Жизнь Зигмунда Фрейда

Следующие несколько писем могут проиллюстрировать то, как Фрейд реагировал на эти события. В письме Арнольду Цвейгу от 20 февраля 1939 г., комментируя намерение Цвейга покинуть Палестину, Фрейд продолжал:
«...Я должен преодолеть свою лень и все-таки предоставить Вам письменный отчет; к несчастью, он — о состоянии моего собственного здоровья. Со времени сентябрьской операции меня мучают боли в челюсти, которые медленно, но неуклонно усиливаются, так что я не могу ни днем, пи ночью обходиться без помощи бутылей с теплой водой и аспирина. Однажды большой осколок кости уже вышел, и мы ожидаем повторения такого процесса, который положит конец всем этим терзаниям, но пока тщетно. Неизвестно, является ли такая задержка безобидной или же указывает на зловещий процесс, с которым мы боремся вот уже шестнадцать лет.
...Принцесса Мари, которая провела с нами последние несколько недель, вышла на крупного парижского специалиста по радию... Он [Лакассань] готов приехать в Лондон... если диагноз не будет вызывать сомнений... Я могу вместе с Анной и доктором Шуром отправиться в Париж, чтобы около четырех недель пробыть в клинике, относящейся к Институту радия. Я еще ничего не знаю наверняка, но легко могу предположить, что это и есть начало конца, который в любом случае ожидает всех нас. А пока я вынужден мириться с этими невыносимыми болями».
«Невыносимы» были не только боли, но и неопределенность положения. Пока диагноз не подтвердился официально, я говорил Фрейду лишь о наших подозрениях.
Это письмо оканчивалось уверениями в том, что авария, в которой пострадал Цвейг, не будет иметь для него далеко идущих последствий, а также комментариями относительно его последней литературной работы.
В то время как 5 марта 1939 г. Фрейд писал Эйтингтоиу, он уже знал о результатах проведенной биопсии и открыто говорил об этом.
«Я не писал Вам какое-то время не только потому, что процесс писания чего бы то ни было, равно как и большинство прочих действий, стал слишком мучительным для меня [буквально: неприятным], но и из-за неопределенности сложившейся ситуации. Теперь нам более-менее все ясно. Биопсия показала, что мы действительно столкнулись с новым покушением рака. Какое-то время мы сомневались в выборе между возможными защитными мерами, но теперь все согласились на внешнее рентгеновское облучение, от которого всякий склонен — хоть я и не могу сказать чего-то определенного — ожидать хороших результатов. Завтра меня предполагает навестить радиолог доктор Фиизи, которому они хотят передать мою историю. Я надеюсь, что он не откажется. Разумеется, я очень рад, что пришлось отменить операцию и поездку в Париж. Рентгеновское облучение щадит меня все-таки больше, позволяя мне протянуть еще несколько недель и, возможно, даже продолжать в это время мою аналитическую работу... Мой личный врач Шур очень мне предан. Я сожалею, что мне не о чем больше Вам написать, но это все, что Вы желаете знать обо мне. Впрочем, помимо всего этого, через несколько дней мы ожидаем выхода немецкого варианта «Моисея».
Сердечные пожелания Вам и Мире.
Ваш Фрейд
Р. 5. Праведные речи Мартина Бубера немногим повредят «Толкованию сновидений». «Моисей» же куда более уязвим, и я готовлюсь к ожесточенному сопротивлению, которое эта книга встретит среди евреев».
Последнее письмо, которое Фрейд написал Арнольду Цвейгу (как много последних писем он отправил в те дни!), заслуживает особого внимания по ряду причин. Фрейд советовал Цвейгу, у которого не получалось наладить свою жизнь в Палестине, ехать лучше в США, чем в Англию. Затем он отметил:
«Мне непросто догадаться о том, какие, как Вы говорите, «утешительные толкования» Вы нашли в моем «Недовольстве»1. Эта книга теперь далека от меня. Я лишь жду выхода своего «Моисея», который, предположительно, ожидается в марте. Затем мне уже не придется интересоваться какими-либо моими книгами до своего следующего воплощения.

У меня было несколько особенно неприятных недель — не только из-за болезни и мучений, но и от совершенного непонимания того, какие меры следует предпринять далее. Хирургия и лечение радием (в Париже) окончательно забракованы; решено применить внешнее рентгеновское облучение, которое будут проводить с завтрашнего дня. (Больше нет никаких сомнений, что это новое наступление моего доброго старого рака, с которым худо-бедно сосуществую уже шестнадцать лет)».
Далее следует предложение, в котором Фрейд допустил две характерные описки, а потому я приведу его на немецком:
«Wer damals der Starkere sein wurd konnte man naturlich nicht vorhersagen» [курсив мой. — M. Ш.].
Буквально это предложение может быть переведено лишь следующим образом: «Кто из нас в прошлом будет [или: оказался]] [использованное Фрейдом слово «wurd» в немецком языке отсутствует] сильнее, предвидеть, разумеется, нельзя». Для того же, чтобы правильно выразить стоящую за этим предложением мысль, нужно было бы использовать иные слова: «Wer diesmal der starkere sein wird kann man naturlich nicht vorhersagen» («Кто из пас на этот раз окажется сильнее, предсказать явно нельзя».
Слово «diesmal>> (на этот раз) было заменено «damals» (в прошлом), а слово «wurd» — явное соединение «wird» (будет) и «wurde» (оказался). Толкование этих описок не составляет труда. Желание Фрейда жить никуда не исчезало — «Вот бы вернуть время на шестнадцать лет назад, когда сильнее все еще был я». Однако сомнения, объективные обстоятельства, а возможно, и накопившаяся усталость от жизни «вынудили» его заменить «wird» несуществующим «wurd».
