Жизнь Зигмунда Фрейда

В предыдущей главе я обсуждал работы Фрейда, написанные им в то время, когда бушевала Первая мировая война. Однако ее влияние не прекратилось вместе с окончанием боевых действий. Бессмысленные убийства и уничтожение человеческих ценностей подтвердили предположение Фрейда о важнейшей роли агрессии в человеческой психике. Идея об обращении агрессии против самого себя, предчувствовавшаяся еще в «Тотеме и табу», получила четкое выражение в «Печали и меланхолии». Возможно, такой проницательный психолог, как Фрейд, в процессе постоянного самоанализа обратил особое внимание на строгость своего «Сверх-Я» и свои предрассудки, касающиеся смерти, как на признаки агрессии, направленной на себя самого.
Запутанная симптоматика «военных неврозов» и особенно посттравматические сны требовали объяснений. Фрейд осознал стремление к самонаказанию как важную мотивирующую силу, стоящую за неприятными и пугающими снами, а также особую роль «Я» в целом в процессе образования снов. В 1919 г. он включил эти идеи в пересмотренное издание «Толкования сновидений». Иными словами, Фрейд размышлял уже в терминах структурного взгляда на психику, согласно которому, как он указал в «Я и Оно», психический аппарат образуют три составляющие: «Оно», «Я» и «Сверх-Я».
Наконец, Фрейд столкнулся с одним любопытным феноменом в лечении своих пациентов. Особенно это касалось таких трудных случаев, как случай человека-волка. Этот случай требовал весьма тщательного анализа, растянутого на годы, что в те времена считалось более чем долгим сроком. Фрейд обнаружил, что вместо припоминания прошлого его пациент вынужден был в известном смысле повторить его в ситуации перенесения. Он обнаружил, что многие пациенты вновь и вновь воспроизводят крайне неприятные для себя переживания как в аналитической ситуации, так и вне ее. Фрейд полагал, что все эти тенденции вызваны давлением навязчивости.
Эти наблюдения требовали переосмысления теоретических положений. В работе «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд попытался предпринять именно такую попытку. Однако в ней мы можем отметить не только возникновение новых идей, но и отход Фрейда от его обычного метода работы с проблемами, практически всегда предполагавшего опору на солидный фундамент наблюдений.

Война окончилась, но это не положило конец царившей в Австрии разрухе и нищете. Зима 1919 г. была очень тяжелой. Страна стояла на грани голода. Во время войны Ференци и фон Фройнд время от времени помогали Фрейду деньгами и продуктами. Бешеная инфляция тут же съедала все имевшиеся у Фрейда сбережения, а надежды на поддержку со стороны фон Фрой-нда с падением стоимости австрийских и венгерских денежных единиц становились все более призрачными. Как и многие другие жители Вены, Фрейд испытывал затруднение не только с продуктами, но и с топливом. Он едва мог обогреть собственный кабинет. Свирепствовала пандемия «испанки», которая унесла в конечном итоге больше жизней, чем война. В марте 1919 г. с бронхопневмонией слегла !У[арта Фрейд. Антон фон Фройнд мучился от болей в нижней части живота, которые, как оказалось, были вызваны метастазами удаленной ранее опухоли. Топи приехал в Вену, и Фрейд вынужден был стать свидетелем медленной и мучительной смерти от рака человека полностью сознающего неизбежность своего трагического конца.
Вид страданий еще молодого, талантливого и полного надежд человека пробудил у Фрейда чувство мучительной беззащитности, которым он в своем письме от 29 мая 1918 г. поделился с Абрахамом. Все письма Фрейда о болезни и смерти фон Фройида ярко отражают его реакцию на эту трагедию. Когда Абрахам спросил у Фрейда, знает ли фон Фройнд, насколько серьезно его состояние, Фрейд отвечал (15 декабря 1919 г.):
«Фройнд знает обо всем и даже распорядился, чтобы после его смерти его кольцо было возвращено мне с тем, чтобы в дальнейшем я передал его Эйтингтону»1.
