Жизнь Зигмунда Фрейда

В первые недели августа совместное решение еще не было выработано. Эксиер сохранял свой скепсис и рекомендовал рентгеновское облучение, которое, как мы и предполагали, только ухудшило положение.
Даже Фрейд стал испытывать против меня некоторое раздражение. Об этом я узнал много позже, в 1964 г., когда изучал его переписку с Мари Бонапарт. В одном из писем он объявил меня паникером и выразил недовольство моим самовольным обращением к Пихлеру и т. д. В то же время он признавал, что, возможно, ему не избежать новой операции, особенно после того, как Мари Бонапарт написала ему (18 августа 1938 г.), что профессор Риго из парижского института Кюри также выступает за электрокоагуляцию даже наименее подозрительных очагов поражений.
Все это время Фрейд продолжал работать над окончанием третьей части книги о Моисее и «Очерком о психоанализе».
В довольно коротком письме к Мари Бонапарт, написанном 22 августа 1938 г., Фрейд обсудил ее работу «Время в жизни, сне и смерти» и предложил возможный метапсихологическии подход к идеям времени, пространства и причинности1.
К сожалению, эти недели положили конец периоду творческой активности Фрейда. В конце августа возле места проведения последней операции обнаружилось крупное новообразование, еще более подозрительное из-за своей труднодоступности. Я знал, что это было началом роста папилломы. Теперь мое решение пригласить Пихлера в Лондон разделяла и Айна. К этому времени Фрейд также смог преодолеть свое первоначальное сопротивление, на что он указывал в письме от 4 сентября к Мари Бонапарт. Теперь Фрейд писал ей со своей неизменной образцовой честностью, что «все трое» — то есть Экснер, английский специалист по использованию радия и я — настаивают на операции и что он вынужден был согласиться.
Пихлер прибыл в Лондон 7 сентября 1938 г. Осмотрев Фрейда, он повторил свое настойчивое требование не медлить с операцией, объяснив ее не только характером наблюдавшихся поражений тканей, но и их локализацией. Их дальнейший рост еще больше затруднил бы доступ к ним для хирурга. Пихлер отметил, что уже сейчас ему требуется сделать значительный внешний надрез щеки и губы, и спросил мое мнение, способно ли сердце Фрейда вынести подобную операцию. Он заручился моим согласием, однако решающее слово мы оставили за самим Фрейдом, который тоже согласился. Абсолютное доверие, которое он испытывал к Пихлеру, позволило ему легче принять окончательное решение. Пихлер оперировал в лондонской клинике. Сделанный им отчет показывает, насколько важна была проведенная операция:
«# сентября: операция в лондонской клинике, Девоншир. Введение [общего обезболивающего] посредством [внутривенной инъекции] эвипала и последующее нагнетание через носовой катетер закиси азота. Разделением губы и продолжением разреза до носа обеспечен нормальный доступ. Затем удаление опухоли на щеке диатермической иглой, а в конечном итоге и всех патологических тканей. Удаление больших участков очень твердой, плотной ткани. Под микроскопом эта ткань не похожа на карциному [отдельные фрагменты были проверены в процессе операции], напоминая рубцовую ткань. Их удаление было произведено вплоть до здоровой, мягкой мускулатуры, хотя не для каждого участка глубина удаления была гарантированно достаточной. Произведен контроль полной очистки полости, вставлен протез, оперированная полость была орошена ортоформом и закрыта 5%-ным йодо-формным газом.
8 сентября, вечер: пациент уже очнулся и чувствует себя достаточно хорошо.
9 сентября: утреннее посещение. [Пациент] спал хорошо. Все без неожиданностей. В 11 утра он отпущен домой».
Такая операция оказалась возможна благодаря технике общей анестезии, которая в США и Англии к тому времени была отработана гораздо лучше, чеАм на европейском континенте. Обезболивание и масштабную операцию Фрейд перенес очень хорошо. Пихлер уехал 9 сентября, поскольку процесс выздоровления Фрейда обещал быть стабильным. В этот раз анализ тканей на предмет патологии выявил «лишь» их предраковое состояние, что дало Экснеру основания говорить о том, что, возможно, операцию была излишней. Эти слова заставили меня еще острее почувствовать весь груз моей ответственности. Я поддерживал мою переписку с Пнхлером так долго, как это было возможно.
Анна Фрейд отправила отчет Мари Бонапарт тем же вечером, после операции. Ее последнее предложение выразило чувства, владевшие всеми нами:
«Мы провели несколько очень неприятных дней, пока не решили вызвать Пихлера и не узнали, что он сможет скоро приехать. Он был чрезвычайно любезен. Я очень рада, что уже наступил сегодняшний день».

После прибытия Фрейда в Лондон многие деятели литературы, науки и искусства начали вновь обсуждать возможность вручения ему Нобелевской премии. Арнольд Цвейг написал ему на эту тему. Ответ Фрейда от 28 июня 1938 г. начинался так: «Не позволяйте себе принимать слишком близко к сердцу химеру Нобелевской премии». Указав, что при нынешних обстоятельствах официальные представители Нобелевского комитета не осмелятся так дерзко бросить вызов нацистской Германии1, он продолжал:
«Здесь мы чувствуем себя превосходно. И все бы хорошо, если бы не удручающие вести из Вены, постоянные мольбы о помощи. Это напоминает нам о нашей собственной беспомощности, однако не в состоянии омрачить нашу радость...
С удовольствием пишу третью часть «Моисея». Всего полчаса назад пришло письмо от одного молодого еврея-американца, в котором он просит меня не отнимать у его бедного, несчастного народа его единственное и последнее утешение. Письмо тактичное и благожелательное, но что за переоценка! Мог ли я помыслить, что своим бесстрастным эссе оскорбил веру пусть даже одного... человека...
Я принял несколько интересных посетителей... Самым приятным был визит двух представителей Королевского общества. Они принесли мне почетную книгу этого общества с тем, чтобы я мог поставить в ней свою подпись, поскольку новая слабость... помешала мне покинуть этот дом. Они оставили мне факсимиле этой книги и теперь, когда Вы появитесь в наших краях, я смогу показать Вам подписи И. Ньютона и Чарльза Дарвина. Неплохая компания! С самыми сердечными пожеланиями Вам, Вашей семье и детям.
Ваш Зигм. Фрейд
P. S. Я вынужден использовать новую роспись, поскольку узнал, что только лорды имеют право ограничиваться в своей подписи одной фамилией. Все-таки это необычная страна».
Фрейд был явно доволен своим выбором места для эмиграции. С молодых лет он считал Англию колыбелью демократии и свободы мысли. Оказаться членом Королевского общества наряду с такими людьми, как Ньютон и Дарвин, ему было, несомненно, приятно.
Фрейду нравился предоставленный им дом, расположенный вблизи Риджептс-парка. Он работал над третьей частью книги о Моисее, а также начал писать эссе, которое после его смерти было опубликовано под названием «Очерк о психоанализе» (1940). Как часто бывало и в прошлом, Фрейд недооценивал важность своей работы, что следует, например, из его письма к Мари Бонапарт. Писал он медленно, так и не закончив эту работу. Однако психоаналитическая теория в ней получила наиболее четкое и глубокое освещение.
Когда 15 июня 1938 г. я прибыл в Лондон, узнал, что во время поездки у Фрейда возникли небольшие проблемы с сердцем. Болезненные симптомы наблюдались весь июнь. Некоторое время он мучился также и от воспаления мочевого пузыря (это была та «новая слабость», на которую он сослался в письме Арнольду Цвейгу).
