, испытывает страшные мучения. Твои идеи касательно того, почему некоторые люди внезапно умирают в самом расцвете лет, а другие мучаются до самого конца, кажутся мне очень интересными. Как ни странно, нас не устраивает ни то ни другое».

Тем не менее, когда в марте Фрейд посчитал, что у него естъ шанс отправиться в Берлин для консультации, он отослал Флис-су большое письмо, где поведал о своих мечтах о «неожиданном визите». Однако опять ничего не вышло.
Позже, к его 45-му дню рождения, от Флисса пришло письмо, содержавшее, судя по ответу Фрейда, похвалы вперемешку с куда менее приятными словами.
«8 мая 1901 г.
Ты, несомненно, можешь использовать мой день рождения, чтобы пожелать мне такого же, как у тебя, бодрого самочувствия, и я искренне соглашусь с твоими словами. Твое письмо лежит на праздничном столе среди других радующих меня подарков. Я просил, чтобы этот день прошел незаметно; я еще слишком молод для юбилеев, но уже слишком стар, чтобы радоваться как ребенок своему дню рождения. От твоего письма я испытал большое удовольствие, за исключением раздела о магии, который считаю совершенно ненужным. К «чтению мыслей» я по-прежнему откошусь лояльно, тогда как «магия» продолжает вызывать у меня сомнения.
Я, кажется, где-то слышал, что только необходимость может обнаруживать лучшее. А потому я вновь собрался с духом, как ты того хотел... и примирился с обстоятельствами. Букет орхидей создает иллюзию богатства и счастья, а фрагмент помпейской фрески с кентавром и фавном переносит меня в мою любимую Италию».
9 июня 1901 г. Фрейд адресовал Флиссу необычайно прекрасное письмо, которое справедливо счесть письмом «прощальным»:
«Дорогой Вильгельм.
Я пользуюсь преимуществом этого странного воскресенья с тем, чтобы вновь тебе написать. Это первое воскресенье, когда я полностью свободен и ничто не напоминает мне о том, что во всякое иное время я врач. Мою престарелую даму, которую я посещал строго два раза в день, вчера увезли в деревню. Теперь я смотрю на свои часы каждые 15 минут, опасаясь пропустить процедуру. Таким образом, мы ощущаем свое бремя даже тогда, когда его уже нет, и совсем не знаем, как распорядиться нашей свободой. [Курсив добавлен. — М. Ш.]
Отвечу на твой вопрос: место, где мы проведем лето, все еще не определено. Думаю, что это будет где-то около Зальцбурга...
Ты напомнил мне о том прекрасном и трудном времени, когда я вынужден был признать, что дни мои сочтены, и именно тлоя уверенность в обратном помогла мне выстоять. Безусловно, я вел себя не слишком отважно и не слишком умно. Я был слишком молод, мои инстинкты еще не насытились, а мое любопытство было так велико, что я не мог оставаться безучастным. Мне всегда недоставало твоего оптимизма. Конечно, глупо мечтать о том. чтобы страдания и смерть навсегда исчезли, как мы говорим в наших новогодних поздравлениях. Не для того мы покончили с нашим дорогим Господом Богом, чтобы отдалять их от нас самих и от наших близких, обрушивая на кого-нибудь постороннего.
Так что теперь я стал еще более смирным и готов принять все, что бы ни произошло. Без сомнения, не все желания могут быть удовлетворены. Многое из того, о чем я так страстно мечтал, больше невозможно. Почему бы мне каждый год не хоронить какую-нибудь новую надежду? Если ты не согласен, то это может означать, что ты пытаешься меня утешить или же просто указываешь на необъективность дружеской оценки.

Говоря «Cui bono», имел ли Фрейд в виду, что потерял свое го друга, своего единственного слушателя, свое «альтер эго»?
Муки отчуждения затянулись, и потому сохранялась надежда, что дружбу, по крайней мере отчасти, все лее удастся сохранить Именно эту надежду Фрейд и выразил в начале следующего, 1901 г.
«/ января 1901 г.
Дорогой мой.