Сколь зловещей в свете этих писем к Эйтингтону и Арнольду Цвейгу кажется та метафора Фрейда о «новообразовании», использованная им в письме к Флиссу от 19 февраля 1899 г..
Обнаруженная опухоль неожиданно хорошо отреагировала на начатую рентгенотерапию. Боли довольно быстро уменьшились. 20 марта 1939 г. Фрейд писал Мари Бонапарт:
«Я должен вновь выразить мое сожаление по поводу того, что мне удалось уделить Вам слишком мало внимания в то время, когда Вы были с нами1. Возможно, в следующий раз дела мои пойдут лучше — если не начнется война2, — поскольку боли, кажется, ослабли. Только что посетивший меня доктор Хармер полагает, что лечение явно повлияло на внешний вид пораженных участков».
В целом это письмо довольно оптимистично, что заметно и по почерку Фрейда, и по тому, что он начал его не с неприятного обсуждения состояния своего здоровья.
Книга о Моисее вышла из печати. С тех пор как я стал врачом Фрейда, он всегда дарил мне авторские экземпляры своих публикаций. Я никогда не просил у него и не получал сопроводительных автографов. На этот раз, вручая мне «Моисея», Фрейд на миг задумался и затем произнес: «Можно мне ее на минутку?» Он взял книгу и написал на форзаце: «Доктору — Автор. Март, 1939». Он передал книгу мне. Его лицо хранило выражение глубокой задумчивости и смирения. Не требовалось слов, чтобы выразить то, что он хотел сказать: «Это моя последняя книга, и пусть эта надпись хранит память о ее авторе». Он знал, что я понял его. Гораздо позже Анна рассказала мне, что точно так же он вручил книгу и ей.
Улучшение продолжалось, и к началу апреля весь пораженный участок выглядел гораздо лучше. В качестве дополнительной меры были применены небольшие дозы радия. Теперь мы вздохнули с облегчением. Снова появилась надежда, что положительная тенденция сохранится.
В это время мне пришлось принять особенно трудное решение. После мюнхенских событий я решил оставаться в Англии, лишь пока жив Фрейд, а затем эмигрировать в США. Как уже упоминалось ранее, я запросил американскую визу еще во время пребывания в Вене, но утратил право на ее получение с приобретением разрешения выехать в Англию. После мюнхенского кризиса я вновь обратился за визой, и мое прошение было принято к рассмотрению. В сочельник 1938 г. американское консульство в Лондоне уведомило меня о праве на получение иммиграционной визы. Специфика американских положений по квотам обязывала меня получить эту визу, или же я терял право на мой квотациониый номер, что до крайности осложнило бы мой выезд из Лондона. Однако я не мог оставить Фрейда и обратился с просьбой о продлении срока получения визы. Предельный срок разрешенного продления был установлен на конец апреля. Именно в это время благодаря эффекту рентгенотерапии Фрейду стало лучше. Когда его состояние значительно улучшилось, я решил отправить в США мою семью, обратиться за своими «первичными документами», уладить вопрос с моей медицинской лицензией и как можно скорее вернуться обратно в Лондон.

Фрейд помог мне во всех необходимых формальностях. Ради меня он послал в американское консульство и своим друзьям в США прошение помочь мне побыстрее пройти через все установленные процедуры. Однако я знал, что он не вполне согласен с моим решением, и не только потому, что со времени своей поездки 1909 г. приобрел определенные предрассудки относительно этой страны, но и потому, что привык ко мне и в некотором смысле зависел от меня. Возможно, ему казалось, что я бросаю его в трудную минуту или, что еще хуже, отказываюсь от него.
Когда я предоставил Джонсу свой рассказ об этом эпизоде, который он включил в последние главы своей биографии о Фрейде, то заметил: «Я знаю, что это не только проекция моего чувства вины». Письма Фрейда за этот период, которые будут здесь приведены, подтвердили мою правоту.
Когда я уже собирался уезжать, Фрейд стал мягче и снисходительнее и дал мне свое «благословение» на отъезд.
Перед отъездом я «ввел в курс дела» доктора Б. Самета, моего друга и бывшего коллегу кардиолога Брауна, друга Фрейда, чтобы он смог, насколько это возможно, заменить меня на время моего отсутствия.
21 апреля 1939 г. мы отплыли в Нью-Йорк. В письме к Мари Бонапарт, которое Фрейд написал 28 апреля, помимо прочего, нашла свое отражение и его реакция на мой отъезд:
«Я не писал Вам некоторое время, пока Вы плавали в своем синем море [Средиземное море близ Сен-Тропеза]. Я думаю, Вы понимаете причину этого, и ее же Вам подскажет и мой почерк. (Даже моя манера письма уже не та, что прежде; она оставила меня так же, как мой врач и другие органы.) Мои дела идут неважно. Виноваты в этом моя болезнь и последствия ее лечения. Правда, я не знаю, кто из них виноват больше. Окружающие всячески пытаются внушить мне оптимизм: рак отступает, побочные эффекты носят временный характер. Я этому не верю и не желаю обманываться.
Было бы очень кстати, если бы какие-нибудь неожиданные осложнения положили бы конец этому жестокому процессу.
Имею ли я основания надеяться, что в мае вновь увижу Вас?»
Даже на страницах столь грустного письма Фрейд не преминул обратить внимание Мари Бонапарт на судьбу венгерского писателя, беженца, нуждавшегося в ее помощи, и справиться о состоянии здоровья ее дочери, принцессы Эжени.
