Жизнь Зигмунда Фрейда

Утверждение, что на смену астрономической и биологической научным революциям теперь пришла психологическая, прозвучало с таким чувством гордости, так беспристрастно, убежденно и человечно, что сделало его слова незабываемыми для любого, кто знал Фрейда. В последней фразе о грядущем «нарушении покоя этого мира еще и другим способом» заключен намек на содержание двух последующих лекций этой серии (сопротивление, вытеснение и детская сексуальность). Однако Фрейд, разумеется, знал, что сделанное им заявление подразумевает борьбу еще и со многими другими вековыми иллюзиями.
Некоторые из тезисов этих лекций Фрейд опубликовал в одной своей маленькой статье 1917 г. «Трудности на пути психоанализа», куда также включил некоторые свои замечания о шопенгауэровской концепции свободы воли. Гранки этой работы он отправил Абрахаму, который находился в тот момент в Алленштейпе (Восточная Пруссия). 18 марта 1917 г. Абрахам писал:
«Статья, которую Вы мне отправили, доставила мне особое удовольствие и своим образом мысли и, в особенности, как личный документ... Когда Вы закончите следующую работу, Вам, возможно, захочется приехать в этот далекий северо-восточный уголок Германии, если я скажу Вам, что в Алленштейпе долгие годы жил Ваш коллега Коперник. Здешние места до сих пор хранят о нем воспоминания».
25 марта 1917 г. Фрейд отвечал:
«Дорогой друг. Вы были вправе указать, что текст моей последней работы создает впечатление, будто я поставил себя в один ряд с Коперником и Дарвином. Однако я не желаю бросать интересную идею лишь из-за подобного сходства и потому в любом случае выдвину Шопенгауэра на первый план».
Когда, как отмечал Фрейд, некто делает открытия, которые нарушают покой мира, он не может не нарушить и свой собственный покой. Сохранять душевное равновесие без помощи иллюзий, верить в превосходство «Я» в условиях, как тогда казалось, полнейшего краха западной цивилизации было трудно даже Фрейду.
Война полыхала, с каждым днем становясь все кошмарнее. Победа в ней также казалась иллюзорной. Приближался 60-й день рождения Фрейда. Год назад свое письмо к Абрахаму он подписал: «Ваш старый Фрейд». Через три дня он писал Эй-тиигтону с Флиссовой озабоченностью числами: «Между прочим, этот день рождения наиболее нерегулярный из тех, что были. Обнадеживает, что, возможно, она [жизнь] не может тянуться так же долго, как это наблюдается сейчас».

Обсуждая «Лекции по введению в психоанализ», я не могу не обратиться и к собственным воспоминаниям. Я посещал тогда все эти лекции. В то время я был не в состоянии осмыслить их достаточно целостно. Мой друг и одноклассник Отто Фенишль, возможно, оказался способен к этому лучше меня. Но в моей памяти до сих пор жив образ Фрейда, входящего в малый лекционный зал Института психиатрии. Я помню, как впервые услышал его голос, тогда еще не искаженный калечащей операцией.
Фрейд говорил, не пользуясь ни единой записью. Но все, что он сказал тогда, позже было дословно напечатано. Не могу я забыть и его невероятную способность предвидеть все возможные возражения или сомнения, которые порой появлялись по ходу лекции, и то удивление, а иногда и гордость, которые я чувствовал, когда мне тоже удавалось возразить Фрейду.
Аудитория была весьма пестрой, ведь Фрейда приходили послушать самые разные люди. Он был уже достаточно известен, но все еще считался неоднозначной фигурой. Некоторые приходили специально, чтобы услышать его «шокирующие» рассуждения о сексе. Некоторые — очень немногие — исчезли после первых же лекций. Но остальные слушали его с неослабевающим вниманием и в абсолютной тишине. Лекции проходили каждую субботу с 19 до 21 часа.
Окончание 18-й лекции запомнилось мне особенно ясно, и я бы даже сказал, что она до сих пор звучит в моих ушах.