Теперь, когда твее последнее письмо нарушило тревожную тишину, я сразу забросил «Психопатологию обыденной жизни» и принялся за ответное письмо. Я никоим образом не могу принуждать тебя к ответу, зная, сколь недвусмысленно ты выразил свое нежелание писать и отсутствие у тебя всякого стимула к общению. Помимо этого, я получил удовлетворительное объяснение непонятного феномена, а потому переношу свое полнейшее одиночество достаточно спокойно. Я очень хорошо представляю, как на тебя повлияла болезнь твоей матери. Понимаю, что положение уже хуже некуда, но именно это заставляет тебя страдать еще сильнее.
Я вполне доволен тем, что решил ие ездить в Берлин па Рождество...
Мне совсем не просто забыть о визите твоей жены и наших с ней беседах. [Потому] мне тем более грустно, так как я могу питать надежду вновь увидеться с ней лишь благодаря несчастью1. А раз так, то разумно ли нам откладывать пашу переписку до лучших времен? Не означает ли это несбыточных надежд и не указывает ли на хрупкость нашей дружбы?..»
В этом письме Фрейд по-прежиему предлагает Флиссу свою дружбу, но па этот раз именно он выступает в роли понимающего помощника и советчика-утешителя. Таким образом, роли поменялись.
Еще несколько писем были посвящены главным образом отчетам о реакции Венского медицинского общества на теории Флис-са, после того как новый зять Брейера прочел лекцию по ним. Фрейд все еще выказывал свое пренебрежительное отношение к Венскому медицинскому обществу и недовольство им за критичный настрой к гипотезам его друга. Фактически его интересовало: если требуется столько времени даже па подтверждение успешности терапевтических результатов назального применения кокаина, то сколько же его уйдет, прежде чем медицинский мир сможет согласиться с важностью циклов 28 и 23?
Фрейд также сообщил, что трудится над новой статьей «Сны и истерия», опубликованной только через четыре года и известной к«к описание <случая Доры». В том же письме он дает Флис-су совет по поводу его работы, написав:
«Не думаешь ли ты, что сейчас как раз подходящий момент для того, чтобы, набросав на нескольких листах бумаги то, что ты можешь добавить к своей текущей теме (о зонах головы, эффекте опоясывающего лишая или еще о чем бы то ни было), все это опубликовать? Не жертвуй своей репутацией, и тогда ты сможешь позже привлечь внимание читателя к тем большим биолошческим проблемам, которые для тебя гораздо важнее. Люди прислушиваются только к авторитету, а авторитет-появляется лишь в процессе создания того, что ими действительно может быть понято.
[Это письмо оканчивается очередным сном наяву.] Во мраке этой депрессии меня неотступно преследует мысль провести в этом году пасхальную неделю з Риме. Для этого нет никаких причин или поводов, ведь я пока еще не могу ничем похвастаться, да и внешние обстоятельства в любом случае делают такую поездку невозможной. Будем надеяться, что настанут лучшие времена. От всей души желаю, чтобы очень скоро ты мне о них сообщил».
К этому времени такой «сои» Фрейд уже мог проанализировать довольно быстро и 15 февраля 1901 г. так отвечал на очередное письмо Флисса:
«Мой дорогой Вильгельм.
В отличие от тебя у меня не будет никакой возможности отправиться на эту Пасху в Рим. Твои слова объяснили смысл тех строк моего последнего письма, которые иначе остались бы непонятыми. Конечно же за всем этим стояло обещание, которое ты дал мне в те счастливые времена: провести очередной «конгресс» на земле Древнего Рима. Я полностью отдаю себе отчет, что в данный момент такая встреча невозможна. Я явно поспешил уйти от безрадостного настоящего, найдя утешение в одной из моих самых прекрасных фантазий. Сама же возможность проведения «конгрессов» канула в Лету; ничего нового я еще не сделал, а твоя работа, как ты утверждаешь, меня больше совершенно не интересует.
Я могу лишь заочно порадоваться тем временам, когда ты, наконец, сможешь торжественно рассказать мне о своей новой книге, содержащей великие открытия, и сообщить о своем глубоком удовлетворении ими. В этом плане ты несомненно прав, раз не хочешь обсуждать никакие проблемы до тех пор, пока не переос мыслишь их».

