Жизнь Зигмунда Фрейда

Незадолго до Рождества 1935 г. я обнаружил бородавчатое образование, которое быстро увеличивалось в размерах. Это крайне меня обеспокоило. 16 января 1936 г. оно было подвергнуто обширной коагуляции. В письме к Арнольду Цвейгу (20 января 1936 г.) Фрейд отмечал:
«В результате «маленькой» хирургической процедуры, выполненной недавно на моем рту, сейчас я не могу ни жевать, ни внятно говорить. Жду, пока не станет лучше» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Мои собственные записи и записи Пихлера дают понять емкость этого простого предложения. Фрейд мучился неделями, будучи не в состоянии вставить протез нижней челюсти. Следующая запись Пихлера красноречиво свидетельствует о страданиях Фрейда, равно как и об установках самого Пихлера, внимательность и обходительность которого, в сочетании со взвешенной решительностью, только и могла позволить ему сделать все, что было в его силах.
«24 января: первые 1—2 дня после операции пациент чувствовал себя относительно хорошо. Затем появилось весьма сильное напряжение мышц челюсти, которое теперь уже ослабло. К сожалению, он вытащил нижний протез и теперь не может вставить его обратно. После длительных усилий попытка оказалась почти успешной. Следовательно, протез следует забрать для обработки. Рана покрыта выделениями; она больше, чем предполагалось, что требует основательной коагуляции. Удален некротизированный участок ткани. Памятка. В любом случае нижний протез должен быть установлен на место так скоро, как это возможно; в ином случае пациенту надлежит немедленно явиться ко мне».
В феврале 1936 г. мы заметили новую лейкоплакию, по поводу которой 20 февраля Пихлер записал следующее: «Она не выглядит безобидной. Ее следует удалить». Это было сделано 10 марта, но еще прежде Пихлер обратил внимание на нарастание струпа и ороговевшие участки, обработав их мазями и выполнив прижигание с использованием трихлоруксусной кислоты. Запись Пихлера о проведенной операции оканчивается так: «Возможно, этого достаточно для уничтожения всей слизистой оболочки. Контуры недостаточно отчетливы, не исключено, что по краям кое-что осталось». После всего этого мы горячо надеялись провести несколько последующих недель в относительном спокойствии, особенно во время грядущего юбилея Фрейда. После предшествовавшей операции у него появились некоторые симптомы со стороны сердца. Однако они исчезли после нескольких недель воздержания от курения.
Разумеется, Фрейд прекрасно знал о приготовлениях к его 80-му дню рождения. Джойс, который в то время был президентом Международной психоаналитической ассоциации, предложил выпустить юбилейный сборник статей, планировавшийся к выходу за год до юбилея. Фрейд узнал про это и стал энергично протестовать. Переписка Фрейда и Джонса весьма красноречиво иллюстрирует отношение Фрейда к подобным празднествам. Из нее, сверх того, следует, что Фрейд не желал, чтобы ему заранее напоминали об этой «зловещей» дате.
Сперва в качестве компромиссного варианта Фрейд предложил сделать альбом с фотографиями всех членов Международной психоаналитической ассоциации, но затем отверг и такую идею. Эту мысль он прояснил в следующем письме Джонсу, написанном 21 июля 1935 г.
«Давайте забудем про альбом, сборник статей и т. п. Признаюсь, что моя собственная мысль об альбоме теперь нравится мне гораздо меньше; фактически она мне уже совершенно не нравится. Не говоря о том, что создание такого альбома сопряжено с большими трудностями и совсем не гарантирует, что я доживу до этого события. К тому же меня поражает безобразная чудовищность 400 фотографий большей частью некрасивых людей, половина из которых мне незнакома, а другая половина знать обо мне не желает. Нет, эти времена совсем не подходят для празднеств «ни внутри, ни за стенами Трои». Единственно верным мне представляется решение вообще отказаться от каких бы то ни было мероприятий. Тот, кто чувствует необходимость меня поздравить, может сделать это и так, а тот, кто не испытывает подобной потребности, не должен опасаться моей мести.
Есть и другой аргумент. В чем главный смысл празднования таких круглых дат? Несомненно, здесь кроется некая доля торжества над скоротечностью жизни, которая, как мы никогда не забываем, в любую минуту готова оборваться. В таких условиях человек получает возможность разделить общее радостное ощущение, вообразив, что мы сотворены не из такого уж хрупкого материала, раз один из нас оказался способен успешно противостоять враждебным перипетиям жизни и в 60, и в 70, и даже в 80 лет. Со всем этим вполне можно согласиться. Однако очевидно, что такой праздник может быть понят лишь в том случае, если, несмотря на все свои раны и шрамы, юбиляр может присоединиться к пирующим тоже как здоровый человек. Праздник совершенно теряет свой смысл, если этот юбиляр предстает как инвалид, полностью лишенный всякого праздничного настроения. А поскольку в моем случае дело обстоит именно так, то я предпочел бы, чтобы мое 80-летие считалось моим личным делом».
Впрочем, Фрейд понимал, что он не в состоянии отменить все празднования, и стал относиться к ним, как к «досадной угрозе», как он выразился в письме к Мари Бонапарт (И марта 1936 г.), написанном всего через день после довольно серьезного хирургического вмешательства, осуществленного 10 марта. В этом письме Фрейд уверял Мари Бонапарт, что его самочувствие и работоспособность вполне удовлетворительны.
Затем последовали долгие недели сильных болей, а настроение Фрейда никак нельзя было назвать предпраздничным. Единственное событие, вызывавшее у Фрейда радость, — предстоящее открытие нового здания, предназначенного для Психоаналитического института и «Verlag».