«Но этим выдвижением бессознательного на первый план в духовной жизни мы вызвали самых злых духов критики психоанализа. Не удивляйтесь этому и не верьте также тому, что сопротивление нам заключается лишь в трудности понимания бессознательного или в относительной недоступности опытных данных, доказывающих его. Я полагаю, оно имеет куда более глубокие причины. В течение веков наивное самолюбие человечества уже претерпело от науки два огромных оскорбления. Первое произошло, когда человечество узнало, что наша земля не центр вселенной, а лишь крошечная частица необъятного космического пространства. Это потрясение мы связываем с именем Коперника, хотя нечто подобное провозглашали уже александрийские ученые. Затем биологическая наука уничтожила привилегию сотворения человека, указав ему на его происхождение из мира животных и неискоренимость его животной природы. Эта переоценка произошла в паши дни под влиянием Ч. Дарвина, Уоллеса и их предшественников при ожесточеннейшем сопротивлении современников. Третий, самый чувствительный удар по человеческой мании величия было суждено нанести современному психоанализу, который указал нашему высокогорному «Я», что оно не является даже хозяином в своем доме, а вынуждено довольствоваться жалкими обрывками сведений о том, что происходит в духовной жизни бессознательно. Но и этот призыв к скромности раздается не в первый раз и не только от нас, психоаналитиков. Однако, по-видимому, нам суждено отстаивать его самым энергичным образом и подтверждать фактами, понятными каждому. Отсюда и происходит всеобщий протест против нашей науки и отказ от всякой академической вежливости. К этому еще прибавляется то, что мы, как вы скоро узнаете, собираемся нарушить покой этого мира еще и другим способом».

Нельзя не учитывать и внешний фактор. Все предыдущие годы Фрейд уделял своим пациентам по 10 часов в сутки (до 1924 г. он встречался с ними даже по субботам и воскресеньям). В течение первых лет войны его практика сократилась: не проводились заседания, конгрессы, обсуждения, гораздо меньше стало количество писем. В результате у Фрейда просто появилось больше свободного времени.
Рассматривая те условия, в которых Фрейд создавал «Лекции по введению в психоанализ», я должен выделить еще один важный фактор. Хотя сам Фрейд неоднократно подчеркивал отсутствие у себя «Weltanschauung» (мировоззрения), в действительности оно у него конечно же было. Позже он охарактеризовал его как «научное». Он был убежден в могуществе разума, истины и здравого смысла; он свято верил, что его творение — психоанализ — посодействует росту могущества этих сил. В то время, когда мир был погружен в хаос или, как Фрейд выразился в эссе «Быстротечность», когда война «посмеялась над нашей гордостью достижениями цивилизации... опозорила высокую беспристрастность нашей науки... выпустила на свободу всех злых духов, которых, как мы полагали, нам удалось приручить», он пожелал заявить, что голос разума и здравого смысла не умолк, а значит, нам удастся восстановить все то, что уничтожила война.

Фрейд, читавший лекции о различных аспектах психоанализа в Венском университете и па частных собраниях Венского психоаналитического общества, в конце 1915 г. решил систематизиро-ванно представить все гипотезы и открытия психоанализа. Эта идея привела к появлению знаменитых «Лекций по введению в психоанализ», которые были прочитаны им в 1915-1917 гг.
Было бы интересно узнать, что же способствовало такой творческой активности этих лет. На подобные вопросы ответить очень трудно, в первую очередь потому, что мы слишком мало знаем о самом процессе творчества. Я могу лишь сделать ряд предположений. В одном из своих писем этого периода Фрейд упоминал о том, что его метод работы изменился. Из переписки с Флиссом известно, что Фрейд, особенно в годы интенсивного самоанализа, вынужден был долго ждать момента появления новых идей. Теперь же он был способен «встречать их на полпути».
Джонс объяснял этот феномен прежде всего возрастом Фрейда. Чувствуя, что он стремительно стареет, Фрейд хотел до конца использовать все возможности уходящих лет. Однако здесь действовали и другие факторы. В любой из работ Фрейда мы можем видеть, как постепенно созревали появляющиеся в них идеи, постоянно получая поддержку со стороны продолжавшегося анализа пациентов и личного опыта его учеников и даже людей, не согласных с его взглядами. Фрейд обладал уникальной способностью без предубеждения выслушать любого человека. Это давало ему возможность обратить пристальное внимание, на любую, самую незначительную на первый взгляд деталь. Дальнейший анализ таких деталей нередко приводил к интересным выводам и обобщениям. Таким образом, все идеи, выраженные в статьях по метапсихологии, были уже заранее подготовлены прежними работами Фрейда.

Все пять эссе Фрейда по метапсихологии были написаны в 1915 г. Во многих отношениях они представляли итог развития идей, изложенных в седьмой главе «Толкования сновидений». Почти каждое психоаналитическое исследование подразумевает внимательное изучение этих работ.