21 января 1920 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Т. Ф. тихо умер вчера от своей неизлечимой болезни. Для пас это большая потеря, острая боль, к которой, однако, за прошедшие месяцы мне удалось притерпеться. Он героически нес свой крест, полностью сознавая неизбежность конца, и не проклинал психоанализ.
Когда он получил Ваше письмо, в котором Вы приветствовали его как члена комитета, он заплакал и сказал, указывая на кольцо, полученное от меня: «Я знаю, что он будет моим преемником». С обычной для него проницательностью он верно угадал мое намерение передать это кольцо Вам, поскольку другого такого камня, как в нем, больше не найти. Позже он снял кольцо и распорядился возвратить его мне, после того как он умрет».
Всего через несколько дней после смерти фон Фройнда в возрасте 27 лет умерла София, средняя дочь Фрейда. В день похорон Фройнда она заболела гриппом, вскоре осложнившимся воспалением легких. В те времена эта болезнь сводила в могилу сотни и тысячи людей1.
Вскоре после этого от рака умер и отец Джонса, 12 февраля 1920 г. Фрейд писал ему:
«Итак, Вашему отцу не пришлось испытать, как его тело медленно поедает рак, как это случилось с бедным Фройндом. Это подарок судьбы. Однако вскоре Вы поймете, как повлияет на Вас эта смерть. Я был примерно в Вашем возрасте, когда умер мой отец [43 года]2, и это событие перевернуло мою душу. Можете ли Вы припомнить время, когда смерти следовали бы одна за другой, как сейчас?»
Я подробно остановился на трагедии фон Фройнда по нескольким причинам. Глубоко сочувствуя Биисвангеру, когда несколькими годами ранее тот заболел раком, Фрейд оказывал своему другу моральную поддержку. Сам он дважды решал, что стал жертвой этой страшной болезни (в 1914 г. и в 1917 г.). Спустя всего три года после смерти фон Фройнда у Фрейда действительно развилось онкологическое заболевание. Мы можем предположить, что тяжелые воспоминания о страданиях Тони по-прежнему жили в его душе. Кроме того, трагедия Фройнда оказалась в ряду происшествий, на фоне которых появилась одна из наиболее полемичных работ Фрейда. Я предполагаю уделить ей особое внимание. Это «По ту сторону принципа удовольствия».

Конгресс состоялся во второй половине сентября 1918 г. и во всех отношениях имел большой успех. Царивший на нем праздничный дух находился в полнейшем несоответствии с мрачными ожиданиями неминуемого поражения Германии и ее союзников. После стольких лет разлуки Фрейд рад был увидеться с Абрахамом. Также он с облегчением узнал, что его сыновья не участвуют в последних боевых действиях. После конгресса Фрейд адресовал Ференци восторженное письмо:
«Помните те пророческие слова, которые я произнес перед первым конгрессом в Зальцбурге, когда сказал, что мы возлагаем на Вас великие надежды?
Я полон радостного удовлетворения, и на сердце у меня легко, так как я знаю, что мое «беспокойное дитя», работа всей моей жизни, защищена Вашей помощью, равно как и помощью других людей, которые тоже заботятся о ее будущем. Буду ждать лучших времен, даже если они еще далеки от нас».
27 августа 1918 г. он писал Абрахаму:
«В Будапеште мои новые друзья [фон Фройнд и его семья] приняли меня великолепно. Воздух Татр сделал все остальное, и теперь я вновь могу отважиться «выносить мирские радости и тяготы»1.
Несколько недель спустя война наконец завершилась, а вместе с ней пришел конец и Австро-Венгерской империи. Несколько месяцев не было вестей от старшего сына Фрейда Мартина, который во время последнего спешного отступления попал в плен к итальянцам.
Фрейд был, разумеется, рад окончанию войны и не слишком огорчался из-за распада Австро-Венгерской империи. Его симпатии, особенно после Октябрьской революции в России, постепенно все больше и больше смещались па сторону держав Антанты.