Особенно характерное для этого времени письмо было им написано Мари Бонапарт 26 марта 1936 г. Фрейд допустил, как он выразился, «примечательную оплошность», сделав ошибку как при написании адреса на конверте (ее он заметил и исправил1), так и в самом письме, вычеркнув одно из написанных им слов. В ответ на ее вопрос, приезжать ли ей в Вену на празднование его дня рождения, он писал:
«Приезжать ли Вам сюда 6 мая? Несомненно, я буду очень рад Вас видеть; однако я смогу отдать Вам лишь долг вежливости. Мы ничего не можем с этим поделать. Я предполагаю, что придут многие, в том числе Эйтиигтон, Джонс, Лафорг и Ландауэр. Каждый будет в чем-то на меня рассчитывать, но, увы, я не в состоянии удовлетворить их ожидания. Недавно мое самочувствие заметно ухудшилось. Вчера у меня была сильная мигрень, довольно для меня необычная2, и сегодня я все еще очень неловок, как это Вы могли заметить по тексту письма и написанному мной адресу. Сейчас я куда раздражительнее и чувствительнее к дурным вестям, чем это бывает обычно. Вчера Минну прооперировали по поводу двусторонней глаукомы; свою тайну она хранила до последней минуты. Мы надеемся на хорошие результаты.
Из Лейпцига пришли печальные вести: гестапо конфисковало большую часть психоаналитической литературы. Для бедного «Verlag» это почти катастрофа».

Вновь мы можем спросить: зачем Фрейду потребовалось такое дополнительное объяснение архаического наследия? Убийства, в том числе и отцеубийства, несомненно были распространены и уже считались греховным деянием в большинстве культур во времена Моисея. Распятие Христа сразу же вошло в письменную и устную традицию. Несомненно, что убийство Моисея, если бы оно даже действительно имело место, могло подвергнуться вытеснению, однако Фрейд представил множество убедительных примеров долгого существования традиций, сохраняющихся и приукрашивающихся из поколения в поколение. Построение гипотез о сохранении подобных, когда-то вытесненных и вновь воскресших воспоминаний не обязательно влечет за собой допущение касательно архаического наследия. Тем ке менее Фрейд упорно его придерживался. Джонс был не единственным, кто пытался внушить Фрейду мысль об ошибочности такого подхода. По крайней мере один из редакторов «Imago» Эрнст Крис также пытался переубедить Фрейда, но безуспешно.
Не подверглось пересмотру и сопоставление Фрейдом этого архаического наследия с инстинктами животных. То, что приверженцы «инстинктивной» концепции называют «образцами инстинктивного поведения», на самом деле представляет собой типичные видовые реакции на определенную стимуляцию, склонность к которым передается генетически (см.: Шур. М.\ Шур. М. и RuloJI.). Однако мы не можем признать тождественной «память» генетического года, обеспечивающую поддержание биохимического состава крови и воспоминания об исторических событиях.
Встреченный нами здесь тип рассуждений напомнил о том, который наблюдался в «По ту сторону принципа удовольствия». Имеется существенное отличие между тем Фрейдом, который сразу сумел опровергнуть «доказательство» подлинности записей на глиняной табличке, и тем, который столь безапелляционно заявлял: «Я не сомневаюсь, что люди всегда знали, что некогда у них был первобытный отец и они убили его».
Следует полагать, что в этой книге, как и в «По ту сторону принципа удовольствия», ряд предложенных Фрейдом формулировок порождался его внутренними конфликтами, на существование которых он часто ссылался в пору работы над книгой о Моисее. Мы можем лишь догадываться, почему Фрейд остановился на столь своеобразных формулировках. Возможный ответ заключается в том, что, если человеческие чувства вины за отцеубийство являются реакцией на архаическое наследие, восходящее к тем первобытным временам, когда отцеубийство встречалось довольно часто, это означало бы наличие огромной дистанции между переживаниями и деянием. Мы бы тогда смогли сказать: «Деяние совершили наши древнейшие предки. Мы же лишь воспроизводим некоторые фантазии, весьма условно следуя тем же путем». Это был бы совсем иной метод примирения с «первородным грехом», отличающийся от приписанного Фрейдом апостолу Павлу. В этом заключался бы еще один аспект усилий Фрейда по примирению с собственным «первородным грехом».
В своей последней работе, «Очерк о психоанализе», которая была опубликована лишь в 1940 г., посмертно, Фрейд уже более осторожно подошел к вопросу использования концепции «архаического наследия». Обсуждая кастрационный комплекс, Фрейд вернулся к ней лишь в рамках сноски:
«Не исключена возможность, что следы воспоминаний могут способствовать ужасающему впечатлению от этой угрозы — это следы воспоминаний доисторических времен, когда ревнующий отец первобытной семьи действительно лишал своего сына гениталий, если последний начинал восприниматься соперником в борьбе за женщину».
Мое обсуждение дилеммы Фрейда, связанной с «архаическим наследием», было подготовлено до того, как я узнал о недавней публикации Шайиера, упоминавшейся в первой главе. Я не внес изменений в свои записи, поскольку в приведенных фрагментах книги о Моисее внутренний конфликт Фрейда проявился гораздо более определенно, чем в любых других обсуждениях им этой концепции. Я уже выражал ранее предположение, что упорство, с которым Фрейд придерживался гипотез о наследовании приобретенных качеств, о «прафантазиях», как он выразился в «Лекциях по введению в психоанализ» (1916—1917) и в статье «Из истории детского невроза» (1918), и об архаическом наследии, коренится в его собственных «доисторических» временах: времени первых трех лет жизни во Фрайберге, когда ему приходилось жить в одной комнате со всеми прочими членами своей семьи и где родились еще двое детей. Будучи не в состоянии полностью восстановить те события, он создал максимальную дистанцию, отделяющую его от них, проявив при этом незаурядную изобретательность и изощренную фантазию.
Указывая на изъяны такого рода в мышлении Фрейда, я конечно же никоим образом не ставлю под вопрос его гениальность.
Не исключено, что однажды окажется, что он был прав и в том, что касается наследования приобретенных качеств (я, разумеется, не имею в виду мутации). С 1951 г. генетик Роджер Вильяме заинтересовался индивидуальными различиями между животными с очень сходным генетическим кодом. Современная генетическая мысль указывает на то, что наследуемые черты определяются лишь ДНК и что эта структура существует только в клеточном ядре.
Недавние исследования позволяют предположить, что на наследственность могут оказывать влияние и цитоплазматические компоненты, отличные от ДНК. Это может быть применимо к животным с высокодифференцированиыми клетками. Есть предположение, что передача по наследству признаков в многоклеточных живых структурах может отличаться от ныне принятой модели, которая установлена на одноклеточных живых структурах. Вопрос, что привнесут эти изыскания в проблему передачи приобретенных качеств, на данный момент остается нерешенным.