Фрейд всегда был уверен, что услышит от меня всю правду, но не мог рассчитывать на такую же искренность со стороны других врачей, которые за него отвечали. Это не смягчает моего чувства вины за то, что я оставил его тогда. Оно не исчезло даже теперь, когда я много лет спустя вновь читаю это письмо.
В Нью-Йорке я делал все возможное и невозможное, чтобы сократить время моего пребывания там. С помощью доктора Рут Мак-Брунсвик и ее отца, федерального судьи Джулиана Мака, который сообщил официальным кругам о той особой ситуации, в которой я оказался, я надеялся получить свои «первичные документы» гораздо скорее, чем при обычных обстоятельствах. От Анны и доктора Самета я получал регулярные отчеты. В мае они были все еще обнадеживающими. Письмо Фрейда к Мари Бонапарт, написанное 18 мая 1939 г., подтверждало улучшение его самочувствия. Я уже не один раз говорил, какое удовольствие приносили ему весна и цветущий сад. В июне стали поступать тревожные отчеты: снова появились боли, болезненные реакции на рентгенотерапию и, возможно, некроз скуловой кости. 15 июня я получил необходимые документы. 16 июня Фрейд написал Мари Бонапарт (которая в то время была в Лондоне):
«Моя дорогая Мари.
Позавчера вечером я собирался написать Вам длинное письмо со словами утешения по поводу смерти Вашей старой Тату1 и подчеркнуть, что во время следующего Вашего визита я с удовольствием буду слушать то, что Вы пожелаете рассказать мне о Ваших новых работах, вставляя словечко то здесь, то там. Однако две последовавшие ночи разбили в прах все мои чаяния. Радий вновь начал свое разрушающее действие, вызывая боли и отрицательные эффекты. Мой мир опять превратился в маленький островок боли, блуждающий в океане безразличия.
Фиизи продолжает говорить о том, что он удовлетворен происходящим. На мою последнюю жалобу он ответил: «В конечном счете довольны будете и Вы». Так он наполовину против моей воли соблазняет меня продолжать надеяться и одновременно продолжать страдать».
Сколько трагизма в этом последнем предложении Фрейда! Здесь виден тот же самый конфликт, который проявил себя в описках, допущенных Фрейдом в его последнем письме к Арнольду Цвейгу. Фактически Фрейд вторил здесь последней строфе поэмы Гёте «Рыбак»:
К нему она, он к ней спешит, И след навек пропал.
Так он хотел сказать, что его ожидает та же судьба, что и жертв русалок.
Это письмо Фрейд продолжил несколькими проницательными суждениями касательно Мари Бонапарт и окончил его на подъеме:
«Я слышал, что «Моисей» на немецком уже продан в количестве 1800 экземпляров. От всего сердца — самые теплые пожелания Вам на все время Вашего пребывания на морском берегу.
Ваш Фрейд».
Это было последнее письмо Фрейда к Мари Бонапарт.
Завершив свои приготовления в последней неделе июня, я отплыл в Англию первым же кораблем, прибывшим в пункт назначения 8 июля 1939 г. Фрейд выглядел теперь гораздо хуже, чем до моего отъезда. Он терял вес и выказывал признаки апатии, по крайней мере в сравнении со своим обычным настроем. Кожа на правой скуле теперь слегка обесцветилась. Из-за рентгенотерапии он потерял справа большую часть своей бороды. В зоне последнего поражения возникло нагноение. У меня также сложилось определенное впечатление, что у него развилось новое раковое изъязвление, распространившееся в заднем направлении от места старого поражения и вверх от него, в направлении к основанию глазной орбиты. Кость была крайне болезненна, от раны исходил дурной запах.
И вновь нам с Фрейдом не потребовалось слов, чтобы попять друг друга. Он знал, о чем думал я, а я знал то же, что и ои. Он не мог поверить в то, что у него обычный некроз кости, а я не смел ему возразить. Наши усилия мы сконцентрировали на гигиене полости рта, подобающем питании и укрепляющих мерах, а также на борьбе с мучившими его болями. Последнее становилось все более затруднительным, поскольку Фрейд ненавидел обезболивающие средства. О морфии ои подумал лишь тогда, когда его душевные силы были уже на исходе. Таким образом, мы вынуждены были вновь начать использовать ортоформ, который уменьшал поверхностные боли, но не решал проблему некроза кости. Теперь Фрейда покинул и его обычный глубокий восстанавливающий сои. И без того измученная непосильными обязанностями Анна бодрствовала теперь практически сутки напролет, вынужденная прикладывать ортоформ по нескольку раз за ночь. Иногда Фрейд принимал аспирин или пирамидой. Весь июль он продолжал наблюдать своих немногочисленных пациентов, читал и, насколько это было возможно, старался придерживаться своего обычного дневного распорядка.

Несколько позже, в конце июля, у Фрейда ночью случился сердечный приступ: недостаточность левого желудочка с «сердечной астмой». В этих обстоятельствах я смог оказать ему срочную помощь, и с этих пор он «простил» мне мою поездку в США. Несмотря на то что в первые недели после моего возвращения обычная доверительность до некоторой степени оказалась утрачена, с этого дня наши отношения вновь стали такими же теплыми, как и прежде. В этой связи я испытал большое облегчение, поскольку понимал, что это имеет особое значение и для самого Фрейда, вступавшего в последний, самый трудный этап своей жизни.
Пришлось начать лечить сердце. Используемые при этом лекарства подавляли его и без того уже плохой аппетит.