Фрейд и Джонс постарались максимально быстро восстановить личные контакты. Все новости были благоприятными. Во время войны психоаналитическое движение широко распространилось в Англии и США. Однако первое письмо от Джонса принесло с собой и печальную весть: скончалась его молодая (первая) жена.

19 мая 1918 г. Абрахам написал Фрейду о смертельной болезни своей матери. Десять дней спустя Фрейд отвечал:
«В этом году моей матери исполнится 83 года, и она уже довольно слаба. Иногда мне кажется, что я буду чувствовать себя намного свободнее, когда она умрет. Ибо мысль о том, что ей придется услышать известие о моей смерти, приводит меня в ужас.
Теперь мне действительно исполнился 61 год... В основном я нахожусь в состоянии горького бессилия или огорчения от моего бессилия».
Это письмо достойно упоминания по ряду причин. Фрейд миновал очередной из своих зловещих «роковых рубежей». Следующий он ожидал в 81,5 года — возраст, который не смогли пережить его отец и старший брат. Его матери уже было 83 года. Пугающая мысль, что ей придется услышать весть о его смерти, вновь посетила Фрейда через пять лет.
Фрейд вновь продемонстрировал свою психическую гибкость уже через несколько месяцев, когда, вопреки всем предположециям, в Будапеште состоялся очередной, пятый конгресс, ставший «международным», поскольку, кроме австрийских и немецких представителей, на нем присутствовали и два датских аналитика. Его проведение стало возможно благодаря Антону фон Фройнду, богатому венгерскому предпринимателю и доктору философии. фройнд, которого позже Фрейд называл в своих письмах «Тони», был ровесником Бинсвангера. У него была обнаружена такая же опухоль, что и у последнего (см. письмо Фрейда к Бинс-вангеру в главе 9). После ее удаления Тони страдал от сильного невроза, который Фрейд успешно вылечил. Фройпда воодушевили возможности психоанализа, и, сомневаясь в том, что после проведенной операции рак уже не сможет снова ему угрожать, решил оказать финансовую поддержку психоаналитическому движению, занявшись филантропической деятельностью. Фрейд, очень любивший и высоко ценивший Фройнда, надеялся, что он все же сумеет победить свою болезнь, как и Биисвангер.

Здесь мы можем обнаружить в некотором роде «возвращение вытесненного» — веры во всемогущество мысли, которую каждый человек должен преодолеть, так как она расходится с принципом реальности и относится к «бессознательному» наших далеких предков. Это должно было быть глобальное биологическое бессознательное, присутствующее в любой живой материи1.
В противовес столь возвышенным идеям, всего через несколько недель спустя в своем письме к Ференци Фрейд продемонстрировал «обратную сторону медали»:
«Я слишком много работал, чувствую себя уставшим и начинаю находить этот мир отвратительным. Суеверная мысль о том, что моя жизнь должна закончиться в феврале 1918 г., часто кажется мне вполне привлекательной. Р1ногда мне приходится очень постараться, чтобы взять себя в руки».
Здесь, после похожего обострения от 1904 г., наблюдавшегося во время поездки в Афины, вновь заявило о себе суеверие, досалсдавшее Фрейду еще с 1899 г. В феврале 1918 г. Фрейду должен был исполниться 61 год и 9 месяцев. Согласно представлениям Флисса, дата смерти человека предопределена временем его зачатия и, следовательно, его датой рождения. Ференци, должно быть, протестовал против таких идей. 16 декабря 1917 г. Фрейд отвечал ему:
«Когда я читаю Ваше письмо, я смотрю на Ваш оптимизм с улыбкой. Мне кажется, что Вы верите в идею «вечного возвращения» и не хотите замечать неумолимой судьбы. На самом деле для человека моих лет нет ничего странного в том, чтобы замечать неизбежное постепенное угасание своей личности. Я надеюсь, что Вы вскоре убедитесь в том, что это вовсе не означает плохого расположения духа. Я великолепно работаю весь день с девятью дураками и едва могу контролировать свой аппетит. Но я более не могу наслаждаться тем крепким сном, который был у меня раньше».