Другая линия генетических исследований осуществляется в русле проблемы «нейтральной мутации» и «генетического дрейфа». Похоже, что генетические изменения, проявляющие себя на молекулярном уровне в различных белках, случаются чаще, чем это предполагалось прежде. Пока нам очень мало известно о причинах этих изменений и их последствиях. Но к таким передаваемым качествам никак не могут относиться особые воспоминания, касательно убийства первобытного отца или кастрации.

Еще один аспект книги о Моисее требует здесь дополнительного упоминания: никогда еще Фрейд так убежденно и подчеркнуто не настаивал на возможности наследования приобретенных свойств в форме «наследуемой традиции», «сохранения следов воспоминаний в архаическом наследии» и на утверждении того, что «люди всегда знали, что когда-то у них был первобытный отец и они убили его».
Фрейд полностью понимал, что занятая им позиция «не согласуется с воззрениями, принятыми в рамках современной биологической науки, не желающей и слышать о наследовании приобретенных свойств последующими поколениями». Характер рассуждений Фрейда в этом случае был нетипичен. Он говорил:
«Предположив сохранение таких следов воспоминаний в архаическом наследии, мы проложили мост через пропасть между индивидуальной и массовой психологией, получили возможность исследовать народы так же, как мы исследуем невротиков. Если добавить, что в настоящее время мы не располагаем никаким убедительным доказательством существования следов воспоминаний в архаическом наследии, кроме остаточных проявлений при психоаналитической работе, то это доказательство кажется нам все-таки достаточно убедительным, чтобы признать такое положение вещей. Если дело обстоит иначе, то мы не продвинемся ни на шаг по проложенному пути ни в психоанализе, ни в исследовании психологии масс. Подобное дерзкое предположение неизбежно.
Тем самым мы добиваемся еще кое-чего. Мы сужаем громадную пропасть между человеком и животным на ранних этапах становления человека. Если так называемые инстинкты животных позволяют им в новой ситуации с самого начала вести себя так, словно они давно и хорошо с ней знакомы, если инстинктивная жизнь животных вообще может быть объяснена, то такое объяснение может быть только одним: в свое новое существование они привносят опыт вида, то есть сохраняют память о том, что пережили их предки. По существу, и у первочеловека, видимо, было нечто подобное. Инстинктам зверей соответствует его собственное архаическое наследие, хотя оно совсем иное по объему и содержанию».
Другими словами, Фрейд утверждал, что поскольку его гипотеза обеспечивает сближение индивидуальной и массовой психологии и дает объяснение возникновению монотеизма, то она вполне обоснованна.
Почему Фрейд не был достаточно осмотрителен в своих рассуждениях, когда утверждал:
«Самый краткий и верный ответ гласит: оно содержит определенные наклонности, свойственные всем живым существам. То есть способности и склонности выбирать определенные направления развития и особым образом реагировать на определенные раздражения, впечатления и побуждения. Поскольку опыт показывает, что в этом отношении отдельные особи человеческого рода различаются между собой, то архаическое наследие включает в себя и эти различия. Они представляют собой то, что у отдельного человека признается конституционным моментом. Поскольку все люди, по крайней мере в раннем детстве, переживают примерно одно и то же, то и реагируют на это сходным образом. Может закрасться сомнение: не стоит ли отнести эти реакции вместе с их индивидуальными различиями к сфере архаического наследия? Сомнения следует отбросить: факт такого единообразия не обогащает наше знание об архаическом наследии».
В рамках своего клинического опыта Фрейду приходилось вновь и вновь наблюдать, что практически ни один человек в ходе своего развития не был в состоянии избежать столкновения с ситуацией того типа, которая порождает характерные эдиповы конфликты. Сверх того, однажды открыв значение агрессии и неизбежность конфликтов двойственности отношений, Фрейд знал, что у каждого ребенка порой появляются жестокие импульсы, направленные не только против отца, но и против матери, братьев и сестер; что чувство вины проистекает не только из поступков, но и из мыслей, поскольку на уровне психической реальности мысль равноценна деянию. Фрейд сам выдвинул — и тут же отклонил — два возможных возражения против этих утверждений:
«Во-первых, при каких условиях такое воспоминание входит в архаическое наследие? Во-вторых, при каких обстоятельствах оно может стать активным, то есть ворваться в сознание из своего бессознательного состояния, пусть даже в измененном и искаженном виде? Можно легко сформулировать ответ на первый вопрос: это происходит, если событие было достаточно важным или повторялось достаточно часто, либо и в том и в другом случае. В случае отцеубийства были выполнены оба условия. По поводу второго вопроса можно заметить, что, видимо, следует учитывать все воздействия, которые не обязательно нам известны (по аналогии с процессом при некоторых неврозах также можно представить и спонтанное развитие событий). Несомненно, однако, что решающее значение имеет пробуждение воспоминания благодаря новому реальному повторению события. Таким повторением было убийство Моисея; позднее — мнимое убийство невинного Христа, так что эти события выдвинулись в первый ряд причин. Дело обстоит так, будто именно без этих инцидентов не смогло обойтись рождение монотеизма».

Мы живем в католической стране и под защитой католической церкви, не зная, насколько хватит этой защиты. Но, пока ее хватает, я, естественно, не решаюсь сделать что-либо такое, что может возбудить враждебность этой церкви. Причина тому не трусость, а осторожность. Новый враг, потворствовать которому мы ни в чем не желаем, куда опаснее старого, с которым мы уже научились находить общий язык. К продолжению наших психоаналитических исследований католицизм в любом случае будет относиться с подозрением. Я не стану утверждать, что эти опасения беспочвенны. Раз наша работа приводит к выводам, низводящим религию до невроза человечества, объясняя ее грандиозную власть над людьми теми же причинами, которыми объясняется власть навязчивого невроза над больными, то не приходится сомневаться, что это вызывает сильнейшее недовольство наших правителей. Не то чтобы я намеревался сообщить нечто новое, однако со временем сказанное раньше было забыто. Поэтому я полагаю оправданным вновь это повторить и проиллюстрировать на типичном примере возникновения одной конкретной религии. Вполне возможно, что это приведет к запрету практики психоанализа. Столь жесткие меры подавления никогда не были чужды католической церкви. Она даже готова считать покушением на свои права, когда к подобным мерам прибегают другие. Однако за долгие годы моей жизни повсеместно распространившийся психоанализ все еще не нашел для себя более подходящего приюта, чем город, где он возник и сложился.