Я очень остро чувствовал ту огромную ответственность, которая легла теперь на мои плечи. Пихлер порекомендовал Фрейду в качестве хирурга по челюстно-лицевым операциям доктора Экснера, которого считал превосходным специалистом. Однако он мягко и тактично подчеркнул, что Эксиер вряд ли имеет большой опыт в лечении столь сложной патологии. Только Анне Фрейд и мне было известно, сколь коварно вела себя болезнь Фрейда. Кроме того, я прекрасно понимал, что в последние два года наблюдалась тенденция к появлению злокачественных новообразований в противовес прежним годам, когда преобладали предраковые состояния. Вдобавок новые поражения в ротовой полости возникали теперь очень высоко, и доступ к ним был очень труден. Сложно было теперь и находить подходящие ткани для закрытия оперируемых участков, ведь Фрейду было уже 82 года! Возможности дальнейших хирургических вмешательств были ограничены.
Мы постарались воссоздать для него привычный ритм жизни. Все было, как на Берггассе, — только гораздо приятнее и удобнее. Министерство внутренних дел Великобритании любезно предоставило мне разрешение официально выступать в качестве врача Фрейда даже прежде, чем я прошел необходимые процедуры проверки. Я видел Фрейда почти ежедневно. В конце июля я обратил внимание на подозрительную опухоль. Хотя это проявление могло объясняться обычным периодонтитом, в начале августа я заметил еще два поражения, появившиеся буквально за несколько дней. Первое, чуть меньше по размеру, располагалось рядом с областью последней операции. Это было бородавчатое образование, напоминавшее лейкоплакию. Экснер не воспринял это поражение с достаточной серьезностью, и мне пришлось проявить некоторую настойчивость. Недоверчиво и раздражительно он выслушивал позицию «иностранца» и вдобавок еще и терапевта! Нам очень не хватало Пихлера. Я написал ему несколько срочных писем, спрашивая его о возможности срочно выехать в Лондон. Пихлер без колебаний согласился.

Тем временем Фрейд обосновался в Лондоне. Письмо, которое он написал Мари Бонапарт после своего прибытия туда, достойно того, чтобы процитировать его полностью, поскольку оно показывает, сколь много «жизни» в нем еще оставалось:
«8 июня 1938 г.
Моя дорогая Мари.
Первое письмо, написанное на этом столе, где по углам стоят Ваши терракотовые статуэтки, в комнате с видом на сад, который, без сомнений, Вам понравится, обязательно должно отправиться к Вам. Ведь всего за один день, проведенный в Вашем доме в Париже, мы смогли восстановить чувство собственного достоинства и поднять свой боевой дух. Все время окруженные любовью, мы уехали довольные и богатые1, защищенные эгидой Афины2. Однако, возможно, Вам не очень интересно слушать мои благодарности. Может быть, Вы желали бы услышать что-нибудь повое.
Новостей у нас довольно много, большей частью они приятные, есть даже очень приятные. Прием, оказанный нам на станции Виктория, был доброжелательным и даже восторженным. В последующие несколько дней не менее приятными были и газетные статьи. Нас буквально засыпали цветами. Интересны письма: три пришло от коллекционеров автографов и одна художница хотела бы нарисовать мой портрет, как только я отдохну от дороги. Трогательная просьба пришла от одной женщины, спрашивающей о возможности проконсультировать у меня ее мать, которую считают неизлечимой. Вдобавок поступили приветствия от большинства членов английской [психоаналитической] группы, от некоторых научных и еврейских обществ, а также пришла длинная телеграмма на четырех страницах из Кливленда, Огайо, подписанная «гражданами всех профессий и вероисповеданий» — крайне почтительное приглашение, со всевозможными обещаниями и предложением поселиться среди них (придется ответить, что мы уже распаковали вещи).
Наконец, что довольно необычно для Англии, приходят многочисленные письма от незнакомых людей, где они говорят, что рады нашему приезду и тому, что теперь мы находимся в безопасности. Они воспринимают наши беды точно свои собственные.
Последние несколько дней мое сердце работает не так, как в Париже. Наш маленький доктор [доктор Жозефина Штросс] очень заботлива. Похоже» положение быстро улучшается...
Ваши сигары, несомненно, безвредны, хотя и не очень вкусны. До сих пор здесь я еще не нашел ничего похожего1.
На эту тему я мог бы писать часами, так и ие исчерпав ее. Однако на сегодня достаточно. С самыми сердечными пожеланиями,
Ваш Фрейд».
Строки этого письма совершенно недвусмысленно говорят о радости, которую вызвала у Фрейда восторженная встреча в Лондоне, и то, что ему удалось вырваться из Австрии. Разумеется, было много поводов и для беспокойства: так, его свояченица Минна, покинувшая Вену еще раньше, слегла с воспалением легких, и он до сих пор не смог с ней встретиться. Помимо того, на него очень угнетающе действовали вести из Австрии.
Перед тем как написать Мари Бонапарт, Фрейд отправил письмо Эйтингтону в Иерусалим. Описав свой путь в Лондон, Фрейд колко заметил:
«Едва ли случайно, что [в этом письме] я до сих пор остаюсь так прозаичен. Эмоциональная атмосфера этих дней трудно укладывается в голове. Она почти неописуема. Радость освобождения слишком тесно соседствует с печалью. Ведь, несмотря ни на что, я все еще продолжаю любить тюрьму, в которой был заточен... счастливые предчувствия новой жизни умаляются вопросом: сколько месяцев или лет еще мое усталое сердце сможет выполнять свой долг? Из-за болезни Минны, которую я все еще не видел, боли в сердце вызвали несомненную депрессию. Однако все дети — как свои, так и приемные — очаровательны. Матильда распоряжается здесь так же умело, как Анна в Вене; Эрнст просто сама надежность, жена и дети ему под стать; Мартин и Роберт воспрянули духом и вновь высоко держат голову. Неужели я единственный, кто не в состоянии обеспечить свою семью? Моя жена по-прежнему сохраняет бодрость духа и боевой настрой».
Это письмо, пожалуй, единственное, где Фрейд признался, что, несмотря ни на что, любит Вену.

В этом же письме он провел определенную историческую параллель:
«Иногда я сравниваю себя со старым Иаковом, которого в преклонные годы его дети привезли в Египет. <...> Остается надеяться, что результат не будет тем же — исходом из Египта. Самое время, чтобы Вечный жид нашел где-нибудь пристанище для себя».
В данной ситуации для Фрейда мы могли бы предложить и другое сравнение. В книге о Моисее он писал: «Сразу же после разрушения Титом Иерусалимского Храма рабби Иоханан беи Закай попросил разрешения открыть в Явне первую школу для изучения Торы». К желанию жить и умереть на свободе Фрейд прибавлял и надежду на создание в Лондоне нового психоаналитического центра.
Решающим мотивом к эмиграции, который Фрейд отметил позже, в 1939 г. выступило желание закончить третью часть книги о Моисее и опубликовать ее, что в Австрии стало невозможным.
Все эти недели Фрейд, разумеется, не покидал своего дома. Ходить по улицам Вены было небезопасно. Он продолжал наблюдать оставшихся пациентов, работал над третьей частью книги о Моисее и, готовясь к эмиграции, просматривал свои письма и рукописи. Физическое состояние Фрейда, в том числе и состояние его рта, было неплохим. Новые язвы не появлялись, доставляли неудобства лишь вновь образующиеся струпья, требующие к себе постоянного внимания. Мы старались не нарушать его повседневный режим. Пихлер посещал нас всякий раз, когда имел такую возможность. С 19 февраля 1938 г. (даты проведения последней хирургической процедуры) он не вел записей вплоть до 2 июня, когда он написал: «Последний осмотр перед отъездом в Англию». Осмотр не выявил подозрительных участков. Это улучшение в состоянии Фрейда помогло нам убедить его, что эмиграция действительно имела для него смысл.