Зима 1918 г. оказалась еще хуже прежней. Перспективы представлялись австрийцам все в более мрачном свете. Продолжающаяся мировая бойня, включая масштабное наступление немецких войск на Западном фронте в марте 1917 г., воспринималась лишь как бессмысленная отсрочка неизбежной развязки. Мы знали, что во Франции высадились американцы.
В то время Фрейду были свойственны очень частые перемены настроения. Об этом, например, свидетельствует письмо к Абрахаму, написанное им 18 января 1918 г.:
«Ваш ровный темперамент и нерушимая жизнестойкость оказывают на меня, постоянно колеблющегося между порывами и смирением, благотворное влияние...
Я сейчас читаю о дарвинизме, впрочем, без какой-либо определенной цели, словно человек, у которого уйма свободного времени. Практика вновь очень насыщена и интересна. Успехи радуют. Один из моих сыновей [Эрнст] сегодня ближе к Вам, чем ко мне. Он сейчас навещает сестру в Шверине. Временами мы получаем весточки от двух других сыновей, плохих вестей, к счастью, нет. Если война еще продлится, то это просто убьет всех нас».
И все-таки Фрейда воодушевляли разнообразные публикации, посвященные вопросам применения психоанализа к лечению «военных неврозов». К тому же он сделал тогда заключительные штрихи к, пожалуй, одной из наилучших своих работ, известной под названием «Из истории детского невроза».

Фрейд благосклонно отзывался о работе Гроддека и с воодушевлением рассказывал о нем своим друзьям. Ференци, вначале очень скептически относившийся к Гроддеку, стал затем, с тех пор как в 1921 г. Гроддек стал лечить его от токсического зоба, его верным другом и пациентом.
Когда Гроддек опубликовал книгу под названием «Искатель души», Фрейд был удивлен тем возмущением, которое она вызвала у широкой общественности, особенно в Швейцарии. Он писал Эйтингтону: «...напротив, я придерживаюсь моего мнения, что эта работа может быть поставлена в один ряд с шедеврами Рабле. Она очень изысканна, но, безусловно, является слишком уж тонким блюдом для грубого вкуса преобладающего большинства».
Вопреки, а может быть, и благодаря сложности того времени Фрейд иногда позволял своей фантазии определенную свободу. Это можно видеть на примере исследования, посвященного применению психоанализа к теории Ламарка о наследовании приобретенных признаков свойств1. 11 ноября 1917 г. он писал Абрахаму о своих мыслях по этому вопросу и опять же привлек внимание того к работам Гроддека.
«Неужели я ничего не рассказывал Вам об идеях Ламарка? За это взялись мы с Ференци, однако ни у кого из нас не было ни времени, ни задора заняться этим всерьез. В наше намерение входит целиком подвести Ламарка под наш базис и показать, что его «потребность», которая создает и преображает органы, есть не что иное, как власть бессознательных мыслей над телом, следы которой мы видим в истерии. Короче говоря, это «всемогущество мыслей». Цель и польза будут тогда объясняться психоаналитически; они станут завершением психоанализа. Отсюда появляются два важнейших принципа изменения или прогресса: первый — через превращение собственного тела, а второй — путем изменения внешнего мира.
Не уверен я и в том, что рассказывал Вам о книге Гроддека из Баден-Бадена («Психологическая обусловленность и психоаналитическое лечение органических страданий». 1917)...»