Я не только предполагаю, но даже уверен, что внешняя опасность помешает мне опубликовать последнюю часть моего труда о Моисее».
В письме к Цвейгу Фрейд высказался более определенно. Больше всего его настораживал некий отец Шмидт, который имел большое влияние на австрийское католичество, равно как, видимо, и на самого папу римского. Шмидт интересовался антропологией и был крайне критично настроен к тем мыслям, которые Фрейд выразил в «Тотеме и табу».
Было бы совершенно бессмысленно пытаться обсуждать, насколько обоснованны были опасения Фрейда на этот счет. Однако складывается впечатление, что он мог прикрывать ими свои внутренние сомнения (см. письмо к Арнольду Цвейгу от 16 декабря 1934 г.).
В письме к Цвейгу от 13 февраля 1935 г. Фрейд прямо говорит:
«Моему «Моисею» ничем не поможешь. Если Вы однажды приедете в Вену, то сможете прочитать рукопись, которая отложена до тех пор, пока у меня не появится на ее счет большей уверенности».
2 мая 1935 г. Фрейд отправил Цвейгу письмо со следующими строками:
«Моисей не оставляет мое воображение. Несмотря на трудности с речью, я воображаю себя читающим Вам этот труд после Вашего приезда в Вену».
Цвейг, Эйтиигтои и другие люди постоянно снабжали Фрейда необходимой ему для этой книги информацией. Несколько позже, в 1935 г., Цвейг сообщил Фрейду, что некий «надежный источник» получил вести от профессора Смита, работавшего при рокфеллеровском музее Луксора. Тот утверждал, что во время недавних раскопок была обнаружена глиняная табличка, где были записаны имена учеников храма Ра-Атоиа в Гелиополисе, среди которых значились Моисей и Аарон. Ответное письмо Цвейгу (20 января 1936 г.), в котором Фрейд сообщил тому о своей работе, посвященной Ромену Рол л any, продемонстрировало его познания в этой области, равно как и критичность суждений:
«Дорогой господин Арнольд. Только что получил присланные Вами сведения. Очень рад, что Вас так интересует эта проблема. Сперва у меня сложилось впечатление, что утверждения Вашего «поэта» отнюдь не плод досужего ума; они покоятся на солидных основаниях, которым нельзя не поверить. Луксор существует, то же самое можно допустить и относительно Рокфеллера и даже профессора Смита. Однако чуть позже меня посетила мысль, которая обесценила все ожидания: если такой перечень учеников храма Солнца действительно был найден в Амарие, то он не мог быть сделан клинописью на глиняных дощечках. В таких случаях писали на папирусе, пользуясь при этом иероглифами. Клинопись использовалась лишь во внешней переписке. Так что эта новость дает мало надежд на пробуждение моего Моисея ото спа — видно, такова его судьба».
В этих строках мы видим разочарование, смешанное с удовлетворенностью компетентного исследователя, не позволившего ввести себя в заблуждение. Все они выдержаны Фрейдом с прекрасной мягкой иронией.
Эти письма отражают взлеты и падения, сопутствовавшие Фрейду в те годы, когда книга о Моисее стала частью его жизни, наряду со всеми прочими его интересами, состоянием здоровья и его человеческими взаимоотношениями.

Когда Фрейд столкнулся с отступничеством и демонстративным уходом своих учеников, особенно в случае с Райком, который именно таким образом отреагировал на болезнь Фрейда, в своих беседах и письмах он часто указывал на параллели между сыновьями «первобытного отца» и некоторыми своими последователями, ожидавшими его смерти.
Теперь обетованная земля предстала перед Фрейдом в образе мечты о завершении книги о Моисее. На этот раз ему пришлось сражаться не только с быстротечным временем (старость и рак), но противостоять также неподконтрольным внешним силам. Много об этом было сказано в письмах Фрейда. Теперь, как мы видели, главным образом Арнольду Цвейгу он поверял свои планы, надежды, фантазии, сомнения и разочарования. Я уже упоминал письмо Фрейда к Цвейгу от 8 мая 1932 г., в котором он снова продемонстрировал свою страстную тягу к знаниям, на этот раз о Палестине, которая породила «религии, священные безумия, попытки покорить внешний мир [Scheinwelt] средствами внутреннего мира иллюзорного исполнения желаний [Wunschwelt]». Он также подчеркнул собственные, теряющиеся в глубине веков узы, связывающие его с прошлым. Похоже, это было одно из первых свидетельств сильной увлеченности Фрейда вопросами, которые позже отразились на страницах его книги о Моисее.
В этом письме 1932 г. Фрейд подчеркивал, что — в противовес Цвейгу — он всегда скорее считал себя евреем, чем немцем, хотя никогда не был религиозен. Также он резко выступал против любых националистических и шовинистических тенденций. Цвейг буквально разрывался между желанием остаться в Германии и необходимостью покинуть ее, чтобы избежать очевидной опасности. Как автора многих книг, с родной страной его связывал еще и язык, па котором он писал. Время от времени Цвейг проходил анализ, и Фрейд, неоднократно советовавший ему покинуть Германию, указывал (как в письме от 18 августа 1933 г.), что некоторые конфликты Цвейга находили выражение в его двойственном отношении к своему еврейскому происхождению. Отсюда возник комментарий, где встречается первый намек па направленность основного течения его мыслей в то время. Он продолжал: «Любой человек всячески пытается оградить себя от страха кастрации. Здесь может скрываться и сопротивление своему еврейскому происхождению. Между прочим, наш великий вождь Моисей был порядочным антисемитом, и это не составляло секрета. Возможно, он действительно был египтянином» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Говоря об «антисемитизме» Моисея, Фрейд явно имел в виду гнев, который тот обрушил на евреев, которые снова принялись поклоняться золотому тельцу, пока он получал от бога 10 заповед ей на горе Синай. Как можно видеть из ранее процитированного отрывка, именно этот эпизод оказался в центре внимания Фрейда в его эссе о Моисее Микеланджело. «Великий человек», намного опередивший свое время, выступал в качестве одного из центральных мотивов работы Фрейда и его собственной жизни.