Рассказ об отъезде из Вены фактически можно назвать «историей выкупа». С каждого эмигранта нацисты требовали уплаты пошлины (Reichsfluchtsteuer) в размере 20 процентов от стоимости имущества желающего покинуть страну. Однако датой оценки стоимости имущества нацисты установили 1 января 1938 г., уже через несколько месяцев после этого они стали конфисковывать большую часть имущества своих жертв. Поскольку банковский счет Фрейда, «Verlag» и т. д. были конфискованы, у него больше не оставалось денег, чтобы оплатить эту пошлину. В этой ситуации за него заплатила Мари Бонапарт, и Фрейд настойчиво желал вернуть этот долг.
Всем нам пришлось пройти через кошмарную процедуру получения необходимых бумаг, ради которых приходилось мотаться из одного учреждения в другое. К счастью, адвокат Фрейда и Зауэрвальд помогли всем нам уладить эти проблемы.
Было решено, что я буду сопровождать Фрейда в Англию вместе с его семьей и останусь его «лейб-медиком»1. Это оказалось возможно стараниями Эрнеста Джонса, сумевшего договориться о необходимых разрешениях, за что я ему глубочайше благодарен. Мы составили детальный план отъезда. Фрейд и его семья были взбудоражены; ведь как-никак он не покидал Вену уже в течение восьми лет. Я успокаивал их как мог, я был полностью уверен в том, что он с достоинством перенесет все тяготы пути. Кстати говоря, просто удивительно, как много глубоких стариков, несмотря на самые скудные бытовые условия, хорошо перенесли тогда переезд через океан.
Вскоре после получения разрешений, в которых была оговорена дата нашего отъезда, у меня обнаружился гнойный аппендицит. Я пришел в отчаяние и решил было выждать несколько часов, но в конечном итоге все равно вынужден был лечь на операционный стол. С медицинской точки зрения это было сделано с запозданием и совершенно не вовремя с точки зрения нашего скорого отъезда! Я позвонил Анне Фрейд, глубоко мне посочувствовавшей. Я встречался с ней незадолго до операции, и мы обсуждали возможность того, что мне придется остаться на какое-то время в Вене. На пятый день после операции я попытался встать, но у меня ничего не вышло. Анна вновь зашла ко мне и сказала, что они должны ехать, задерживаться было уже опасно. Мы решили, что вместо меня сопровождать их будет Жозефина Штросс, позже ставшая педиатром-консультантом при Хэмпстед-ской детской больнице. Она будет выполнять мои обязанности до тех пор, пока я не смогу вновь к ним присоединиться.
Фрейд выехал 4 июня 1938 г. Как и планировалось, все остальные отправились вместе с ним. Я прекрасно понимал, что он не мог задержаться ни на день, но все же чувствовал себя таким одиноким и заброшенным, как никогда раньше. Тем временем у меня воспалился послеоперационный шов, последовала еще одна операция. Я старался максимально ускорить свое выздоровление, насколько это вообще было возможно. Тем временем моим пребыванием в госпитале заинтересовалось гестапо1, а восторженный прием, оказанный Фрейду во Франции и Англии, делал мое дальнейшее пребывание па германской территории очень небезопасным. Мы уехали 10 июня. Видимо, это был уже самый последний момент.
Оперировавший меня хирург достал все необходимые документы, чтобы предъявить их пограничной полиции, иначе я бы подвергся процедуре разматывания бинтов в поисках денег и драгоценностей. По счастью, отъезд прошел гладко. Наш поезд миновал Зальцбург в один из тех прекрасных вечеров, когда предгорье Альп освещает великолепный закат. На выезде нас не обыскивали.
Никогда не забуду то чувство невероятного облегчения, которое мы испытали, увидев, наконец, первых французских пограничников. Мы были живы и на свободе! На станции нас ожидала Мари Бонапарт. Она проводила пас в свой дом, где я мог поправиться, прежде чем продолжить путь в Англию. Выздоровление для меня, разумеется, означало нечто большее, чем простое улучшение состояния моего здоровья. Сколь невероятным был контраст между оставшимся позади миром безумцев, наделенных властью решать, можешь ты жить или должен погибнуть, и атмосферой нежной заботы и уважения в прекрасном доме Мари Бонапарт! Его ощутили даже мои маленькие дети (пяти и двух с половиной лет).

В феврале 1938 г. Гитлер вызвал канцлера Австрии Шушиига в Берхтесгаден, где фактически предъявил ему ультиматум. Теперь уже никто не сомневался, что судьба Австрии решится за счита-ные недели. (Лично я в этом был убежден настолько, что через несколько дней после этого события обратился за американской визой.) Я много раз упрашивал Фрейда покинуть страну. Один раз он даже обещал обдумать мое предложение, но потом вновь отказался. 11 марта началось вторжение.
Я совершал послеобеденный обход в моем госпитале, когда узнал об отставке Шушнига. Я тут же позвонил домой и затем отправился на Берггассе. Улицы были заполнены колоннами штурмовиков. В доме Фрейда собрались некоторые из его друзей. Все мы пытались убедить его уехать. На следующий день он уступил уговорам, однако было уже поздно. Для отъезда теперь требовалось «специальное разрешение».
Обстоятельства последующих нескольких недель пребывания Фрейда в Вене, вплоть до 4 июня, ярко описаны Джойсом в третьем томе написанной им биографии. Рискуя повторить сведения, приведенные в этом и других источниках, я все же попытаюсь добавить в общую картину несколько дополнительных штрихов.
Невозможно передать наше состояние в то время. Много страниц написано об ужасах концентрационных лагерей и лагерей смерти. Но совсем не так часто можно слышать о тех чувствах, которые испытывали люди, внезапно оказавшиеся беззащитными перед всеобщим произволом. Не бояться внезапного стука в дверь казалось тогда по меньшей мере странным. Друзья и родственники вдруг исчезали. Их квартиры занимало гестапо и устраивало там свои штабы; появились первые слухи о пытках.
В дом Фрейда несколько раз, в основном в поисках наживы, наведывались шайки СА. Куда опаснее были обыски, учиняемые агентами гестапо. За такие вещи, как подписанная фотография Эйнштейна — одного из главных врагов рейха, его письма к Фрейду, равно как и за факт членства Фрейда в ложе Биай Брит, которая считалась франкмасонской, в то время могло последовать самое страшное наказание.
Без всякого сомнения, теперь будущее каждого из нас оказалось под угрозой. Фрейд и его семья, другие оставшиеся в Вене аналитики, моя семья и я сам находились в смертельной опасности. Однако в этом хаосе Фрейд, как обычно, оставался невозмутим, полон достоинства и сохранял исключительное самообладание.
Разумеется, в то время ходило множество слухов. Некоторые из них, похоже, имели под собой основания. Среди высших нацистских иерархов, видимо, существовало несколько точек зрения на нашу дальнейшую судьбу. Клика Гиммлера —Геббельса требовала немедленно отправить всех нас в тюрьму. Геринг под влиянием своей кузины занимал умеренную позицию. Министерство иностранных дел Германии все еще прислушивалось к мнению западного мира, опасаясь волнений, которые могли бы последовать в случае, если бы с 82-летиим ученым что-либо случилось. Эта установка в конечном итоге и возобладала. Осенью 1964 г. посол Уильям Буллит поделился со мной своими взглядами на события тех лет: тогда он не верил в способность Австрии противостоять натиску нацизма. В то время, все еще являясь послом США в Москве, он обратился к генеральному консулу в Вене мистеру Уайли с особым «поручением», предполагавшим опеку и, в пределах дипломатических полномочий, защиту Фрейда и его семьи. После оккупации Австрии Буллит немедленно связался с Уайли и попросил его «обозначить свое присутствие». Затем он обратился к германскому послу в Париже, графу Вильцеку, аристократу старой закалки, которому недвусмысленно указал на возможные последствия ареста Фрейда. Также он настоял, чтобы Вильцек немедленно передал полученные сведения в Берлин. Наконец, он позвонил Рузвельту и попросил его поддержать свое вмешательство.