С августа состояние Фрейда начало стремительно ухудшаться. Сомнений в раковом характере новой опухоли уже не оставалось. Обесцвечепиость щеки становилась заметной все больше и больше, что свидетельствовало о развитии некроза кожи. Скверный запах становился совершенно невыносимым и не мог быть устранен никакими мерами по гигиене рта. Очевидно, что он был следствием некроза кости. Я вновь должен подчеркнуть, что возможность использования антибиотиков в то время отсутствовала.
Фрейд слабел с каждым днем. Теперь ои был вынужден принять самое тяжелое для себя решение — отказаться от приема пациентов. Временами им овладевала глубокая усталость, притуплявшая его внимание. Он все еще пытался кое-как есть, но все равно вынужден был большую часть дня отдыхать. Его рабочий кабинет превратился теперь в его больничную палату. Из своей постели ои мог видеть сад со своими любимыми цветами. Однако чау-чау Фрейда, к которой он был так привязан, не выносила исходящего от раны запаха и боялась приближаться к нему. Когда собаку привели к нему в комнату, она забилась в самый дальний ее угол. Фрейд знал, что это означает, и смотрел па свою любимицу с глубочайшей печалью.
Мари Бонапарт посетила его в последний раз между 31 июля и б августа 1939 г. Это было печальное и молчаливое прощание. Позже Фрейд заметил мне, как ему повезло быть другом столь многих прекрасных людей.
В конце августа состоялось еще одно прощание, на этот раз с внучкой Евой, дочерью Оливера, визит которой в Лондон (в то время она жила во Франции) очень обрадовал Фрейда. Он питал особую нежность к этой славной девочке, которой тогда было всего 15. Ей было суждено погибнуть в конце войны, всего через пять лет после этой встречи.

Болезнь продолжала неумолимо прогрессировать. Кожа над скулой омертвела, и в конечном итоге в щеке образовалось сквозное отверстие. Это несколько уменьшило боли. Точнее сказать, боли уменьшились, поскольку проще стало накладывать ортоформ, однако запах стал еще невыносимее. На него слетался целый рой мух, так что кровать Фрейда пришлось укрыть москитной сеткой.
Тем временем началась война. Теперь люди опасались авиационных налетов. Чтобы постоянно быть «под рукой», 1 сентября я переехал в дом Фрейда, прежде отправив свою семью в безопасное место. Фрейд читал газеты и был полностью осведомлен о происходящем. Но он был уже далек от этого. Возникшая на фоне мюнхенского кризиса отстраненность, о которой я уже упоминал, теперь стала еще более заметной. После того как по радио мы услышали не раз уже повторенную мысль о том, что уж эта война несомненно положит конец всем возможным войнам, я спросил его: «Вы верите, что эта война будет последней?» Ответ Фрейда был сух и краток: «Для меня это последняя война».
С первыми угрозами бомбежек кровать Фрейда перенесли в безопасное место. С некоторым интересом он теперь следил за теми шагами, которые предпринимались для спасения его рукописей и коллекции древностей. Он по-прежнему следовал своему устоявшемуся распорядку и вплоть до предпоследнего дня своей жизни никогда не забывал заводить свои часы! В известном смысле это обстоятельство несомненно можно было считать верным подтверждением дисциплинированности его ума. Несмотря на свою болезнь, Фрейд ни в чем не утратил былой доброжелательности. Ни разу я не видел, чтобы он проявил нетерпение или раздражение. С прежней участливостью он спрашивал о том, как мои дети перенесли эвакуацию, и предлагал мне воспользоваться материалами его библиотеки, помимо прочего рекомендуя почитать некоторые работы Альберта Швейцера, которого он высоко ценил в то время.
Кормить его становилось все труднее и труднее. Он очень страдал, и ночи были ничуть не легче дней. Он едва мог приподняться с постели, его истощение нарастало буквально не по дням, а по часам. Мы с Анной по очереди прикладывали орто-форм, а от других успокоительных средств Фрейд по-прежнему отказывался. Было невыносимо тяжело ощущать неспособность хоть как-то облегчить его страдания, однако я не мог прекратить их без его просьбы.
Жизнь его вошла в последнюю стадию, когда ему стало тяжело читать. Фрейд всегда тщательно отбирал книги для чтения из своей библиотеки. Последней прочитанной им книгой была повесть Бальзака «Шагреневая кожа». Когда он закончил ее читать, то заметил мне: «Эта книга как раз для меня; речь в пей идет об усыхапии и голодной смерти».

«Шагреневая кожа» была написана в романтическом духе под влиянием «Вертера» и «Фауста» Гёте, сказок Гофмана и стихов Байрона. И бальзаковский герой Рафаэль, и Фауст Гёте заключили сделку с дьяволом. Рафаэль оказался обладателем магического куска кожи. Все его желания тут же исполнялись, но с каждым исполненным желанием кожа сжималась все больше и больше, и вместе с ней стремительно подходила к концу и его собственная жизнь. Рафаэль не мог обуздать свои желания, и все его попытки отказаться от них были тщетными. Он не мог победить свой страх смерти и умер в совершеннейшем отчаянии.
Фауст же, напротив, умер лишь после того, как достиг своей конечной цели, отвоевав земли из-под власти океана или же, словами Фрейда, осушив Зейдер-Зее.
Поскольку тогда я еще не читал ни «Шагреневой кожи», ни писем Фрейда, то еще не понимал, насколько важно было это его высказывание и почему он так выразился. Мотив сокращающейся колеи возник еще в 1896 г., когда Фрейд писал о своем умиравшем отце. Как говорил Фрейд, бессознательное бессмертно. Оно хранит все воспоминания. Сколь ужасно, что он выбрал для чтения именно эту книгу перед тем, как окончилась история его собственной жизни!