Очевидно, что захват нацистами Германии и угроза повторения этой ситуации и в Австрии сказались на увлеченности Фрейда легендой о Моисее. Однако я не могу согласиться с Джонсом, не видевшим здесь еще и других причин. Книга о Моисее стала логическим продолжением таких произведений, как «Тотем и табу», «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой», равно как и частью собственного финального противостояния Фрейда «первородному греху», последним шагом на пути к обретению подлинной безмятежности.
Статья о «Расстройстве памяти на Акрополе» была еще одним из эпизодов этой затянувшейся борьбы.
Из письма к Арнольду Цвейгу от 30 сентября 1934 г. мы узнаём, что Фрейд закончил тогда первый набросок к своей книге. Тогда он предполагал назвать ее «Человек по имени Моисей: Историческая новелла». Он выражал сомнения относительно обоснованности своих исторических выводов и опасался того, что публикация последней, основной, части этой книги может подорвать позиции психоанализа в Австрии. Эти опасения он вновь выразил в предисловии к третьей части. Тогда Фрейд не был уверен в том, что сможет ее опубликовать вслед за первыми двумя, которые вышли в свет в 1937 г. Второе эссе Фрейд окончил следующим утверждением:
«Было бы чрезвычайно соблазнительно воспользоваться частным случаем еврейской истории, чтобы попытаться понять подлинную природу традиции и причину силы ее влияния на судьбы людей. Насколько нелепо оспаривать влияние личностей великих людей на ход исторических событий! Каким упрощением величайшего многообразия человеческой жизни было бы сведение всех движущих мотивов людей исключительно к материальным потребностям, откуда черпают свою силу идеи (особенно религиозные), подчиняющие себе как отдельных людей, так и целые народы. Продолжив мой труд в этом направлении, можно было бы развить утверждения, которые четверть века назад я выдвигал в «Тотеме и табу». Но я не думаю, что и дальше могу рассчитывать на свои силы».
В предисловии к третьей части Фрейд пишет:
«С дерзостью человека, которому почти совсем нечего терять, я полагаю вновь нарушить вполне обоснованное решение и добавить к двум первым моим эссе о Моисее, напечатанным в «Imago», третье, от публикации которого я до сих пор воздерживался. В конце своего последнего эссе я признавал отсутствие у себя необходимых для этого сил. Я имел в виду, разумеется, спад творческих способностей, сопровождающий преклонные годы. [Замечание. Я не разделяю точку зрения моего современника Бернарда Шоу, который полагает, что люди могли бы только тогда достичь чего-либо стоящего, если бы они жили по 300 лет. Продление жизни пи к чему не приведет, если не произойдет множества других важнейших перемен в условиях жизни.] <...>

Представляется вполне оправданным предположить, что временное «возвращение вытесненного», приведшее к оживлению застарелого конфликта и склонившее Фрейда к написанию «Расстройства памяти на Акрополе», также обратило его внимание на близящуюся «критическую» дату и даже вызвало легкий страх перед ней. Все это должно было до некоторой степени быть связано с «Моисеем». В свою очередь, идея этой книги выступала неотъемлемой частью неустанного поиска Фрейдом ответов на ключевые вопросы жизни и смерти.
На протяжении всей жизни Моисей для Фрейда был одной из тех фигур, с которыми он более всего себя идентифицировал. Приезжая в Рим, он всякий раз часами зачарованно созерцал статую Моисея работы Микеланджело в церкви Сан-Пьетро в Винколи. Он рассказал об этом в своей статье «Моисей Микеланджело», которая впервые была анонимно опубликована в «Imago»:
«Как часто я карабкался но крутым ступенькам с непривлекательной Корсо-Кавур на уединенную площадь с заброшенной церковью и старался выдержать презрительно-гневный взгляд героя! Украдкой я иногда выбирался из полумрака внутреннего помещения, чувствуя словно сам принадлежу к тому сборищу, на которое обращен его взор, сборищу, которое было не в состоянии отстоять свои убеждения, не желало доверять и ждать и смогло возрадоваться, лишь вернув своих эфемерных идолов».
В своем исследовании этого воодушевляющего шедевра, о котором он писал:1 «Мои чувства к этой работе напоминают чувства, которые питаешь к любимому ребенку», Фрейд пытался переосмыслить образ библейского Моисея, придя к заключению, что:
«На могиле папы римского Микеланджело поместил другого Моисея, превосходившего как Моисея исторического, так и канонического. Он иначе выразил мотив разбитых скрижалей; охваченный гневом, Моисей не разбивает скрижали. Напротив, предчувствуя подобное, он усмиряет бушующие страсти. Этим Микеланджело добавил к образу Моисея нечто новое, возвышенное. Его мощная фигура становится воплощением высокого духовного подвига, на который способен человек, — подвига подавления своих страстей».
Мы знаем, что Фрейд начал читать Ветхий Завет в семь лет. Из материалов переписки с Флиссом нам известно, что в первое десятилетие их дружбы и особенно в ту пору, когда Фрейда беспокоило состояние его сердца, мысль: «Смогу ли я прожить достаточно долго, чтобы увидеть землю обетованную?» — имела для него первостепенное значение. Как и многое другое, что манит к себе издалека, эта земля обетованная по мере приближения к ней постоянно меняла свои имена: сперва Фрейд пришел к решению загадки снов, потом отыскал ключ к постижению причин неврозов и т. д.
Позже Фрейд оказался подобен «пророку в пустыне», говорящему от имени будущих поколений. В «Моисее» мы можем обнаружить множество ярких параллелей с жизнью и работой Фрейда. Упомянем лишь некоторые отрывки:
«Я полагаю... что идея единственного бога, равно как и отказ от магических церемоний, и акцент на провозглашенных им моральных требованиях действительно были свойственны воззрениям Моисея, которые по прошествии длительного времени... в конце концов прочно заняли свои позиции. Чем можно объяснить этот отсроченный эффект и где мы сталкиваемся с подобным феноменом?