Последняя из этих статей, «Печаль и меланхолия», была опубликована в 1917 г., хотя Фрейд закончил ее уже в 1915 г. Как это часто бывало с большинством его работ, концепция этой статьи во многом предвосхищалась в более ранних рукописях. Еще в 1895 г., в черновике G (1950) Фрейд высказывал похожие идеи. Некоторые из них оказались отражены и в его статье «Быстротечность».
Анализ Фрейдом феномена скорби до некоторой степени продолжает то, что было намечено в статье о случае человека-крысы (см. главу 7). Фрейд доказал крайнюю сложность нормального процесса скорби и описал сходство и различие между чувствами печали и меланхолии. Как нам известно, почти всегда научные идеи Фрейда развивались по следующему сценарию: изучение личности, включая собственную, вело к открытию несомненной универсальности ряда феноменов. Так, он доказал всеобщий характер снотворчества, детской сексуальности, эдипова конфликта. Вдобавок для понимания каждого отдельного случая Фрейд обращался к общественным явлениям, истории и антропологии.
Мы видим это развитие, когда сопоставляем «Мысли о времени войны и смерти» и «Печаль и меланхолию». Первое эссе отталкивается от наблюдения и анализа влияния войны и гибели миллионов людей на наше восприятие смерти. Во втором Фрейд обсуждает нормальную и патологическую реакцию индивидуума на утрату, вызванную смертью или разрывом отношений. Изучение нормальной реакции помогает лучше понять патологический процесс; в свою очередь, сведения о патологических реакциях могут внести свою лепту в понимание нами нормы.
Психологическое понимание проблемы самоубийства во многом стало возможным именно благодаря этой статье. Более того, изучение феноменов печали и меланхолии в существенной мере способствовало пониманию сущности идентификации. Здесь же рассматривались понятия агрессии, двойственности и вины. Это произошло за несколько лет до создания Фрейдом его дуалистической теории влечений и структурного подхода, описывающего процесс функционирования психики в терминах «Оно», «Я» и «Сверх-Я» (1920, 1923).

Фрейд выразил свою любовь к жизни в маленьком эссе, где подошел к проблеме жизни и смерти в манере, совершенно непохожей на ту, в которой были написаны его «Мысли о времени войны и смерти». Название этого эссе, «Быстротечность», вновь показывает нам, сколь много общего всегда было между мыслями, выраженными на страницах его писем и получившими свое воплощение в научных трудах. В только что процитированном письме Фрейд использовал фрагмент из трагедии Шиллера, напоминающей нам о быстротечности человеческой жизни. Вскоре одно из встретившихся там слов оказалось в названии его работы. Написанное по просьбе Берлинского общества Гёте для памятного тома «Земля Гёте», в создание которого внесли свой вклад многие ведущие поэты и писатели Германии1, эссе Фрейда было выполнено в прекрасно соответствующем торжеству стиле и так мастерски, что уже одна эта работа дает исчерпывающее представление о писательском даровании Фрейда, отмеченном в 1930 г. премией Гёте. Фрейд описал разговор, состоявшийся «во время летней прогулки по очаровательной сельской местности» в компании «неразговорчивого друга и молодого, но уже известного поэта»2. Вокруг было действительно очень красиво, но поэт не мог наслаждаться прекрасными видами природы, ведь с приходом зимы все это великолепие должно было исчезнуть. Все, что поэту было дорого, раз от разу утрачивало для него свою ценность из-за преходящей сущности любого шедевра.
Поэта бренность прекрасного угнетала, в других она, как указывал Фрейд, вызывала протест и неприятие:
«Нет, совершенно невозможно допустить, чтобы все эти неповторимые шедевры Природы и Искусства действительно обратились в прах... Так или иначе, их великолепие должно победить время и избежать тления.
Однако такая претензия на бессмертие проистекает из наших желаний, слишком явно противоречащих реальности: то, что так угнетает и пугает нас, останется, увы, печальной действительностью. Я не вижу возможности оспаривать бренность всего земного и не считаю, будто что-либо, отличающееся особой красотой и совершенством, может по этой причине избежать общей печальной участи. Однако я могу не согласиться с пессимизмом этого поэта, поскольку прекрасное ничуть не теряет от того, что оно не вечно.