Перед смертью Фрейд, как и Фауст, успел завершить все свои работы. В противовес Рафаэлю, он смог победить свои страхи в той мере, в какой это возможно для человека. Однако к концу жизненного пути он так невероятно устал, что у него осталось лишь одно желание, выраженное в строках одной из самых замечательных поэм Гёте:
О, небесный владыка,
Облегчающий любую боль и горе,
Одари двойным покоем
Того, кто устал вдвойне.
Сколь тяжела для меня эта борьба,
К чему все эти бессмысленные страдания и радости? Приди, сладкая безмятежность, Приди, о, приди ко мне.
На следующий день, 21 сентября, когда я сидел у постели Фрейда, он сжал мою руку и сказал: «Мой дорогой Шур, несомненно, вы помните наш с вами первый разговор. Вы обещали не покидать меня, когда придет мой срок. Теперь в моей жизни не осталось ничего, кроме бессмысленных мучений».
Я подтвердил, что не забыл своего обещания. Ои вздохнул с облегчением и, удерживая мою руку сказал: «Благодарю вас», а затем, слегка запнувшись, добавил: «Расскажите об этом Анне». Все эти слова были произнесены без малейшей тени волнения или жалости к себе. Они были полны лишь абсолютного осознания неизбежного.
Как и просил Фрейд, я передал Айне наш разговор. Когда у пего началась агония, я ввел ему подкожно морфий. Это принесло ему облегчение, и он погрузился в мирный сон. Выражение боли и страдания сошло с его лица. После двенадцати ночи я повторил инъекцию. Фрейд несомненно уже исчерпал все ресурсы своего организма. Он впал в кому, сознание к нему больше не возвращалось. Он умер в три часа ночи 23 сентября 1939 г.
На страницах его «Мыслей о времени войны и смерти» есть и такая строка:
«К умершему мы питаем особые чувства: нечто вроде восхищения перед тем, кто сумел справиться с очень трудной задачей».

Особое очарование этой книги в ее особой эстетической позиции. Смерть в ней не воспринимается как нечто ужасное и пугающее. Но нет также и легкомысленного нигилизма в ее отношении. Пожалуй, в пей отражено величие подлинного смирения.
То влияние, которое должна была оказать на Фрейда эта книга в ту пору его жизни, когда ему довелось ее прочесть, лишь частично отразилось в его письме к ее автору. Там он прежде всего выразил свое восхищение ее «таинственной и прекрасной книгой» и свое изумление перед ее глубокой проницательностью. Но почему он предположил, что Рахиль Бирдаш непременно должна быть молода? Думал ли он, что лишь молодой человек может отважиться так много писать о смерти и умирании?1
Фрейд наслаждался красотой этой книги, но, возможно, она пробудила в нем и те мысли, которые он выразил в таких своих работах, как «Мысли о времени войны и смерти» «Быстротечность» (глава 11), а также в своих метапсихологических объяснениях страха смерти и, наконец, в своем письме к Мари Бонапарт от 6 декабря 1936 г.
К сожалению, самочувствие Фрейда улучшилось совсем ненадолго. Примерно в середине января 1939 г. выше и глубже места последней операции в ротовой полости появилась новая опухоль. Поначалу она напоминала очередной некроз кости, но вскоре приняла угрожающий вид. Экснер легкомысленно отнесся к моим тревогам, но новообразование не напоминало обычную лейкоплакию или папиллому. Я полагал, что это эпителиома, но понимал, что при такой ее локализации операция может оказаться невозможной. Таким образом, впервые мне не оставалось ничего другого, кроме как постоянно наблюдать за ее развитием. Фрейд знал о наших подозрениях. К началу февраля я был уверен в поставленном мною диагнозе, однако Экснер продолжал упорно настаивать на том, что наблюдаемое поражение — обычный результат воспалительного процесса. Тогда я решил обратиться за консультацией. 10 февраля Фрейда принял Троттер, выдающийся хирург, член Королевского медицинского общества и родственник Джонса. Я не удивился, но, тем не менее, ощущал некоторое раздражение, замечая, что даже Троттер, чьи блестящие познания и опыт не могли не вызывать чувства уважения, сперва затруднялся высказать свое мнение о характере наблюдаемого поражения. Возможно, па его месте так же тяжело пришлось бы любому, кто не имел возможности на протяжении десятка лет следить за всевозможными проявлениями болезни пациента, накапливая опыт их оценки под руководством такого умудренного опытом человека, как Пихлер. В конце концов Троттер согласился, что эта опухоль может быть опасна, но рекомендовал продолжать за ней наблюдение. 11 февраля я связался с Пихлером, рассказав о невозможности операции из-за слишком неудобного расположения опухоли, и попросил его высказать свое мнение и прокомментировать возможности лечения Фрейда радиацией. Пихлер настаивал на применении электрокоагуляции вместо радиевой терапии.