Думается, что с такими явлениями мы встречаемся нередко, и в ряде случаев они могут быть истолкованы более-менее легко. Вспомним хотя бы путь любой новой научной теории, такой, к примеру, как дарвиновское учение об эволюции. Поначалу она сталкивается с враждебным отрицанием. Однако уже следующее поколение видит в ней великий шаг к истине. Сам Дарвин удостоился почетного захоронения в Вестминстерском аббатстве... Новая истина порождает эмоциональное сопротивление... некоторое время продолжается борьба мнений; как обычно, у такого нового взгляда находятся сторонники и противники; со временем число и влияние сторонников неуклонно возрастает, пока они не одерживают верх. Неудивительно, что весь этот процесс занимает весьма длительное время».
Более чем за двадцать лет до этого Фрейд провел параллель между биологической революцией, совершенной Дарвином, и психологической, провозглашенной им самим. Дополнительную параллель к этому можно обнаружить в ранее цитировавшихся отрывках, где Фрейд говорил о победе духа над чувствами, предпочтении духовных свершений и моральном превосходстве над жестокостью и насилием как о достижениях, привнесенных учением «Великого человека», величие которого как раз и определялось «духовными качествами», «психическими и умственными отличиями».

Вина за предполагаемое убийство Моисея, после которого наступило ослабление влияния его учения на последующие несколько поколений, тлела, согласно мнению Фрейда, в душах евреев словно «хроническая болезнь».
«И вот из толщи народной вышла нескончаемая череда людей — не обязательно прямых потомков первых левитов, — людей, увлеченных великой и мощной традицией, мало-помалу восстающей из небытия. Именно эти люди, пророки, стали неустанно проповедовать древнее Моисеево учение, которым они воскресили старую веру, ставшую устойчивым содержанием еврейской религии Еврейский народ вполне может гордиться тем, что сумел сохранить от гибели такую традицию и породить пророков, давших ей выражение, — даже если первый импульс для нее исходил извне.
Факт наличия некой особой психической структуры в... евреях обнаруживается в том, что они смогли выдвинуть из своей среды такое множество людей, готовых взять на себя ношу Моисеевой религии в обмен за право считаться избранным народом.
Несчастный еврейский народ, который с родовым упрямством продолжал отрицать убийство отца [Моисея], дорого заплатил за это в дальнейшем. Снова и снова слышал он обвинение: «Вы убили нашего бога». И, если его толковать правильно, это обвинение по сути совершенно справедливо. Если рассматривать его с позиций истории религий, то оно прозвучит следующим образом: «Вы не желаете признавать, что убили бога» (то есть архетип бога, первобытного отца и его последующие воплощения). Но здесь христианам следовало бы добавить: «Мы тоже убили его, но мы в этом признались и тем очистились от греха».
В самой религии Моисея нет места прямому выражению этой убийственной ненависти к отцу. Обнаружиться могла лишь выраженная реакция на такую ненависть — чувство вины, вызванное этой скрытой ненавистью, отягощенная совесть за грех перед богом и свое непокаяние. Это чувство вины... питалось и от другого... источника. Народ переживал тяжелые времена; надежды на покровительство могущественного бога не спешили исполниться; становилось все труднее сохранять иллюзию... своей богоизбранности, чувство вины за собственную греховность подсказывало наилучшее объяснение ниспосылаемым богом бедам: дескать, они сами не заслужили лучшей участи, потому что не соблюдали божественных законов. И, движимые потребностью смягчить это чувство вины... они вынуждены были предъявлять к себе все более жесткие требования... и все более педантичные... с каждым новым шагом все ближе подходя к полному аскетизму, достигнув — по крайней мере, в догме и ее предписаниях — таких моральных высот, которые были недостижимы для других народов Античности. Многие евреи считают покорение этих высот своей второй основной чертой и вторым основополагающим достижением своей религии. Характер связи этого достижения с первым — с концепцией монотеизма — должен проясниться из наших замечаний. Эти моральные заповеди не могут, однако, отречься от своего происхождения из чувства вины за подавленную враждебность к богу. Они имеют характерные черты... навязчивых невротических реакций; мы можем также догадаться, что они служат тайным задачам наказания.
Интересно обратить внимание на тот подход, с которым новая религия [христианство] подошла к проблеме давней двойственности отношений отца и сына. Его основной направленностью было... примирение с богом-отцом, искуплением совершенного против него преступления; однако... искупивший грехи сын сам стал богом рядом с отцом, а фактически — и вместо отца. Первоначально являясь религией отца, христианство постепенно превратилось в религию сына, не избежав изначально завещанного ей судьбой предназначения — избавиться от отца.
Лишь часть еврейского народа приняла новую доктрину. Те, кто отверг ее, до сего дня называются евреями. Этим решением они отделили себя от остального мира еще резче, чем раньше... Евреи оказались вынужденными услышать от приверженцев новой религии... обвинение в том, что они убили бога. Наиболее четко оно прозвучало бы так: «Евреи не признают, что некогда участвовали в убийстве отца, тогда как мы это признали и избавились от своей вины». В такой форме легче увидеть, какая правда стоит за этим обвинением... В определенном смысле евреи возложили на себя трагическое бремя общей вины; за это им предстояло дорого заплатить» .
Таким образом «Моисей» продолжает все ту же старую тему: «Нет на Земле греха без искупленья» (см. главу 6). Но евреи получили и награду.
«Моисей... подарил евреям высокое чувство богоизбранности. Дематериализацией бога был внесен... еще один ценный вклад в сокровенное достояние народа. Евреи сохранили эту склонность к духовному. Позднейшие политические неудачи научили их по достоинству ценить свои сохранившиеся письмена. Сразу же после разрушения Титом Иерусалимского Храма рабби Иоханан бен Закай попросил разрешения открыть в Явне первую школу для изучения Торы. С того момента именно духовное ядро Священной Книги удерживало разрозненный народ вместе...
Предпочтение, которое евреи в течение двух тысяч лет отдавали духовным начинаниям, не могло себя не проявить. Это помогло им выработать иммунитет к жестокости и насилию, которые обычно торжествуют там, где идеалом является исключительно физическое совершенство. Достигнутая греками гармония между физическим и духовным началом евреям оказалась несвойственна. В борьбе духа и плоти они встали на сторону того, что имело большее культурное значение».