Мари Бонапарт и Джонс немедленно выехали в Вену. Одно их присутствие также оказало желательный эффект.
В свою очередь сделал все возможное и мистер Уайли. В тот же вечер ои позвонил Фрейду. Позже, на случай обысков, мародерства и пр., была отработана следующая процедура: при необходимости мисс Дороти Бэрлингэм, жившая в одном доме с Фрейдом, могла теперь позвонить в американское посольство, и через несколько минут официальному представителю оставалось «лишь зайти».
Пихлер, хотя и был старым членом Национальной партии великой Германии (со времен Первой мировой войны она стремилась к объединению Германии и Австрии), окончательно порвал с нацистскими взглядами. Иначе поступить он не мог. Ои не раз приходил к Фрейду, как только узнавал о его проблемах, и всегда использовал для их решения все свои сохранившиеся связи. Так же поступал и О. Пётуль, кандидат в члены Венского психоаналитического общества, преемник Вагпера-Яурегга, председателя отделения психиатрии при Венском университете.
Однако положение Фрейда становилось все более неопределенным. События развивались так стремительно, что, по-видимому, в «Verlag» осталась копия волеизъявления Фрейда, свидетельствующая о наличии у него денег за рубежом — страшное преступление по тем временам. Старший сын Фрейда Мартин, пытавшийся уничтожить этот и другие документы, был схвачен и несколько часов провел под арестом. Виновником своих злоключений он считал «нацистского комиссара» при «Verlag».
Однажды Анну Фрейд вызвали в гестапо, откуда многие — если не сказать подавляющее большинство — уже никогда не возвращались, прямиком отправляясь в концентрационный лагерь. В любой момент Мартин ждал, что туда же вызовут и его. Они вдвоем пришли ко мне домой и рассказали о сложившейся ситуации. По их просьбе - они опасались пыток, и эти опасения отнюдь не были беспочвенными — я снабдил их достаточным количеством веронала и обещал позаботиться о Фрейде (это был единственный эпизод, о котором Фрейду мы никогда не рассказывали). То был самый ужасный день. Я отправился на Берггассе и оставался с Фрейдом. Часы, казалось, тянулись невыносимо долго. Тогда я единственный раз видел Фрейда в глубокой тревоге. Он расхаживал взад-вперед по комнате и постоянно курил. Я пытался успокоить его как только мог. Наконец, поздним вечером Анна Фрейд возвратилась. В тот вечер Фрейд, внешне редко проявлявший свои чувства, не мог сдерживаться. Опасность миновала. Мартина так и не арестовали. Я никогда не спрашивал у Айны, что произошло в гестапо1.
Лишь позже мы обнаружили, что по крайней мере часть наших тревог была необоснованна. Нацистский комиссар Зауэрвальд знал о «преступлении», но сохранил его в тайне.
Совсем недавно Анна Фрейд рассказала мне эту историю и разрешила ее опубликовать. Когда спасение уже казалось невозможным, Анна спросила Фрейда: «Не лучше ли всем нам покончить с собой?» На что Фрейд, в свойственной ему иронической манере, возразил: «Зачем? Потому что они этого желают?» В этих обстоятельствах он вновь проявил силу своего духа. И этому человеку в 1923 г. боялись говорить о его заболевании раком, полагая, что он может покончить с собой! Фрейд все еще оставался в Вене. Но, когда шансы эмигрировать увеличились, 12 мая, спустя несколько дней после своего 82-го дня рождения (которое в этот раз действительно не могло быть отпраздновано), он написал своему сыну Эрнсту:
«В эти мрачные времена две перспективы ободряют меня: воссоединиться со всеми вами и умереть на свободе».

Фрейд не мог не обращать внимания на неуклонное ухудшение политической ситуации в Австрии. Все мы — те, кто был рядом с ним, все члены психоаналитического общества и наши пациенты — пребывали в состоянии неопределенности и мучились от дурных предчувствий. В некоторых своих письмах Фрейд упоминал о сложившейся ситуации. 17 ноября 1937 г. он писал Стефану Цвейгу:
«...Непосредственное будущее выглядит безрадостным, в том числе и будущее психоанализа. В любом случае не похоже, чтобы мне довелось испытать что-нибудь приятное в те недели и месяцы, которые мне еще доведется прожить.
Я уже начинаю жаловаться помимо собственного желания. Как бы я хотел стоять рядом с Вами, а не воображать себя чем-то вроде незыблемой скалы, о которую волны разбиваются в мелкую пыль. Но хотя мое упрямство и молчит, оно все равно остается упрямством — руины поразят, но не устрашат его».
20 декабря 1937 г. в письме Арнольду Цвейгу целых полторы страницы Фрейд посвятил его проблемам. Он выразил свою радость от того, что зрение Цвейга наконец улучшилось, похвалил его последнюю книгу, после чего продолжал:
«Я совсем не жалею, что Вы не избрали Вену своим новым домом. Правительство здесь другое, да люди те же самые, как в рейхе. Их объединяет тот же самый антисемитизм. Нас крепко держат за горло, хотя к нынешнему моменту еще окончательно и не придушили».
Новый, 1938 год начался неудачно. Фрейд испытывал сильные боли, был не в состоянии открывать рот. Вдобавок у него появилась язва, которая быстро увеличивалась в размерах и выглядела крайне подозрительно. Я заметил ее под Новый год. Несмотря на то, что она напоминала мозоль, я сообщил о ней Пихлеру, который, понаблюдав за ней несколько дней, пришел к выводу, что, скорее всего, это снова рак. В результате он решил опять оперировать с использованием общей анестезии. Однако ему пришлось столкнуться в этот раз с особыми сложностями. Новообразование находилось так глубоко в иосо-ротовой полости, что доступ к нему был крайне затруднен. Пихлер был вынужден искать особенно длинную насадку для коагуляционной иглы. Однако даже после тщательнейшим образом проведенной коагуляции он не был абсолютно уверен, что сделал все возможное. Кроме того, опухоль возникла в области твердых рубцовых тканей, что особенно затруднило ее удаление. В этот раз поражение оказалось в опасной близости от основания глазной орбиты.
Фрейд попросил П их л ера удалить и старую атерому, находившуюся слева под нижней челюстью, поскольку та мешала ему во время бритья и уродливо выглядела.
Через два дня Фрейд был уже дома. Сразу после этого мы получили заключение по исследованному образцу: злокачественная ткань появилась вновь. Это произошло полтора года спустя ее последнего удаления. В этот раз Пихлер не торопился поставить Фрейда в известность об истинном положении дел, поскольку дополнительная операция не представлялась необходимой. Я, однако, вынужден был сдержать обещание и передал отчет дальше. Фрейд принял известие точно так же, как и в 1936 г., — без каких-либо видимых переживаний.
Прошло много трудных недель, прежде чем Фрейд сумел избавиться от иекротизированных тканей. Каждый день мы подолгу промывали рану, чтобы очистить ее. На все эти долгие и малоприятные процедуры Фрейд реагировал как обычно: с терпением и достоинством.
Несколько недель Пихлера мучили сомнения относительно целесообразности проведения дополнительной обширной электрокоагуляции. В конечном итоге 19 февраля он удалил только небольшую бородавчатую лейкоплакию.