На следующей неделе опухоль приняла столь характерный вид, что сомнений у меня уже не осталось. Следующая консультация с Троттером и Экснером разочаровала еще больше. Троттер был Даже возмущен происходящим, и я — терапевт и иностранец — оказался в особенно сложном положении. Однако я настаивал на своем мнении, и в конечном итоге, при посредничестве Мари Бонапарт, которая в то время находилась в Лондоне, было решено проконсультироваться с доктором Лакассанем, преемником Риго в Институте Кюри в Париже. Лакассань осмотрел Фрейда в Лондоне 26 февраля и произвел на всех нас великолепное впечатление. Он счел опухоль крайне подозрительной и потребовал проведения биопсии, рентгеновского облучения костной структуры и заключение хирурга о возможности оперативного вмешательства, поскольку сомневался относительно возможности добиться сколько-нибудь заметного улучшения с помощью радиотерапии. Он отметил, что в случае положительной биопсии и отказа от операции со стороны хирурга и/или Фрейда порекомендовал бы радиотерапию, но первым шагом предлагал провести интенсивное рентгеновское облучение пораженного участка. Локассань не одобрил идеи проведения электрокоагуляции, поскольку в этом случае из-за дополнительного повреждения тканей увеличивалась опасность дальнейшего отмирания тканей. Он посоветовал мне не тешиться надеждами на устойчивый результат, однако надеялся на благоприятный исход и рекомендовал применение радия лишь в качестве дополнительной меры, для устранения остаточных явлений, не поддающихся воздействию рентгеновских лучей.
Биопсия была проведена 28 февраля 1939 г. Результат оказался положительным — была обнаружена типичная раковая эпителиома. Рентгеновское облучение не привело к возможному поражению кости. Опухоль, как отмечалось, располагалась слишком высоко — недалеко от основания глазной орбиты, — а потому была недоступна для операции. Однако мы вновь проконсультировались с доктором Троттером и хирургом-отоларингологом доктором Хармером. Они решили, что операция слишком рискованна и в любом случае, скорее всего, окажется бесполезной. Я тоже сомневался, что Фрейд и в этот раз вновь согласится на новую тяжелую операцию. Радиотерапия была начата незамедлительно силами английского радиолога доктора Финзи. Ежедневные визиты к Фипзи причиняли Фрейду большие страдания. У него обнаружились неприятные побочные реакции на радиотерапию: слабость, легкие головокружения, головные боли. Вдобавок у него начали выпадать волосы из бороды и появились ротовые кровотечения. Определить источник этих кровотечений было нелегко, но они случались практически ежедневно, раздражая и изматывая больного. Фрейд был очень обеспокоен ими. Он часто цитировал из Фауста: «Кровь — жидкость особенного свойства». Во время одного из таких кровотечений мне все же удалось обнаружить его источник — маленькое расширение кровеносного сосуда на верхней губе. Устранить его оказалось очень легко, и Фрейд, который, как правило, не был склонен проявлять свои чувства, на этот раз не мог сдержать бурной благодарности. Возможно, его беспокойство по поводу повторяющихся кровотечений усиливалось воспоминаниями о событиях 1923 г.

Эту замечательную книгу Рахиль Бирдаш я смог прочитать только в 1964 г., после того как закончил первый набросок этой биографии. Тогда я смог понять, что эта книга должна была значить для Фрейда в ту пору его жизни.
Влияние, которое на нас оказывает какой-либо внешний стимул, во многом зависит от сочетания важнейших факторов нашей внутренней жизни. Такое влияние усиливается, если природа такого внешнего стимула начинает соответствовать нашему внутреннему конфликту. В последние дни 1938 г. равновесие между стремлением Фрейда продолжать свою борьбу и желанием достичь, наконец, покоя было очень неустойчивым. Едва ли тогда он мог надеяться прожить хоть какой-то период, не ожидая новых атак своей болезни, на продолжение полноценной жизни, а не просто на отсрочку прихода смерти. Приближался новый год, который, как Фрейд понимал, мог оказаться для пего последним.
Именно в такое время Фрейд прочел книгу Рахиль Бирдаш, произведшую на него столь сильное впечатление. Когда я взял ее в руки в первый раз, то объяснил ее воздействие на меня глубоким влиянием Фрейда, его психологического состояния, в котором он читал эту книгу. Однако с тех пор я перечитывал ее уже не раз, но всякий раз оказывался глубоко взволнован и восхищен ею.
Эта книга переносит нас к событиям XIII в., времени последних Крестовых походов, когда особенно усилились противоречия между папским престолом и германскими императорами. Главных персонажей этого произведения двое: император Священной Римской империи Фридрих II и раввин Якоб Шариф Бен-Арон. Хотя Фридрих II скончался еще до наступления эпохи Возрождения, во многих чертах его вполне можно назвать человеком этой эпохи. В нем сочетались политическая проницательность и сила духа с культурой и жаждой познания. Он не только строил дворцы и соборы, но и стремился к основанию нового центра развития наук и искусств. Он собирал древности, книги на всех языках, особенно на арабском, еврейском, греческом и т. д. Он скликал к себе «мудрецов», принадлежавших различным культурам — арабской, еврейской, греческой, — чтобы они могли вместе изучать науки и обмениваться мнениями по самым разным вопросам бытия. Сам Фридрих проводил много времени в их обществе, не боясь устраивать теологические диспуты между этими «еретиками» и иерархами католической церкви.
Особую роль в этой книге играет раввин Бен-Арон. Его смерть приковывает к себе всеобщее внимание. Ее тайна и вызванный ею страх становятся предметом размышлений «мудрецов» — верующих, сомневающихся, еретиков, молодых и старых, что помогает явиться на свет множеству прекрасных притч, аллегорий и повествований о человеческих страданиях, слабости и величии, дополняющих разговоры в стенах императорского дворца.
Некоторые наиболее впечатляющие места из этой книги возвращают нас к проблеме, затронутой Фрейдом в «Мыслях о времени войны и смерти» — проблеме влияния факта смерти на человека.
Католический епископ спорит с арабским лекарем о воскрешении Лазаря. Он объясняет, почему ему, как целителю, не мила эта легенда. Ведь вернувшийся к жизни Лазарь во второй раз должен был предстать перед ужасающим ликом смерти. Мы можем лишь догадываться, какие чувства испытывал Лазарь, но он был обречен жить с ними1.