Вытесненное сохраняет свою восходящую тенденцию, не оставляет попыток прорваться в сознание. Оно достигает своей цели, если связанные с вытесненным инстинктивные элементы получают особое подкрепление... и... всякий раз, когда последние события вызывают впечатления или переживания, которые оказываются столь сходны с вытесненным, что способны вызвать его пробуждение. В последнем случае свежие переживания подкрепляются скрытой энергией вытесненного, и вытесненное начинает действовать за этими переживаниями и с их помощью. Ни в одном из этих трех вариантов ранее вытесненное не проникает в сознание легко, в неизменном виде. Оно всегда подвергается искажениям, свидетельствующим о влиянии еще не вполне преодоленного сопротивления противоположной фиксации или о модифицированном влиянии свежего переживания, а возможно, о том и о другом».
Мы вскоре увидим, как сильно Фрейд возражал против празднеств, планировавшихся на его 80-летие, задолго до наступления юбилея, тогда как он не мог быть уверен, что сможет до него дожить.
В 1935 г. хирургические вмешательства участились. Фрейд полностью отдавал себе отчет о результатах исследования удаленных у него тканей. Кроме того, он постепенно приближался к возрасту, в котором умерли его отец и старший брат Эммануил — 81,51 — и который он давно считал «критическим». На это он вновь сослался в письме к Арнольду Цвейгу, написанном 17 июня 1936 г. (см. главу 24). Могло ли на таком этапе произойти особое подкрепление вытесненного? Могла ли внести свой вклад и работа над книгой о Моисее?
По завершении «Тотема и табу», где Фрейд обсуждал убийство и съедение отца первобытного стада, спад его творческих сил оказался намного глубже обычного. В своей «акропольской» статье Фрейд истолковывал этот феномен с позиций чувства вины, появляющейся у человека, который в чем-то превзошел своего отца. Там же Фрейд даже привел сравнение с коронацией Наполеона. Я бы добавил сюда и еще один момент, связанный с «виной выжившего», переживавшейся Фрейдом по отношению к Флиссу и своему брату Юлиусу, то есть присоединил бы к комплексу Эдипа еще и комплекс Каина.
Теперь же появилась книга о Моисее, в которой говорилось об убийстве не какого-то неведомого, первобытного отца, а Моисея, которого Фрейд называл «величайшим человеком», человеком, «породившим евреев», полностью отрицавшим бессмертие и положившим конец всем «магическим ухищрениям», выступив за первенство разума и превосходство «Я» над низменными влечениями. Говоря словами Фрейда: «...за триумф духа над чувствами или, собственно говоря, за отречение от инстинктивного со всеми вытекающими отсюда психологическими последствиями».
Могла ли старая вина Фрейда получить подкрепление и со стороны сказания об Иосифе и его братьях, о котором он упоминал в «Моисее и монотеизме»?
«Можно предполагать, что они [то есть люди иных национальностей, такие как греки] реагировали так, будто тоже верили в превосходство, на которое претендовали сами израильтяне. Когда кто-то объявляет себя любимцем наводящего ужас отца [а в случае Фрейда — матери], неудивительно, что это вызывает ревность у прочих братьев и сестер. К чему ведет такая ревность, замечательно показывает еврейское сказание об Иосифе и его братьях».
Согласно Фрейду, проблема вины за «первородный грех» — неназванный, забытый, вытесненный факт отцеубийства — легла в основу тех искажений, которые претерпело предание о Моисее. Идея существования такого первородного греха встретила куда большее сопротивление, чем факт, определяющий существо монотеизма; факт существования первобытного отца.
Понятие «первородного греха» было предложено апостолом Павлом. Фрейд так писал об этом: «С первородным грехом в мир пришла смерть. Именно наказание смертью заслуживало убийство отца, который позднее был обожествлен».
Павел, таким образом, согласно Фрейду, мог отрицать факт реального убийства бога-отца, выдвинув сомнительное утверждение, что будто «мы освобождены от нашей вины, поскольку один из нас, пожертвовав своей жизнью, искупил наши грехи». В то время как христианская догма приписывала первородный грех. изначально присущей людям греховности, Фрейд утверждал, что преступлением, которое должно быть искуплено такой жертвой, может быть только убийство.

Письмо к Цвейгу является связующим звеном между ролланов-ской статьей и навязчивым предрассудком Фрейда, проявившимся во время его поездки в Афины в 1904 г., который он в 1909 г. описал в своем письме Юнгу. С некоторого момента письмо к Цвейгу начинает напоминать поток сознания; Фрейд развивает свою мысль, затем обрывает сам себя и продолжает уже словами, в которых говорится, что данный анализ есть «нечто довольно интимное» и едва ли имеет отношение к Ромену Роллану, за исключением того обстоятельства, что последний — ровесник брата Фрейда Александра. Это означало, что оба они были его «младшими братьями», так же как Юнг (родившийся в 1875 г.), Флисс (умерший в 70 лет) и, разумеется, брат Фрейда Юлиус. Кроме того, Фрейд приближался к своему 80-летию и его опасения, связанные с этим весьма «критическим» возрастом, вскоре должны были себя обнаружить.
Последнее предложение этого письма крайне туманно. Упомянутый там «плут» определенно указывает на некий обман. «Прекрасная девушка» оставляет в недоумении. Что Фрейд хотел этим сказать Цвейгу? Желал ли он подчеркнуть то, что выполненная им работа исчерпывала его возможности того времени? Или же за игрой слов и некоторыми намеками в этом письме скрывалось сознательное или бессознательное указание на то, что он не раскрыл все, что ему было известно об акропольском эпизоде?
В следующем письме к Арнольду Цвейгу (21 февраля 1936 г.) Фрейд писал:
«Как было бы славно Вам очутиться в Вене-Гринцинге1. Мы бы забыли обо всех несчастьях и упреках и пофантазировали бы о Моисее. Не обязательно это происходило бы во время моего [80-го] дня рождения; любое другое время, возможно, подошло бы лучше. Я еще не знаю, каким образом мне удастся увильнуть от тех обременительных дел, которые от меня ожидаются. Однако, без всякого сомнения, участвовать в них я не буду. До чего абсурдна затея попытаться компенсировать плохое обращение со мной в течение моей долгой жизни пышным празднованием столь критического2 срока. Нет, уж лучше останемся врагами»3.