Теперь мы знали, что Фрейд вплотную подошел к роковой черте, и он сам знал это. Он провел несколько еще более тяжелых недель, в то время как грозные тучи продолжали сгущаться над всеми нами. При этом Фрейд все равно оказался способен 27 января 1938 г. написать чудное, остроумное письмо Мари Бонапарт. Оно появилось всего через пять дней после операции и спустя три дня после того, как он узнал о рецидиве рака.
Мари Бонапарт написала ему в ответ, кроме всего прочего сообщив о дальнейшем продвижении своей новой работы «Проблемы времени в жизни, сне и смерти», рассказав о своем собственном сердечном заболевании. Закончила она письмо таким абзацем:
«Однако я пишу о себе слишком уж много. В самое ближайшее время я бы хотела услышать о Вас и узнать, что мы сможем еще долго беседовать на этой земле, прежде чем отправимся в рай на поля блаженных».
Фрейд отвечал:
«Получив сегодня Ваше душевное письмо, я почувствовал необходимость немедленно выразить охватившие меня чувства. Я вообразил, как встречу Вас на тех полях, узнав о Вашем прибытии. Я был бы очень рад Вашему появлению. Вы слишком медлили, и я не смог прочитать Ваш последний большой труд о времени. Мое любопытство уже сейчас достаточно велико. Ведь так бы хотелось узнать Ваши мысли на этот счет. Ведь, как Вы можете предположить, условия в этом месте не особенно располагают получать познания о столь загадочном аспекте работы нашей психики. В общем, Вы будете должны многое рассказать мне об анализе...
Может быть, Вам покажется, что я стал выглядеть лучше. Думаю, что смогу вернуть Вам этот комплимент. Пребывание в этом месте оказывает благоприятное действие на внешний вид. Возможно, Вы даже заметите нечто особенное. Разве не уродовала меня киста сальной железы — атерома, о которой Вы никогда из вежливости не упоминали? Это украшение я удалил во время моей последней — я, конечно, имею в виду предпоследней операции. Но довольно обо мне. Вновь мои сердечные пожелания.
Ваш среди блаженных,
Фрейд».

С каждой смертью в кругу своих друзей и знакомых Фрейд испытывал такое ощущение, словно пропустил свою очередь. Он написал некролог о Лу Андреас-Саломе в международный журнал психоанализа. Все еще находясь в подавленном настроении, 2 апреля он написал Арнольду Цвейгу, сообщившему о своем намерении навсегда уехать в Палестину:
«Так, может быть, я смогу вновь Вас увидеть поздним летом или ранней осенью. Как Вам известно, моя наследственность обязывает мою жизнь завершиться в ноябре [то есть в возрасте 81,5]. До этого времени я готов держаться, но задерживаться дольше не желал бы, поскольку окружающий мир становится все более мрачным и угрожающим, а сознание моей собственной беспомощности — все более острым. Следовательно, я не могу надеяться застать Ваш последний визит в Европу. Так что не будем откладывать...
Боязнь того, что старость отнимет у меня все, что еще осталось от моей личности, делает мое желание [увидеть Вас] еще сильнее».
Последнее предложение вновь показывает, что у Фрейда страх смерти был вызван не застарелым суеверием, а давним желанием «умереть за работой». Возможно, не случайно, что оставшаяся часть этого письма была посвящена обсуждению различных трагедий Шекспира, в особенности «Макбета».
Фрейд с полным основанием мог говорить о том, что его личность сохранилась такой же, как и в прежние годы. В начале 1937 г. он написал статью «Анализ конечный и бесконечный», внеся важный вклад в теорию и практику психоанализа.
В апреле этого года в том месте, где проводилась последняя операция, я заметил маленькое выступающее образование, которое быстро росло и выглядело очень подозрительно. 19 апреля Пихлер произвел очередную операцию, вновь применив общую анестезию (использовав внутривенное вливание эвипала — эквивалента пентотала натрия). Но результатам исследования удаленной ткани злокачественность в этот раз обнаружить не удалось. Несмотря на то что операция была проведена безупречно, последующие несколько недель для Фрейда вновь омрачились страданиями и болью.
Эти обстоятельства нашли свое отражение в двух коротких1, довольно печальных письмах, появившихся в один и тот же день — 16 мая 1937 г. В письме к Мари Бонапарт Фрейд горячо поблагодарил ее за две присланные великолепные вазы. Одну из них он устроил над аналитическим креслом в своем летнем доме. Затем он продолжал:
«Чудесная весна обрушилась на нас. Сад никогда еще не был так прекрасен. К несчастью, упрямая боль отравляет мое удовольствие... С момента операции прошло уже три с половиной недели. Я больше не пишу».
Арнольду Цвейгу он писал:
«Сад, наконец, расцвел во всей своей красе. Трудно удержаться от того, чтобы не вспомнить строки поэмы о весне:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще...
Впрочем, здесь возникает возражение: что нас ждет впереди, иззестио, и это не радует».
Целиком строфу из этой поэмы Фрейд процитировал в письме к Мари Бонапарт от 27 апреля 1926 г. (см. главу 16). На этот раз, в письме Цвейгу, Фрейд привел лишь первые две строки.
Однако 27 мая он прислал Мари Бонапарт одну из своих наиболее лаконичных и понятных формулировок, касающуюся превращений агрессивного влечения, его связи с сублимацией и вытеснением. В июне «Анализ конечный и бесконечный» был опубликован; 13 августа Фрейд объявил Мари Бонапарт о том, что закончил писать вторую часть книги о Моисее. Это лето оказалось для Фрейда благоприятным, если не считать дважды повторившегося отита. Его вызвало прямое распространение инфекции па район евстахиевой трубы, глоточный вход которой оказался в непосредственной близости от места проведения последней операции.
Лето Фрейд провел за работой над последней частью книги о Моисее. Он продолжал наблюдать пациентов, невозмутимо выдерживал все более тяжкое бремя общественных дел.
Это письмо к Мари Бонапарт, как и множество его прочих писем, предполагало удовлетворение особой — хотя, возможно, и не вполне осознанной — потребности. Получив возможность выразить на страницах письма некоторые свои пессимистические или, вернее, реалистические взгляды, он вновь мог восстановить свою работоспособность, прийти в бодрое расположение духа. Объявив об окончании второй части книги о Моисее (после чего, как обычно, последовал временный спад творческой активности), Фрейд продолжал:
«Для писателя бессмертие означает любовь множества неизвестных ему людей. Собственно, я знаю, что мне не придется горевать о Вашей смерти, ибо Вы переживете меня на долгие годы. Ну а что касается моей, то надеюсь, что вскоре после нее Вы восстановите свое душевное равновесие и сохраните обо мне теплые дружеские воспоминания. Это единственная форма бессмертия, которую я признаю.
Впрочем, боюсь, что мои взгляды на этот счет покажутся Вам не слишком привлекательными. Да, возможно, я стал пессимистом. С некоторых пор в моей голове засела фраза, которую я считаю самым дерзким и оригинальным творением американских рекламщиков: «К чему жить, если Вы можете быть похоронены всего за десять долларов?»
Л юн1 прибежала ко мне за сочувствием, после того как ее искупали. Если я правильно ее понял, она хочет выразить Вам благодарность за Ваше приветствие. Могла ли Топси думать, что ее будут переводить?2
Вскоре напишу снова».
Осенью 1937 г. общее состояние Фрейда — если не принимать в расчет его обычную ноябрьскую простуду — оставалось удовлетворительным. В сделанной 26 ноября записи Пихлер отметил: «В этом месяце минуло четырнадцать лет со времени первой операции». Примерно в это же время (1 декабря) Фрейд в первый и единственный раз уронил свой протез! Он был сконфужен этой промашкой, а я отметил, как часто удивлялся тому, что этого не случилось намного раньше.