Когда Фридрих был отлучен от церкви за перемирие, заключенное с хмусульмаиами после очередного Крестового похода, и оказался вне церковных таинств, он спросил друга своего отца, искрение верующего архиепископа, сможет ли он рассчитывать на христианское погребение, если анафема не будет с него снята. Священник убедил его, что, когда придет его черед, его тело будет предано земле со всеми необходимыми обрядами. Это обещание исполнилось.
Воспринимал ли Фрейд эту просьбу Фридриха как близкую собственной просьбе, с которой он обратился ко мне, в надежде на мою помощь, когда придет и его черед?
Книга оканчивается описанием смерти Беи-Арона. Однажды ночью он проснулся от зловещей тишины вокруг. Обойдя город и всю округу, он не нашел пи единой живой души. Лишь его одного позабыл ангел смерти. Он умер, не сумев вознести последнюю отчаянную мольбу, чтобы ангел забрал его с собой к остальным.

В первую неделю декабря в отмирающей части кости я заметил явную и очень болезненную опухоль, которая была, судя по всему, вызвана воспалительным процессом. Выделения стали гнойными, Фрейд испытывал сильные боли. Все это происходило за несколько лет до открытия антибиотиков. Очень мучительно сознавать, скольких тяжких страданий можно было бы избежать, если бы это открытие случилось чуть раньше. Мы надеялись, что отмерший участок кости должен отделиться, и ждали этого с нетерпением.
13 декабря 1938 г. Фрейд написал Арнольду Цвейгу, который к тому времени уже более-менее выздоровел после пережитой аварии:
«Дорогой господин Арнольд.
Эйтингтон, конечно, сообщил мне о Вашем состоянии. Однако совсем другое дело — вновь видеть Ваш почерк... Произошедшее лишний раз напомнило нам о непредсказуемости жизни, на которую мы и без того в любом случае не можем закрывать глаза. Я очень волнуюсь за Вашего сына, который вел машину... С радостью узнал, что он не несет никакой ответственности [за произошедшее]. Чертям бы следовало не забыть прихватить с собой того пьянчугу-водителя.
У нас не слишком много новостей. Было бы вполне приятно, если бы не то, да не это и не много чего еще... [это многоточие присутствует в авторском варианте письма].
Я все еще дожидаюсь выхода куста второй кости» [маленький осколок отделился несколькими педелями ранее].
19 декабря Фрейд написал письмо к Эйтингтоиу. Его тяжело читать даже спустя двадцать пять лет:
«Я еще не поблагодарил Вас за исчерпывающий отчет о нашем Арнольде Цвейге. Тем временем я получил и первое письмо от него, довольно неразборчивое, но все равно приятное. По крайней мере, хоть одна хорошая весть... Словно голодный пес кости, я ожидаю обещанного мне, с той лишь разницей, что жду своей собственной кости. Сейчас я работаю по четыре часа в день».
Даже при таких обстоятельствах Фрейд не начинал письма с рассказа о своих хворях. Когда же он все-таки упомянул о них, то и в столь тяжкой, возможно, даже трагической для себя ситуации все равно сумел пошутить.
К Рождеству боли стали локализованными, и я смог теперь ясно увидеть и прощупать осколок кости, готовый выйти на поверхность. 28 декабря мне удалось изъять приличный кусок отмершей кости. Фрейд сразу почувствовал заметное облегчение, появилась какая-то новая надежда. Не могу забыть чувство благодарности Фрейда, не нуждавшееся в словах, но безошибочно читавшееся по выражению его лица и особенно теплому рукопожатию. Я немедленно известил об этом Пихлера. Таким образом, 1938 г. кончился на обнадеживающей ноте.
За день до этого, 27 декабря, Фрейд, должно быть, чувствовал себя немного получше и написал два интересных письма. Первое адресовалось Мари Бонапарт, отправившейся тогда в Египет:
«Моя дорогая Мари.
Ваше письмо с прекрасными фотографиями из музея прибыло в тот момент, когда мы еще размышляли о том, следует ли послать ответ на Ваше милое рождественское письмо в Афины или же в Египет. В сопровождении новогодних пожеланий он будет отправлен по последнему адресу.
У нас здесь и впрямь холодно; вечнозеленый английский газон покрылся толстым слоем снега — прекрасное зимнее зрелище, которым я могу любоваться из моего окна, выходящего в сад. Мы не решаемся и представить, каким будет Лондон, если весь этот снег растает!
Рождество у нас тихое и мирное, конечно, если не брать в расчет привычные вести о смерти и насилии из Вены. Моя кость все еще со мной, но я уже не с ней. Шур очень заботлив, но помочь ничем не может.
Вчера закончил чтение первых гранок немецкого «Моисея». Мои переводчики на английский [Джонсы] сейчас в Мюррене [Швейцария].
Синай не заслуживает Вашего внимания. Вы знаете, что гора Яхве находится пе на полуострове, а в Западной Аравии; заповеди попросту никогда не были ниспосланы с Синая. Посмотрите моего «Моисея», который то впечатляет, то сильно разочаровывает меня.
Не побывать в Иерусалиме было бы обидно. Для Вас не секрет, как бы мне, даже «парализованному для путешествий» [очередное нестандартное словосочетание], хотелось его повидать».