Фрейд не получал от Флисса вестей несколько недель, пока тот снова не написал ему о состоянии своей тещи. 25 ноября 1900 г. Фрейд ответил ему:
«Мое предчувствие, что твое молчание означает что-то неладное, все-таки оправдалось. Обычно оно означало, что ты чувствуешь себя очень плохо. Сейчас, по счастью, это не так.
Я бы не стал ждать так долго, чтобы узнать о произошедшем. Но я обещал тебе в начале этого года, что ни за что не стану больше обременять тебя своими жалобами. Ты сам мог видеть, сколь быстро после этого оборвалось паше общение. Но ты сам писал: «Я не отвечал, потому что мне было нечего сказать; по крайней мере, ничего обнадеживающего». Если б мы этого дожидались! Возможно, [мы можем найти] компромисс: можно чуть-чуть и поплакаться, лишь бы писать почаще.
Твои новости крайне огорчили меня. Лучше не стало, а есть лишь периодически наблюдаемые улучшения и ухудшения, по-видимому, на фоне отрицательной динамики...
Что касается моей работы, то я не могу сказать, что она вновь остановилась. На скрытом уровне дела, возможно, обстоят неплохо, однако время пожинать плоды явно не наступило. Видимо, неожиданных открытий больше не будет. Все выводы уже, скорее всего, сделаны. Чего мне недостает, так это структуризации и тщательной проработки деталей. Я не вижу никаких возможностей существенно сократить продолжительность терапии и едва ли могу расширить спектр показательных признаков.
Совершенно неясно, когда я смогу опубликовать [свои материалы], если это вообше мне когда-нибудь удастся, поскольку там не должно быть ни ошибок, ни неточностей [сначала впечатлений]. Так что [я буду придерживаться] правила Горация: «Nonum prematur in annum» (выпускай в свет книгу на девятый год). Да и потом, кто все это оценит? Ради кого2 я буду выполнять эту работу? Я привык уже жить словно иностранец или как гумбольтовский попугай! В похожей ситуации мог бы, пожалуй, оказаться последний из сгинувшего рода или его первый и единственный представитель.
...Позволь мне чаще тебя слышать. С наилучшими пожеланиями.
Твой Зигм.».

Эта стадия их отношений в «регулярном» анализе соответствовала бы его заключительной фазе теоретически и технически сложного и до сих пор не до конца понятого процесса. Известно, что важным фактором на этой стадии является постепенный распад отношения перенесения; процесс, который находится под постоянным анализом и который не должен нарушаться межличностным конфликтом, вызванным внешними причинами. В отсутствие такой гармоничной завершающей фазы рецидивы нерешенных конфликтов часты и, как правило, длительны. Финальную фазу отношений Фрейда и Флисса никак нельзя назвать гармоничной. Поскольку она оказала на Фрейда весьма существенное влияние, особенно в том, что касается устойчивости имевшегося у него предрассудка «предопределенной продолжительности жизни», в дальнейшем я проиллюстрирую этот период, используя для этой цели письма Фрейда.
Как мы увидим (главы 7 и 9), долгие годы Фрейд сам подвергал эти отношения анализу. После июльской встречи в 1900 г. Фрейд отправился в долгое путешествие и по возвращении написал Флисс> очень дружелюбное письмо на восьми страницах, полное восторженных описаний увиденного. Все было так, словно ничего особенного не произошло.
Особое место в их переписке теперь заняла новая тема. Тяжело заболела мать фрау Флисс и фрау Рие. Ее врачом был Брейер, притом что и Рие уделял ей большое внимание. Флисс был не согласен с проводимым Брейером лечением. Соответственно, двойственное отношение Фрейда к Флиссу теперь могло найти выражение в резкой критике Брейера. Кроме того, Фрейд мог торжествовать, поскольку не только сам Флисс, но и фрау Флисс, прежде находившаяся под влиянием Брейера, теперь соглашалась с его критикой, в результате чего стала относиться к Фрейду с гораздо большей благожелательностью, чем раньше.
В октябре Флисс праздновал день рождения. К его 41-летию (1899) Фрейд подарил ему самый драгоценный подарок из тех, что можно представить, - первый экземпляр «Толкования сновидений». Но сейчас, в 1900 г., его новая книга «Психопатология обыденной жизни» еще не была окончена, а потому тон его поздравительного письма оказался довольно унылым.
«23 октября 1900 г.