С приближением к юбилейной дате пробудились призраки прошлого. «Магия» чисел возвращалась. Ведь 80 = 40 х 2, а 40-летний рубеж был «критическим» возрастом Флисса. Что привело к всплеску вытесненных, но не исчезнувших воспоминаний о минувших днях? В книге о Моисее, над которой он тогда работал, Фрейд писал:
«Воспоминания... о ранних событиях сохраняются... но в особом психологическом состоянии... Забываемое не исчезало, а лишь «вытеснялось»; соответствующие следы памяти полностью сохранялись, но были изолированы посредством «противоположно направленной фиксации»... Возможно... некоторая часть вытесненного избегала этой участи, оставаясь доступной припоминанию и при удобном случае прорываясь в сознание...

Усиление политического кризиса в Европе, подстегнутое абсолютной несостоятельностью Лиги Наций, не могло внушать Фрейду оптимизма относительно будущего Австрии. В письме к Арнольду Цвейгу от 12 мая 1934 г., которое уже цитировалось, Фрейд рассказал, какую ярость вызывает у него все происходящее в Германии и как удручает его неспособность что-либо изменить. Эти чувства усилились еще больше, когда немецкий журналист Леопольд Шварцшильд, позже уехавший во Францию (в конце концов перебравшийся в Нью-Йорк), в одном из еженедельников опубликовал работу под названием «Дневник». Фрейд и я прочитали эти обстоятельные и подробные рассказы о тогдашней Германии. В них впервые мы узнали о существовании концентрационных лагерей (которые еще не превратились в лагеря смерти). Этим поступком Шварцшильд стремился предостеречь западные страны, рассказав им о лихорадочном перевооружении Германии, создании люфтваффе и т. д. Но его слушали с тем же вниманием, как троянцы некогда внимали пророчествам Кассандры.
Находясь под впечатлением от происходящего, 6 июня 1935 г. Фрейд написал Томасу Манну по случаю его 60-летия письмо. Он обратился к нему как к человеку, к голосу которого еще могли бы прислушаться:
«...От имени бессчетного числа Ваших современников я хочу выразить уверенность в том, что Вы никогда ничего не сделаете и не произнесете — а ведь слова писателя, в конце концов, и являются поступками — такого, что покажется малодушным или низменным, и даже в пору всеобщего безумия сумеете избрать верный путь и указать на него другим».
В 1935 г. Арнольд Цвейг окончательно завершил нетерпеливо ожидавшееся Фрейдом «Воспитание под Верденом». Он получил эту работу в сентябре и тут же написал Цвейгу:
«23 сентября 1935 г.
Дорогой господин Арнольд.
Вот уж действительно господин!..
Эта работа как долгожданное освобождение. Наконец сказана правда, тяжелая, окончательная правда, без которой нельзя обойтись. Современную Германию нельзя понять, ничего не зная о «Вердене» (и том, что из этого следует)...
Создавая Ваши художественные образы, Вы проявили непревзойденное мастерство. Чего стоит один такой персонаж, как лейтенант Кройзинг! А каким чудом можно было придумать сестру Клэр, которая словно ожила на этих страницах? Как Вы пришли к идее создания портрета наследного принца, привлекательного, несмотря ни на что? Было бы интересно как-нибудь у Вас спросить о тех «впечатлениях дня», что привели к его появлению. Однако прежде, чем Вы посетите меня, Вена не должна превратиться в подобие Германии.
С самыми сердечными пожеланиями и выражением моего самого страстного восхищения.
Ваш старый Фрейд».
Это письмо подтверждает неслабеющую увлеченность Фрейда литературным творчеством, его неизменное стремление к истине и непреходящий интерес к источникам вдохновения творца, которые Фрейд по-прежнему надеялся постичь с помощью аналитических методов1.
Получив от Цвейга ответное письмо с выражениями искренней благодарности, 14 октября Фрейд снова пишет ему:
«Дорогой господин Арнольд. Просто удивительно, какое большое удовольствие можно получить от подлинного литературного шедевра. Однако я хочу уверить Вас, что этими словами отнюдь не стремлюсь сделать Вам дружеский комплимент, а лишь пытаюсь воздать должное Вашему таланту. Помимо меня, моей дочери и сына [Мартина], среди моих близких есть еще один человек, который в восторге от Вашей работы. Это мой доктор, Макс Шур, очень компетентный врач, который до такой степени возмущен происходящим в Германии, что не прописывает никаких германских лекарств2. Мне приходится рассказывать ему о Вас снова и снова».
Далее Фрейд прокомментировал попустительство англичан действиям Муссолини в пору эфиопского кризиса. Он предвидел, что от этого выиграет только Гитлер и Австрии — и в том числе австрийским евреям — придется за это дорого заплатить. Письмо заканчивается так:
«Через несколько дней мы возвращаемся в нашу городскую квартиру. За окном великолепная осень. Мое состояние несколько улучшилось. Война либо ее предчувствие могут разрушить всю нашу аналитическую работу в Вене».
К концу 1935 г. Фрейда попросили написать статью для праздничного тома, посвященного грядущему 70-летию Ромена Ролла-иа (родившегося 29 января 1866 г.). Письмо к Арнольду Цвейгу дает нам возможность понять мотивы, которыми руководствовался Фрейд, выбрав тему «Расстройства памяти на Акрополе». Несомненно, здесь сыграла свою роль обычная ностальгия: «Как молод я был тогда, какой чудесной оказалась поездка в Афины! Какие захватывающие описания Греции я получил от Мари Бонапарт» и т. д. Но конечно, здесь были и другие основания. 20 января 1936 г. Фрейд писал Цвейгу:
«Меня настойчиво просили написать что-нибудь к 70-летию Ромена Роллана и я, наконец, согласился. Я завершил краткий анализ состояния, которое наблюдал у себя во время пребывания на Акрополе в Афинах в 1904 г. Это довольно интимное переживание, которое едва ли имеет отношение к P.P. (если не считать того, что он ровесник моего брата, с которым мы тогда отправились в путешествие). Однако если Вы сопоставите две старые притчи — о плуте, который отдавал больше, чем у него было, и прекрасной девушке, которая не могла дать больше, чем у нее есть, — то Вы меня поймете».