Две послеоперационные недели были очень тяжелыми. Фрейд не мог ни есть, ни курить, ни вообще открывать рот. Дома он получил возможность пройти курс лечения короткими волнами, генерировавшимися специальной портативной установкой (большая редкость в то время). Это принесло ему некоторое облегчение. Уже 21 декабря 1936 г. Фрейд написал Мари Бонапарт ответ на одно из ее писем, в котором он истолковывал один эпизод в ее анализе.
«Потрясающе! Все так и должно быть, как Вы это себе представляете. Моя проницательность парализована моей сосредоточенностью на раке».
В конце 1936 г. Фрейд получил от Мари Бонапарт известия, которые были совершенно неожиданными и глубоко его взволновали. 30 декабря 1936 г. Мари Бонапарт писала:
«Сегодня ко мне приходил господин Шталь из Берлина. От вдовы Флисса ои получил его письма и рукописи. Сперва она намеревалась разместить их в прусской национальной библиотеке, по, поскольку Ваши работы были сожжены, отказалась от этой идеи и продала рукописи Шталю, писателю и торговцу произведениями искусства, который производит очень благоприятное впечатление. Несомненно, у него были предложения из Америки о продаже этого собрания Ваших рукописей. Однако прежде он предложил мне выкупить эти ценные документы, и я решила приобрести у него всё. Ои даже снизил цену, чтобы они смогли остаться в Европе, у меня. Шталь запросил 12 000 франков [$480] за все 250 писем от Вас (и еще несколько от Брейера) и большое количество выполненных Вами очень длинных теоретических набросков...»
Ответ Фрейда от 3 января 1937 г. являет собой очередной пример его самообладания. Прежде всего он поинтересовался состоянием здоровья Мари Бонапарт, затем рассказал о собственном самочувствии и последствиях последнего хирургического вмешательства, отметив: «Чтобы стать способным все это перенести, я вынужден постоянно напоминать себе, что, в сущности, у меня пет никакого права жить так долго». Лишь после этого он перешел к основному вопросу.
«Эта история с перепиской глубоко меня взволновала. После смерти Флисса вдова попросила вернуть его письма ко мне. Я согласился, но найти их не смог. До сих пор я не могу понять, уничтожил ли я их, или же так искусно спрятал... Как Вы догадываетесь, наша переписка носила глубоко личный характер. Мне бы совсем не хотелось, чтобы она попала в чужие руки. Потому с Вашей стороны было очень любезно приобрести эти письма и тем самым обезопасить их. Я сожалею лишь о том, что Вам пришлось понести некоторые убытки. Могу ли я предложить возместить половину потраченной Вами суммы? Я бы сам приобрел эти письма, если бы тот человек сразу же обратился ко мне. Я не желаю, чтобы какая-либо часть этой переписки стала достоянием так называемых потомков».
Во время нашей последней встречи в Сен-Тропезе летом 1961 г. Мари Бонапарт рассказывала о том, как трудно ей было пойти против воли ее любимого учителя-отца, но она твердо решила сохранить эти письма для последующих поколений. Как она была права!
7 января в письме к Фрейду она искренне и самым блестящим образом представила свою (и нашу) позицию по этому вопросу.
«Господин Шталь только что передал мне первую часть бумаг Флисса: научные эссе, которые встречаются в Ваших письмах то здесь, то там. Он предпочел их отделить от других. Остальное — сами письма, из которых 200 или 250 все еще находятся в Германии. Он найдет возможность переправить их в Париж через несколько недель.
Эти письма и рукописи были предоставлены мне при условии, что я не передам и не продам их семье Фрейда, поскольку есть опасения, что в таком случае этот материал, столь важный для истории психоанализа, будет уничтожен. Это не означает, что я не намерена обсуждать этот вопрос с Вами. Однако для Вас не являются секретом мои мысли и чувства на этот счет и мое личное громадное нежелание уничтожать хоть малейшую часть этой переписки.
Возможно, Вы сами... не в полной мере понимаете всю меру Вашего величия. Вы принадлежите истории человеческой мысли, как Платон или, например, Гёте. Какой потерей для нас, их несчастных потомков, обернулась бы утрата бесед Гёте с Эккерма-ном или диалогов Платона...
8 Ваших письмах не может быть ничего... в этом я совершенно уверена, что могло бы умалить Ваше величие. Да и сами Вы... написали прекрасную статью, в которой возражали против безоговорочной идеализации великих людей, образов великих отцов человеческого рода. Более того, я полагаю, что может пострадать и история психоанализа этой уникальной повой науки, значение которой едва ли можно переоценить, если вся эта переписка из-за содержащихся в ней нескольких фрагментов будет уничтожена.
Моя идея такова: приобрести эти письма и, предотвратив этим их опубликование случайными людьми, сберечь их, на долгие годы поместив в какую-нибудь государственную библиотеку. Например, можно избрать для этого женевскую библиотеку. Там можно было бы меньше опасаться их утраты во время войн и революций. Необходимо поставить только условие, чтобы никто не мог ими воспользоваться ранее, чем через 80 или 100 лет с момента Вашей смерти. Разве сможет тогда их содержание оскорбить кого-нибудь, в том числе и членов Вашей семьи?
Кроме того, я сама не знаю, что в них написано. Если Вы пожелаете, я вообще не буду их читать. Лишь сегодня я просмотрела одно из них, содержавшее также и одно из написанных эссе; в нем нет ничего компрометирующего.
Их содержание действительно значит для Вас так много даже по прошествии стольких лет? Вы даже не можете вспомнить, уничтожили ли Вы эти письма или просто спрятали их — должно быть, разрыв вашей дружбы с Флиссом был очень болезненным.
...Кроме того, у меня еще нет этих писем. Я получу их только через несколько недель.
Если пожелаете, то в начале марта по пути в Грецию я остановлюсь в Вене на одип-два дня, чтобы еще раз все с Вами обсудить.
Я... питаю к Вам глубокое почтение и именно потому решилась обо всем Вам написать».
Фрейд ответил ей 10 января 1937 г. Сперва он рассказал о смерти своей любимой чау-чау Джофи. Ее пришлось прооперировать по поводу кисты яичников, и через два дня после операции она умерла. Затем он продолжал:
«Печально, что мои письма к Флиссу все еще не в Ваших руках, а в Берлине... Мне нелегко принять Ваше мнение, равно как и согласиться с использованными сравнениями. Могу лишь предполагать, что через 80 или 100 лет интерес к этой переписке заметно ослабеет.
Естественно, меня радует, что Вы не читали этих писем. Однако Вам не следует думать, что они большей частью лишены вздорных моментов. Ввиду близкого характера наших отношений с Флиссом эти письма носят во многом личный характер. И даже деловые письма, в которых получили отражение все озарения и заблуждения развивавшегося психоанализа, часто носят весьма личный характер [например, самоанализ Фрейда]. В них есть немало щекотливых моментов; упоминания о тех обстоятельствах, в которых умерла наша дружба, до сих пор очень тяжелы и неприятны для меня. По этим причинам я бы хотел быть уверен, что эти материалы находятся в Ваших руках».
Этим письмом Фрейд, по сути, одобрил идею сохранить переписку с Флиссом.
В первые три месяца 1937 г. Фрейд меньше страдал от болей во рту, однако мучился от затяжной простуды. К тому же в начале февраля у него возобновились стенокардические боли.
5 февраля 1937 г. в возрасте 76 лет умерла Лу Аидреас-Сало-ме. Фрейд всегда восхищался ее высоким интеллектом и творческим воображением. Он был глубоко опечален, когда узнал о ее смерти из письма друга Лу Андреас-Саломе Эрнста Пфейфера, который был также и ее литературным секретарем, а позже редактировал ее переписку с Фрейдом. В письме к Арнольду Цвейгу Фрейд говорил о ней как о самой своей любимой подруге, упомянув, что она была ровесницей его жены.