При этом Фрейд всегда симпатизировал людям с богатым воображением и часто охотно внимал их «полету фантазии». На примере с Флиссом мы можем судить о мере такой готовности. Время от времени Фрейд вновь и вновь возвращался к мысли, что в теории периодичности Флисса присутствует рациональное зерно. Об этом он говорил и в письме к Йозефу Поппер-Линкеусу от 4 августа 1916 г., которому Фрейд воздавал должное за то, что он предвосхитил центральную часть его теории, согласно которой искажение в сновидениях обусловлено цензурой нежелательных мыслей. Фрейд поблагодарил Поппера-Линкеуса за предоставленный ему тезис о снах, появившийся еще в XVIII столетии, добавив при этом:
«Почти столетний трактат доктора Генриха Штрауса очень интересен. В нем содержится нечто такое, что очень интересовало моего бывшего друга В. Флисса из Берлина. Опираясь на собственные наблюдения, он воспроизвел ряд положений относительно ритмичности жизненных явлений и сделал важное открытие, заявив о существовании двух циклов: 23-дневного мужского и 28-дневного женского. При этом даже теперь, когда наша дружба осталась в прошлом, я все еще нахожу эту идею в чем-то разумной» .
Фрейд был очарован фантазией Юнга. В дальнейшем большое впечатление на него произвели работы Георга Гроддека. Гроддека можно назвать одним из «отцов» «психосоматической» медицины (см.: К. и С. Гроссман. Неистовый аналитик. 1965). Он опубликовал серию наблюдений за невероятными исцелениями от серьезных органических заболеваний, обусловленными сочетанием психо- и физиотерапии. Гроддек свято верил в существенность влияния бессознательных мыслей на физиологические процессы, включая сюда образование злокачественных опухолей. Именно Гроддек предложил Фрейду термин «id» (оно), который тот включил в основную триаду своей структурной теории.
Когда позднее фрау Гроддек, шведка по национальности, переводила на шведский «Психопатологию обыденной жизни», ее заинтересовала интерпретация Фрейдом его замечания о том, что в «Толковании сновидений» им было допущено 2467 ошибок (см. главу 7). Она указала на этот фрагмент своему мужу. Гроддек был уверен, что именно «id» Фрейда через 24 года после 1899 г. привело к образованию раковой опухоли. С тех пор он упорно настаивал на необходимости поездки Фрейда в его частную клинику в Баден-Бадене.

Я упоминал ранее, что Фрейд, с его культом разума, придерживался взвешенного и скрупулезного опытного подхода. Эта его позиция отчетливее всего выразилась в его письме к Лу Андреас-Саломе от 13 июля 1917 г.
«Достопочтеннейшая дама. Я вынужден разочаровать Вас. Я не собираюсь предлагать однозначного ответа, ни выдвигать какой-либо ряд вопросов, а лишь поступлю так, как я всегда поступаю с Вашими комментариями: буду наслаждаться ими и позволю им оказать на меня определенное влияние. Очевидно, что Вы всякий раз стремитесь предвосхитить ход моих мыслей и определенным образом его дополнить, пытаясь придать моим фрагментарным идеям завершенность и найти им место в рамках более целостной структуры. У меня складывается впечатление, что эти усилия стали особенно заметны с тех пор, как я начал работать над теорией нарциссического либидо. Если бы Вы были лишены такой возможности, то чувствую, что Вы вполне могли бы предпочесть мне такого системо-строителя, как Юнг или даже Адлер. Однако на примере теории «эго-либидо» Вы видели, как я работаю: шаг за шагом, без острого стремления к завершенности, постоянно под грузом текущих задач и колоссальных усилий, предпринимаемых для того, чтобы не свернуть с намеченной линии. Похоже, этим я и заслужил Ваше доверие.
Когда же я буду готов завершить мою теорию, Вы, возможно, с удовольствием отметите в ней кое-что новое, что было предложено именно Вами. Однако, несмотря на солидный возраст, я не спешу».

Питая большие надежды на то, что русская революция направит страну по пути демократии, многие австрийские либералы больше не видели смысла желать победы державам своего блока. Фрейд откровенно выразил эту точку зрения — решительно проигнорировав немецкую цензуру — в письме к Абрахаму от 10 декабря 1917 г.