В тот же день он написал и еще одно очень трогательное письмо, на этот раз Рахиль Бирдаш (Барди):
«Дорогая мадам (или мисс?), Ваша таинственная и прекрасная книга [«Император, мудрецы и смерть»] доставила мне такое удовольствие, что я не могу и оценить его. Хотел бы я знать, что именно заставляет меня утверждать, что я давно не читал ничего столь же основательного и поэтически совершенного: изложение ли еврейских страданий или удивление от того, сколь глубоким было психоаналитическое проникновение в суть вещей уже при дворе блестящего и деспотичного Штауфера [Фридрих II фон Гогенштауфен].
И после этого такое скромное письмо! Кто Вы? Откуда у Вас эти познания, которые Вы выразили в своей книге? Судя по Вашему особому вниманию к проблеме смерти, можно заключить, что Вы еще очень молоды1.
Не доставите ли Вы мне удовольствия своим визитом? Я свободен в утренние часы.
Искреннейше Ваш,
Фрейд».

Возвратившись домой, Фрейд пошел па поправку, но очень медленно. Тот участок, где кость подверглась коагуляции, частично отмер, заживал медленно и очень болел.
27 сентября 1938 г. Фрейд переехал в свой новый дом по адресу Мэрсфплд-Гардеи, 20. Тем временем из Вены прибыла его мебель и коллекция. Анна и Паула Фихтль расставили вещи в новой комнате таким образом, чтобы все точно повторяло обстановку в венской квартире Фрейда. Только сама комната была больше и светлее, а ее окно выходило в сад. Именно в этой комнате Фрейд и умер. С тех пор в ней практически ничего не изменилось, чтобы любой посетитель мог хотя бы на мгновение почувствовать себя современником ее великого обитателя.
Восстановление сил Фрейда продолжалось, но он чувствовал себя крайне утомленным. Лучше всего его тогдашнее состояние передает настроение его же письма 13-летней давности, написанного Лу Андреас-Саломе весной 1925 г. (глава 15).
Это состояние было недолгим и затронуло в основном его отношение к внешним событиям тех недель, но не его личные связи. Его письма по-прежиему отражали весь спектр чувств.
То была пора мюнхенского кризиса, когда каждый человек в Лондоне (может быть, исключая Чемберлена и его советников) чувствовал, что война может разразиться в любой момент. Появившийся затем пакт вызвал чувство облегчения, смешанное с жесточайшим разочарованием у тех, кто понимал его истинное значение.
Фрейд регулярно читал газеты. Его замечания были мудрыми и меткими, но «резонанс отсутствовал». Столь тонкие перемены, разумеется, не могли быть замечены людьми, знавшими его недостаточно близко.
Первое письмо с Мэрсфилд-Гарден Фрейд отослал Мари Бонапарт 4 октября 1938 г. В нем встретилось несколько ошибок. Это подчеркивало владевшую им усталость:
«Это не может продолжаться долго. Я едва могу писать, что мне не намного легче делать, чем разговаривать или курить. Последняя операция оказалась самой тяжелой с 1923 г... Я совершенно изнурен и очень слаб. Хотя вчера я начал работать с тремя пациентами, дела идут неважно».
Арнольд Цвейг приехал навестить Фрейда и задержался па несколько недель1. Фрейд был очень рад его видеть. Но у Цвейга накопилось так много новостей о своей жизни и работе, которыми он хотел поделиться, что порой Фрейд оказывался совершенно измотанным, хотя ни разу не пожаловался. Оба понимали, что, скорее всего, видят друг друга в последний раз.
Октябрь и ноябрь прошли довольно спокойно. Фрейд даже обошелся без своей обычной ноябрьской простуды. Сильно болел лишь участок кости, начавший отмирать после проведенной операции. В остальном ее поверхность была гладкой, корка практически отсутствовала.
Немецкая версия «Моисея и монотеизма» была опубликована в Голландии в августе 1938 г. С этого момента Фрейд с огромным нетерпением ожидал появления английской. Над ее переводом при поддержке своего мужа работала миссис Джонс. Следующее письмо к Джонсу, написанное 1 ноября этого года, заслуживает особого упоминания:
«Дорогой Джонс.
Мне очень жаль, что Ваша простуда вынудила Вас покинуть меня вчера. Я был совершенно потрясен, когда узнал, что Вы не сможете окончить перевод моего «Моисея» раньше февраля или марта [1939 г.]. Я знаю, что Ваше время очень дорого, Ваша добросовестность крайне велика и у Вас есть много важных дел. Смею, однако, напомнить, что эту новую ношу Вы возложили на свои плечи добровольно, без моего непосредственного участия. Разумеется, я понимаю, что то был жест доброжелательного ко мне отношения и знак уважения к моей книге.
Возможность задержки огорчает меня по многим причинам. Во-первых, несколько лишних месяцев для меня значат больше, чем для кого-либо другого, раз я придерживаюсь понятного желания увидеть оконченную [то есть опубликованную] книгу своими собственными глазами».
Строки этого письма выдают чувство недовольства, испытанное Фрейдом, и даже его обиду на Джойса. Но из них же можно понять, как сильно было его желание дожить до издания английской версии своей книги. Теперь такого рода высказывания уже не объяснялись застарелым предрассудком, а лишь подчеркивали реалистичность оценки Фрейдом перспектив своего ближайшего будущего.
В ноябре Арнольд Цвейг, вскоре после своего возвращения в Палестину, сильно пострадал в серьезной автомобильной катастрофе. Он был без сознания несколько дней. Фрейд испытал большое облегчение, когда Эйтингтон прислал ему телеграмму, в которой говорилось, что жизнь Цвейга уже вне опасности.
В том году осень в Лондоне выдалась необыкновенно хорошей и мягкой. Фрейд наслаждался чудесным садом, куда он мог выходить прямо из своего кабинета. Теперь он ежедневно работал с четырьмя пациентами и принимал посетителей.