В тот год весна была особенно прекрасной. Фрейд наслаждался чудесным садом, раскинувшимся за окнами его дома. Несколько недель его состояние было вполне приличным. В начале июля 1936 г. я заметил подозрительного вида новообразование, находившееся рядом с областью, где была проведена мартовская операция. Оно довольно быстро развивалось. Мы вызвали Пихлера; он тоже встревожился. На следующий день (14 июля) он уже прооперировал Фрейда. 16 июля мы получили отчет от Эрдхайма. Там он утверждал, что на этот раз несомненно была удалена злокачественная опухоль. Пихлер и Эрдхайм часами изучали под микроскопом все сделанные срезы удаленной ткани. Поскольку в одном месте злокачестенная ткань проросла на слишком опасную глубину, Пихлер решился на еще одну операцию, где при необходимости был готов использовать общую анестезию. Эта операция состоялась 18 июля. Пихлер надеялся, что можно будет ограничиться электрокоагуляцией. Потому он начал оперировать с использованием местной анестезии, однако несколько раз вынужден был прерываться, когда Фрейд начинал испытывать невыносимую боль. В конечном итоге в качестве общего анестетика была использована закись азота. Пихлеру пришлось удалить часть подлежащей кости и прокоагулировать все смежные ткани.
Фрейд был доставлен домой лишь через два дня после операции. Страдания его оказались не столь сильны, как мы опасались, однако он был очень слаб и ощущал огромную усталость. Пихлер сделал следующую запись:
«20 июля 1936 г.: визит в Гриицинг. Болей пет, но настроение плохое [нечему удивляться!]. Трудности при разговоре. Несколько невнятное произношение. Нужны еще два дня отдыха.
27 июля: пациент жалуется на сложности с курением и речью, которые будут устранены [подгонкой протеза]».
Последующие два месяца Фрейд провел относительно спокойно. Во время отпуска Пихлера о Фрейде заботился доктор Берг, его ассистент. Он был простым в общении и жизнерадостным человеком с необычайно мягкими и умелыми руками. Он умудрялся так бережно очищать рану и удалять из нее остатки отмерших тканей, что эти процедуры не причиняли больному мучений.
Разумеется, я сдержал свое обещание и рассказал Фрейду всю правду. Фрейд выслушал это известие без видимых эмоций. Однако отреагировал он на него не менее пессимистично, чем мы с Пихлером. Проведенная на этот раз операция вновь была радикальной. Теперь мы могли быть уверены в том, что данное новообразование было удалено. Однако смущало то, что отныне каждое вновь появлявшееся поражение имело тенденцию к быстрому росту и злокачественному перерождению. Теперь наши заботы должны были стать еще более неусыпными.
Новая атака рака лишила Фрейда еще одной иллюзии. Так, в 1926 г. он еще мог писать Биисвангеру, что разделил его судьбу, поскольку надеялся, что рецидив рака обошел его стороной (см. главу 13). Теперь эта надежда умерла. А с ней не стало и надежды на благосклонность судьбы, которая, как полагал Фрейд, выразится в том, что он будет избавлен от медленной и мучительной смерти, внезапно скончавшись от сердечного приступа.
Тем временем политическая ситуация в Австрии неуклонно ухудшалась, а попустительство фашизму со стороны западных держав стало еще очевиднее.
Однако этим летом Фрейд не был подвержен депрессии. Восстанавливаясь после операции, он по-прежнему сохранял интерес к личности Моисея. Мари Бонапарт прислала ему замечательные описания своей поездки в Южную Америку, описав путешествие по Амазонке. Ему было грустно читать эти яркие строки, но в то же время он был рад, что она по-прежнему живет словно на благословенном острове и полна юношеского любопытства к жизни. Некоторые сделанные ею описания Фрейд показывал и мне, сказав, что в некотором смысле она повторяет бессмертный вояж корабля «Бигль».
27 октября у Фрейда открылось сильное носовое кровотечение, потребовавшее 24-часового тампонирования. Как обычно, зимой он сильно страдал от простуд. В ноябре и декабре в Вене шли дожди со снегом, так что визит к Пихлеру, состоявшийся 25 ноября, оказался для Фрейда единственной возможностью выбраться из дому. Вдобавок столкнулась с некоторыми трудностями и работа над книгой о Моисее. Последующее письмо к Мари Бонапарт красноречивее всего описывает настроение Фрейда. 1 декабря 1936 г. он писал:
«Последние несколько дней я страдаю от моего хронического катара, распространившегося на трахею и бронхи. На самом деле нет ничего серьезного, но с каждой моей болезнью старость с новой силой заявляет о себе. Всякий согласится, что это иеизбежно, а потому не следует искать особого сочувствия. Жизнь моего отца и брата оборвалась в 81,5 года. До этого возраста мне остался всего один год.
P. S. Если Вы всесильны, попытайтесь упросить музей [в Афинах, где она остановилась] позволить Вам приобрести что-нибудь из Коркси для меня!»
На это письмо Мари Бонапарт ответила 4 декабря. Она мягко, но не скрывая своего возмущения, укоряла Фрейда за «суеверия». Там же она добавила:
«Почему бы Вам не прожить дольше и при этом не сохранить работоспособность? Ведь Вы обладаете и наследственностью Вашей матери, которая смогла это сделать»1.
6 декабря Фрейд отвечал:
«...Коль и Вы в Ваши юношеские 54 года часто подумываете о смерти, то стоит ли Вам удивляться моей озабоченности тем, смогу ли я пережить моего отца и брата, а тем более — мою мать, особенно если учесть, как мучает меня конфликт между желанием покоя, страхом перед страданиями (которые неизбежно принесет с собой продолжение жизни) и предчувствием скорби, что придет с отлучением меня от всего, к чему я все еще привязан».
В конце этого письма Мари Бонапарт сделала для себя следующую заметку:
«Те?прадь 5, 22 октября 1925 г.
М.: Как прекрасно все то, что Вы сказали, но как все это грустно!
Фр.: Отчего ж? Такова жизнь. Именно мимолетность и делает нашу жизнь такой прекрасной»2.
Через пять дней состоялась новая операция. Во время ее проведения, после того как прошел первый час, Фрейд, к удивлению Пихлера, начал выражать бурный протест. Поскольку адреналин не использовался, местная анестезия была недостаточно эффективна и не сохраняла свое действие на всем протяжении хирургического вмешательства. Это был один из очень немногих случаев, когда Фрейд терял терпение. В таких обстоятельствах продолжать свое дело мог лишь человек с железными нервами, такой, каким и был Пихлер. Его запись по этому эпизоду выглядела следующим образом:
«12 декабря 1936 г.: ...Вначале пациент не испытывал боли, но к концу объявил, что ие может больше терпеть, хотя причина тому ие вполне ясна».
В этот раз образец удаленной ткани вновь исследовал Эрд-хайм. Увы, ои сделал это в последний раз, ибо вскоре после этого внезапно умер.

Такова была прелюдия к этому празднику! Приходилось предпринимать постоянные усилия, чтобы сохранить хрупкое равновесие между способностью наслаждаться жизнью и стремлением наконец обрести покой.
Поздравления начали приходить заранее; среди самых первых оказалось письмо от Альберта Эйнштейна, на которое Фрейд незамедлительно ответил 3 мая 1936 г.