Дорогой Вильгельм.
С самыми искренними пожеланиями шлю тебе из Вены в Берлин мое дружеское рукопожатие. В этом году у меня пет того подарка, который я смог преподнести тебе с появлением книги о нах. Пусть все и всё вокруг тебя радует, в том числе и твоя работа, смягчая боль от неизбежного ухода старшего поколения1. С самыми сердечными пожеланиями,
Твой Зигм.».

Последние письма ознаменовали окончание, пожалуй, самого драматичного периода в жизни Фрейда. Именно тогда были сделаны — по крайней мере в основных чертах — все его главные открытия или же выдвинуты идеи, получившие свое дальнейшее развитие в последующие годы. Я уже указывал, что подобное предвосхищение имело место и в отношении некоторых событий личной жизни Фрейда, особенно в том, что касалось его отношения к собственной смертельной болезни и приближающейся смерти. Я уже цитировал его письмо от 12 июня 1900 г. Фрейд написал его, будучи в чудесном настроении, из особняка в Бельвю, где пятью годами ранее он «разгадал» смысл сна об инъекции Ирме (см. главу 3). Чуть более позднее письмо (10 июля 1900 г.) дает еще один пример того, как одна и та же мысль вновь возникла по прошествии многих десятилетий.
«Главные проблемы еще не решены. Все постоянно движется к смешивается в полумраке этой бездны. А в самой ее темной глубине мелькают тени Люцифера-Амура».
Эта «темнейшая глубина» окончательно (1920) была выражена в виде теории о двух разнонаправленных инстинктивных влечениях — Эросе и Танатосе.
В конце июля 1900 г. состоялась еще одна встреча Фрейда и Флисса, описание которой было опубликовано Флиссом в 1906 г. Примечательно, что не раньше, чем через год, появилось письмо, написанное Фрейдом 7 августа 1901 г. Из него мы можем получить представление о том, что ускорило их окончательный разрыв. Это прежде всего была несовместимость веры Фрейда в обусловленность человеческой жизни психическими процессами с жесткими воззрениями Флисса, подчинявшего все психопатологические феномены законам периодичности. Именно это заставило Флисса утверждать, что «чтец мыслей [Фрейд] других людей читает в них только свои собственные».
Вплоть до этого момента — и даже после — письма Фрейда вновь и вновь отражали нестабильность их отношений с Флиссом, его страдания и ностальгию по былой близости. И хотя Флисс утверждал в 1906 г., что именно Фрейд не пожелал продолжать их переписку, мы легко можем увидеть из писем Фрейда, что это было не совсем так.

Данное письмо имеет особое значение, указывая на преемственность некоторых лейтмотивов в жизни Фрейда. Как я уже упоминал, в стремлении выразить свои идеи и теории и найти им подтверждение Фрейд не раз обращался к трудам великих поэтов. Он часто подчеркивал, что им были хорошо известны все те проблемы, попытки разобраться в которых отнимали у него так много сил. Он получал большое удовольствие от встреч, общения и переписки с известными писателями своего времени. Среди них были такие известные люди, как Ромен Рол лай, Томас Манн, Арнольд и Стефан Цвейги. Он испытывал величайшее восхищение Рихардом Бир-Гофманом, чьи относительно немногочисленные пьесы, поэмы и короткие рассказы считал настоящими шедеврами2. Самое известное произведение этого автора называется «Сон Иакова». Эта драма появилась в 1918 г., основное действие в ней — борьба Иакова с ангелом. В своем противостоянии ангелу Иаков попытался отказаться от благословения, призванного сделать первым из «избранных людей». В конечном итоге Иаков все же вынужден был покориться своей судьбе, что превратило его жизнь в нескончаемую битву.
Мне было известно, что Фрейд особенно любил эту драму, однако я не знал, что он представлял себя «сражающимся с ангелом» или использовал такую метафору наряду с метафорами «внутреннего тирана» и «новообразования» еще за десятилетия до прочтения «Сна Иакова» и знакомства с автором этого произведения.
В этом письме мы вновь можем заметить и завуалированное сравнение себя с Моисеем, лишь издалека видевшим Землю обетованную. Именно этот библейский персонаж определял помыслы Фрейда в последние годы жизни.