«Дорогой друг.
Пользуюсь часами воскресного досуга, чтобы ответить на Ваше письмо от 2-го числа этого месяца (я так замерз, что ошибочно написал «7» вместо «12»)...
Я не в ладах с письменной речью, равно как и со многими другими вещами. Среди них и Ваша дорогая немецкая отчизна. Едва ли я могу вообразить, что вновь попаду туда когда-нибудь, даже если у меня и будет такая возможность. В отношении борьбы между двумя блоками держав я определенно согласен с позицией доньи Бланки из «Диспута в Толедо» Гейне:
«Оба не... благоухают»...1
Единственная радостная новость — захват Иерусалима и британский эксперимент с избранными»2.
Письмо к Ференци, написанное чуть ранее (6 ноября 1917 г.), интересно по ряду соображений:
«Вчера я выкурил последнюю сигару, и с этих пор нахожусь в плохом настроении и ощущаю усталость. Появилось сильное сердцебиение, наблюдается ухудшение состояния болезненной припухлости на нёбе, которую я заметил со дня истощения моих запасов табака [рак?]. Затем один из моих пациентов принес мне пятьдесят сигар, я закурил, вновь обрел бодрое настроение, и припухлость на нёбе быстро исчезла. Я бы никогда не поверил этому, если бы это не было так заметно. Почти по Гроддеку».
К сожалению, Фрейд связал появление опухоли со своим вынужденным отказом от курения, а ее исчезновение - с прекращением переживаний из-за отсутствия сигар. Этот эпизод Джонс прокомментировал довольно туманно и не вполне справедливо:
«Это случилось за шесть лет до того, как настоящий рак поразил его именно в этом месте. В таких случаях хирурги говорят о «предраковой стадии». Связь рака с курением является несомненной».
У Фрейда наблюдалась лейкоплакия, развившаяся вследствие курения сигар. Подобные проявления могут означать предраковое состояние. В случае с Фрейдом ситуация была именно такой. В конечном счете у Фрейда развился рак, но мы не знаем, на том ли самом месте, где была прежде «болезненная припухлость». Определенное учащение сердцебиения действительно может присутствовать при «похмельном» синдроме. Однако лейкоплакия не развилась бы из-за этого и не исчезла бы с возобновлением курения. Такая «вера» Фрейда находилась в соответствии с его воззрениями к курению, в отношении которого он так и не сумел установить «превосходство «Я». То, что Фрейд здесь вспомнил о Гроддеке, выражает это совершенно недвусмысленно.

Несмотря на войну, студенты Фрейда решили отпраздновать его юбилей. В своих письмах он любил поворчать по этому поводу, и 8 мая 1916 г. он писал Абрахаму:
«Я получил так много цветов из Вены, что проблема с погребальными венками теперь решена полностью, а Хичман1 прислал мне «непроизнесенную»- речь. Она так трогательна и панегирич-на, что, когда придет время, — надгробный монолог уже не потребуется».
Фрейд любезно поблагодарил Хичмана, однако спросил его:
«Несомненно, все достигнутое действительно имеет такое значение, о котором Вы говорите. Но возможно ли будет сохранить все это и в будущем?»
Он жаловался Эйтиигтону, что для него пришла «das Greise-nalter» (старость).
Жизнь в Австрии становилась все труднее и труднее. К 1917 г. появились перебои с продуктами. Их качество резко ухудшилось. Я помню, как хлеб тогда пекли из кормовой муки и он крошился в руках. Любимую пищу Фрейда — мясо — достать было крайне сложно. Дефицитом стали и дрова.
Русскую революцию все приветствовали тогда как великое событие. Однако правительство Керенского и немецкое правительство, находившееся под влиянием Генерального штаба, по-прежнему надеявшегося на победу в войне, не смогли прийти к соглашению. Это исключило возможность заключения мира. А ведь это перемирие могло изменить дальнейший ход истории.