Напротив, оно лишь выигрывает! Краткость возможности получить наслаждение только увеличивает ценность этого наслаждения... Цветок, распускающийся лишь на одну ночь, не кажется нам от этого менее прекрасным. Так почему же произведения искусства или достижения разума должны терять в своем великолепии лишь постольку, поскольку они могут поражать нас лишь на какое-то время. Действительно, может наступить пора, когда картины или скульптуры, вызывающие сегодня в нас восхищение, рассыплются в прах, или же на смену нам придет другое поколение людей, не способное понять красоту творений наших поэтов и мыслителей, или даже сама жизнь на земле прекратится. Однако поскольку все то, что мы считаем прекрасным и совершенным, обретает свою ценность только лишь для пашей эмоциональной жизни, то красоте вдохновляющих нас вещей не обязательно жить дольше нас, а значит, и непременно быть независимой от течения времени».
Далее Фрейд попытался понять и объяснить, почему соображения, рассматриваемые им самим как «неоспоримые», па его компаньонов впечатления не произвели. Он предложил объяснение, которое представил в одной из своих метапсихологических статей, написанной в том же году, — «Печаль и меланхолия». Вся эта красота, думал он, вызывает «в этих двух чувствительных умах» лишь скорбь, с которой они не желают примириться. Оплакивание утраченного нами любимого человека или даже неодушевленной вещи, которая «стала частью» нас самих, — процесс тяжелый и мучительный, а порой еще и очень долгий.
Фрейд сопоставил этот маленький эпизод, случившийся летом еще до начала войны (1913 г.), с событиями 1915 г.
«[Война] уничтожила не только красоты сельских пейзажей и произведения искусства, оказавшиеся на ее пути, но поколебала и нашу гордость достижениями цивилизации, наше восхищение многими философами и художниками и наши надежды на грядущее торжество гуманизма. Она опозорила высокую беспристрастность нашей науки, обнажила наши инстинкты и выпустила на свободу всех злых духов, которых, как мы полагали, нам удалось навсегда приручить за столетия постоянных просветительских усилий благороднейших умов...
Но то... достояние, которое мы сейчас утратили, разве стало оно для нас менее ценным из-за того, что оказалось таким уязвимым и хрупким? Для многих, возможно, это и так, но я с ними категорически не согласен. Я считаю, что те, кто так думает... просто скорбят сейчас по утраченному. Однако печаль, как нам известно, сколь бы глубока она ни была, когда-нибудь непременно должна уйти. Когда скорбящий забудет о всех своих потерях, тогда... наше либидо вновь будет свободно (настолько, насколько мы еще молоды и активны) заменить утраченное равным по значению или даже еще более ценным. Следует надеяться, что то же самое случится и с потерями, вызванными войной. Когда однажды скорбь прекратится, то мы обнаружим, что наша высокая оценка достижений цивилизации ничего не потеряла оттого, что мы увидели всю их хрупкость. Мы отстроим заново все, уничтоженное войной, и, возможно, восстановленное будет куда более прочным и долговечным, чем ранее».
Эти слова свидетельствуют о том, что Фрейд к тому времени обрел чувство спокойной безмятежности и способность видеть красоту даже среди руин. Он постиг важность вечных ценностей. Фрейд сделал лишь одно замечание, указав в скобках, — «настолько, насколько мы молоды и активны». Особенное ударение в этой фразе стоит на слове «активны». Имеется в виду прежде всего психическая, творческая активность. Такая безмятежность стала результатом непрекращающейся борьбы, которую он вел с момента начала своего самоанализа. И как за всякую победу, за нее пришлось заплатить достаточную цену. Она, естественно, не могла стать незыблемой и «неоспоримой». Всякий раз за нее нужно было заново сражаться.

Четверть часа назад я окончил работу по меланхолии. Скоро я напечатаю ее и пришлю Вам экземпляр, чтобы узнать Ваше мнение...
[Это письмо он закончил так:] Все мы показали неожиданную способность приспособиться к тяготам войны. В результате мы оба можем сказать, что с нами все в порядке. Больше всего меня поразило то, что мне удалось сохранить практику и заработок. Не думаю, что когда-либо вновь смогу работать по шесть —восемь часов в день, а ведь раньше я привык работать по десять... К тому моменту как в ваши руки попадет это письмо, мне исполнится 59 лет. Что должно, видимо, дать мне право на спокойную жизнь, однако я на это никоим образом не претендую. Потому С.С.\ и давайте оставим что-нибудь следующему поколению».
Фрейд многозначительно подписал это письмо «Ihr alter Freud» («Ваш старый Фрейд»). Возможно, это был единственный раз, когда он так обращался к Абрахаму, словно давая понять, что уже достиг преклонных лет. В английском переводе опубликованной переписки Фрейда с Абрахамом эта фраза звучала иначе: «как всегда, Ваш».