В день рождения ранним утром я отправился его навестить. Был прекрасный весенний день, дом был полон цветов (особенно Фрейд любил орхидеи и гардении), писем и телеграмм со всего света. Прибыл поздравительный адрес, написанный Томасом Манном и Стефаном Цвейгом и содержавший подписи самых известных людей из мира литературы, искусства и науки. Томас Манн отправил и рукопись своей речи, которую он собирался торжественно представить Фрейду 8 мая. Фрейд был очень обрадован, но, к сожалению, почерк Манна оказался слишком неразборчив и, несмотря на все старания, мы смогли прочитать лишь первые несколько предложений.
Несмотря на все свои возражения, Фрейд всецело наслаждался происходящим! Он был, что называется, в ударе, очарователен и обходителен. Разумеется, мы пытались свести количество посетителей к минимуму и старались утомлять его как можно меньше.
Впервые Фрейд оказался вынужденным печатать благодарственные записки для ответов на обрушившийся поток поздравлений. Однако для очень многих он все равно нашел возможность добавить от себя нечто особенное. Мы с женой взяли с собой нашего трехлетнего сына, который лично вручил Фрейду цветы от себя и своей маленькой шестимесячной сестры. Для каждого ребенка Фрейд написал благодарственную открытку, прибавив: «Поражен столь большой учтивостью в столь нежном возрасте». То, что Фрейд мог получать удовольствие от общения с людьми самых разных возрастов, несомненно, помогало ему сохранять вкус к жизни.
Некоторым Фрейд высылал сперва записку, а затем письмо. Одно из самых замечательных из них он написал своей бывшей пациентке, ставшей выдающейся американской поэтессой. Она публиковала свои работы под инициалами X. Д. (Хильда Дулиттл)'. Письмо к ней Фрейд написал в ответ на ее поздравления ко дню рождения, которые пришли к нему вместе с прекрасным букетом белых гардений.
«24 мая 1936 г.
Дорогая X. Д.
Все Ваши белые гардении прибыли в целости и сохранности и украшали мою комнату вплоть до вчерашнего дня.
Я воображал, что стал нечувствителен к похвалам и брани. Прочитав Ваши прелестные строки и поймав себя на удовольствии, которое они мне доставили, я сперва подумал, что заблуждался насчет своей стойкости. Но затем пришел к выводу, что это ие так. Подаренные Вами строки — это не похвала, это шло от самого сердца, поэтому мне нет нужды стыдиться своего удовольствия.
Жизнь в моем возрасте не так-то проста, но весна прекрасна, как прекрасны и чувства.
Любящий Вас Фрейд».
Два адреса в честь Фрейда были подготовлены Академическим союзом медицинской психологии, обществом, образованным группой молодых врачей, в большинстве своем психиатров. Первый из них вручил Фрейду его старый друг Людвиг Бинсвангер, но основным событием стала речь Томаса Манна. Это был не просто адрес в честь обычного юбиляра. В то время атмосфера в Вене стала просто невыносимой: демонстрации и взрывы бомб случались практически ежедневно. Все чаще венцы задавались вопросами «Когда все это начнется?» и «Когда и куда нужно будет бежать?». Таким образом, адрес Томаса Манна оказался не только даром Фрейду, но панегириком в честь мощи человеческого духа, прав человека, торжества научного мировоззрения, прозвучав резким вызовом силам зла и безрассудства. Майн, которому отнюдь не часто доводилось произносить торжественные речи, оказался на высоте, и его чтение адреса произвело выдающееся впечатление. Каждый присутствующий был глубоко тронут услышанным; речь Манна подарила нам ощущение — столь необычное в те дни, — что еще не все потеряно.
Я очень сожалел, что Фрейд не мог тогда слышать это выступление. Несколько позже, когда представился подходящий момент, я подошел к Манну и объяснил ему причину отсутствия Фрейда. Я также спросил его, не согласился бы он прочесть эту речь Фрейду лично. Манн с радостью принял это предложение.
Эта встреча, состоявшаяся в летней резиденции Фрейда 14 июня 1936 г., произвела на меня незабываемое впечатление. Поскольку я сам предложил организовать эту встречу, то был приглашен на нее вместе со своей женой. Также присутствовала семья Фрейда и фрау Манн.
С заметным волнением Майн прочел речь, с которой в то время не раз выступал перед широкой аудиторией, разумеется, за пределами Германии. Фрейд, не любивший слушать публичные похвалы в свой адрес, на этот раз был глубоко растроган. (Вскоре он рассказал об этом Арнольду Цвейгу и Мари Бонапарт.) Для Фрейда речь Майна прозвучала как признание итога трудов его жизни, как подтверждение тому, что силы и время, потраченные им в годы клеветы и непонимания, не пропали даром и что действительно стоило жить так долго.
На торжественном приеме и после его окончания Фрейд и Манн долго и увлеченно беседовали, главным образом об Иосифе и Моисее (Манн тогда работал над тетралогией об Иосифе, а Фрейд был, разумеется, увлечен своим «Моисеем»). Фрейд и Манн во многом отличались друг от друга, в том числе и во взглядах. Тем не менее для Фрейда не было неожиданностью услышать столь проникновенные слова из уст литератора. После этой встречи он вновь и вновь говорил о Манне, повторяя свою мысль, что поэты каким-то образом интуитивно знают многое из того, к чему ему самому удалось прийти лишь в результате тяжкого труда1.
Фрейд не питал иллюзий, что психоанализ завоевал общее признание. Он всецело понимал, как следует из его писем, что Университет Вены и министр образования поздравили его с 80-летием лишь по обязанности. 31 мая 1936 г. он писал Арнольду Цвейгу:
«Министр народного просвещения поздравил меня по-офици-алыюму вежливо, а потом газетам под страхом конфискации запретили публично сообщать об этом проявлении симпатии. К тому же многие статьи местных и иностранных газет весьма недвусмысленно выразили свою ненависть ко мне. Можно с удовлетворением признать, что искренность еще не совсем исчезла из нашего мира.
Что касается меня, то эта дата, естественно, не воспринимается как переломная: я тот же, что был до сих пор».
В другом письме (17 июня 1936 г.) Арнольду Цвейгу Фрейд выразил свое удовлетворение тем, что тот отказался от идеи написать его биографию. Он также отверг предложение писать автобиографию самому, добавив: «Я прекрасно сознаю исключительность своего новаторства». В этом же письме Фрейд упомянул и о своем новом «критическом» возрасте — возрасте, в котором оборвалась жизнь его отца и сводного брата. Он вспомнил о нем впервые в 1915 г., когда было написано письмо к Абрахаму («И мой отец, и сводный брат дожили до 81 года, так что мои перспективы мрачны»).
Важно отметить, что теперь разговоры Фрейда о «предельных сроках» больше не проистекали из его навязчивой суеверной идеи или не вполне осознанного конфликта. Их возникновение уже не объяснялось и чувством вины человека, продолжавшего жить и после смерти своего отца и брата. Скорее здесь сказалась борьба между его жаждой лсизни и желанием «не пережить себя», как он некогда выразился в одном из своих писем к Флиссу в связи со смертью хирурга Бильрота. Сходные мысли Фрейд выразил и 18 мая 1936 г. в письме к Стефану Цвейгу:
«Прекрасный адрес, составленный Вами и Томасом Манном, и венская речь Майна — это те два события, которые примирили меня с тем, что я дожил до такой старости. Однако, несмотря на то, что я очень счастлив в своем доме, с моей женой и детьми... тем не менее я никогда не смогу смириться с ущербностью и беспомощностью старческого возраста и смотрю в будущее со страстной надеждой перейти в небытие. Как бы то ни было, мне все равно не удастся оградить моих любимых от боли разлуки».
Позже он повторил эти мысли еще выразительнее. Отсюда понятно то исключительное самообладание, с которым Фрейд встретил новую атаку своей болезни, заявившей о себе вскоре после того, как он отослал письмо Стефану Цвейгу.