3 июля 1915 г. Фрейд написал, что близится к окончанию уже 11 из 12 метапсихологических статей. Он объявил о своих летних планах: сначала снова поездка в Карлсбад, а оттуда в Берхтесга-деи, где он уже провел не одно лето и собирался отдыхать там и далее. Кроме этого предполагалось:
«...в августе посетить еще и Ишль по случаю 80-летия моей матери. (Мой отец достиг 81,5 года и мой старший брат2 тоже не смог пережить этот возраст, так что перспективы весьма мрачные.) Без сомнения, теперь все планы достаточно условны. Что надежды, что планы, когда человек так хрупок, а жизнь столь коротка?*3
Этот примечательный абзац в сжатой форме содержит некоторые противоречия: Фрейд назвал свои «генетически подкрепленные» ожидания прожить так же долго, как и его отец, «мрачными». Ему еще предстояло достичь 62-летнего возраста, который он считал «критическим» еще с 1899 г. Однако впереди уже маячил следующий, и еще более «критический» рубеж, который Фрейду, как отцу и брату, было якобы позволено достичь, по не перейти. Фрейд, должно быть, чувствовал, что, помимо «мрачного», возможны и другие варианты, поскольку вслед за словами об эфемерности планов и ожиданий (как летних, так и жизненных) воспользовался той же цитатой, которую однажды уже употребил в письме от 25 августа 1914 г. Так кратко он обозначил свою позицию (вновь выраженную им всего за несколько месяцев до смерти), недвусмысленно указывающую, что, хотя он часто бывал утомлен выпадавшими на его долю нескончаемыми испытаниями (особенно па заключительных этапах болезни), он все равно любил жизнь и желал продлить ее как можно дольше, практически до самого того момента, после которого назвать дальнейшее существование жизнью было бы уже невозможно.

Притом что Фрейд смог в полной мере описать иллюзии, которые все мы питаем по отношению к смерти, на этом он не остановился. Это указывает на необоснованность распространенных мнений, согласно которым Фрейд был якобы безнадежным пессимистом. Он подверг эти иллюзии аналитической оценке в своей беспристрастной научной манере. Многочисленные работы, появившиеся в течение зимы —весны 1915 г., несомненно, чрезвычайно помогли в борьбе Фрейда с собственным унынием. В письмах, которые он писал в те времена, иногда обнаруживались признаки упадка сил и тяжелых переживаний.
В письмах к Ференци и Абрахаму Фрейд сообщал о заметном прогрессе в своей работе. Например, 21 декабря 1914 г. ои писал Абрахаму:
«Единственной вещью, которая идет достаточно хорошо, является моя работа. Она, вопреки периодическим заминкам, приносит мне новые идеи и ведет к интересным выводам. Недавно я исследовал характерную особенность двух систем: сознательное и бессознательное, ставших в результате почти что понятными. Я думаю найти простое решение отношения раннего слабоумия к реальности».
Всего несколькими неделями позже, 25 января 1915 г., он вновь написал Абрахаму:
«Дорогой друг.
Так много времени прошло с момента появления Вашей последней короткой открытки, что я должен написать Вам вновь.
Прежде о себе. Физически я снова в порядке и нахожусь в хорошем расположении духа. Однако я не работаю и забросил все начатое мной, включая некоторые весьма многообещающие идеи. Я по-прежнему думаю о таких паузах, как о полярных ночах, неизменно уступающих место солнечным дням. Является ли такое ощущение частью поступательного развития или лишь следствием естественной периодичности, — ответить на этот вопрос возможно лишь по прошествии времени [курсив добавлен. — М. Ш.]».
Говоря о «естественной периодичности», не вспоминал ли Фрейд о годах дружбы с Флиссом?
Однако вскоре после этого ои за короткое время написал большинство работ, опубликованных в 1915 г. Письмо к Абрахаму, написанное им в 1914 г., на следующий день после своего 58-летия, было довольно жалобным. В 1915 г., за двое суток до празднования очередного дня рождения, Фрейд отчитался об окончании пяти (опубликованных) статей по метапсихологии, добавив:
«Думаю, в целом получилось совсем ие плохо. Стиль и уровень будут соответствовать седьмой главе «Толкования сновидений».

Затем Фрейд описал два способа отрицания смерти. С одной стороны, религия преуспела в изображении жизни после смерти как особого бытия, доступного только для самых добродетельных. С другой стороны, распространение получили представления о переселении душ, посредством которых жизнь как бы продлялась как в прошлое, так и в будущее. Учение о душе, вера в бессмертие, чувство вины и ранние моральные заповеди также восходят к реакции первобытного человека на смерть любимых и близких.
Самый главный запрет: «Ты не должен умирать» — постепенно распространился с близких людей иа все человечество в целом. В военное время в отношении врага эта заповедь действовать переставала. Убийца превращался в героя — он даже не нуждался в прохождении сложных искупительных ритуалов, которые у первобытных людей было принято проводить даже после убийства врага.
Обратив внимание на бессознательную сторону нашей духовной жизни, Фрейд вопрошал:
«Какое отношение существует в нашем бессознательном к проблеме смерти? Практически такое же, как у первобытного человека. В этом отношении, как и во многих других, оно продолжает «жить» в нашем подсознании, совсем не изменившись с тех доисторических времен. Наше бессознательное, таким образом, не верит в возможность собственной смерти; оно действует так, словно мы бессмертны... Итак, в нас не существует ни одного инстинкта, позволяющего нам верить в смерть. Возможно, здесь кроется и секрет героизма».
Далее Фрейд выразил мысль, обстоятельно развитую в гораздо более поздних его работах: страх смерти, «который преследует нас чаще, чем нам о том известно», обычно является результатом чувства вины.
Окончил это эссе Фрейд призывом:
«Терпеть жизнь остается все-таки первоочередной обязанностью любого живого существа. Иллюзии становятся бессмысленными, если усложняют нам выполнение этой задачи...
Вспомним старую поговорку: Si vis pacem, para bellum (Хочешь мира, готовься к войне).
Сейчас было бы уместно представить ее несколько иначе: Si vis vitam, para mortem. (Если хочешь продлить свою жизнь, готовься к смерти)».

Очевидно, что война непременно разрушает наше обычное восприятие смерти. Смерть нельзя больше отрицать; мы вынуждены убедиться в ее действительном существовании. Люди постоянно погибают, и не постепенно, один за другим, сразу десятками тысяч в один день. Смерть более уже не можег восприниматься как случайное событие. Можно не сомневаться, что если сегодня пуля не задела кого-то, то завтра счастливца настигнет другая пуля. В таких условиях жизнь вновь обретает совершенно особую ценность; она предстает во всей своей полноте».
Можно добавить, что наше отношение к смерти заметно изменяется в зависимости от возраста умершего. Мы чувствуем тяжесть утраты и оплакиваем ушедших от нас стариков, но не в состоянии смириться, если смерть похищает молодых, особенно если среди них оказывается наш ребенок. Когда Фрейд говорил о «другой пуле», он наверняка вспоминал о своем старшем сыне Мартине, который за годы войны несколько раз был ранен (к счастью, довольно легко), один раз русская пуля пробила ему каску, когда он высунулся из окопа.
Затем Фрейд повторил и развил некоторые из своих ранних формулировок, представленных им на страницах «Тотема и табу». Он считал, что для первобытного человека собственная смерть была так же непредставима, как и для любого из нас. Однако даже первобытный человек должен был испытывать страдания, когда умирал кто-то из его близких (жена, ребенок), ибо, как выразился Фрейд: «Любовь не может быть гораздо моложе желания убить».
Фрейд предположил, что закон двойственности чувств, распространяющийся на тех, кого мы особенно любим, в жизни первобытного человека должен был проявляться еще сильнее. Он обсуждал предположение философов, что встреча со смертью себе подобного побудила первобытного человека к размышлениям:
«Дух сомнения в человеке освободила не интеллектуальная загадка и не чья-то смерть, а конфликт переживаний, связанных со смертью любимого, но одновременно и ненавистного человека. На почве этого конфликта зародились первые ростки психологии. Человек более не мог воспринимать смерть отстраненно. Полнее прочувствовав ее, тоскуя по умершему, он все равно был не готов ее признать, поскольку не в состоянии был вообразить себя мертвым. Так он пришел к компромиссному решению: он соглашался с фактом возможности собственной смерти, но продолжал отрицать необратимость своего исчезновения - необратимость, которую нет повода отрицать в случае смерти врага. Смерть любимого человека заставила его поверить в существование духов, и его чувство вины за испытанную радость, соединившись с чувством горя, превратило эти души в демонов зла, которых следует бояться... Его устоявшиеся воспоминания о смерти легли в основу веры в возможность существования иных форм жизни, о посмертном бытии».