Жизнь Зигмунда Фрейда

Как уже упоминалось, с началом 1924 г. Фрейд вновь стал принимать по шесть пациентов в день. Он продолжал и писать. В том же году он был также вынужден отдать много времени и сил организационным вопросам. Некоторые из них, например отступничество Отто Ранка, долгие годы являвшегося одним из ближайших сподвижников Фрейда, оказались весьма неприятными. (Этот эпизод подробно обсуждался Джонсом на страницах третьего тома его биографии.) В ту пору Фрейд покорно терпел постоянные попытки изменить и улучшить свой протез. В повседневной жизни он не только не утратил самоконтроль и чувство собственного достоинства, но и обрел безмятежность, которая оказывала влияние на окружающих.
Во многом Фрейд, конечно, был вынужден изменить свой стиль жизни. Он больше не мог посещать собрания Венского психоаналитического общества, хотя позже ежемесячно собирал его членов у себя дома. Он пытался максимально ограничить круг своего общения, поскольку устная речь давалась ему с трудом. Несколько лет он не путешествовал.
Я процитирую лишь несколько примеров, очень характерных для этих лет «приспособления», то есть 1924 — 1925 гг. 22 марта 1924 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Я не могу предвкушать Ваш визит с тем же удовольствием, что и раньше, поскольку предвижу, что наша встреча принесет Вам разочарование. Вы относитесь к тем людям, которые отказываются признавать, что я уже не таков, каким был прежде. Я быстро утомляюсь, часто нуждаюсь в отдыхе, с трудом выдерживаю шесть часов аналитической работы в сутки и даже не могу помышлять о том, чтобы делать что-либо еще. Правильней было бы бросить всю работу и прочие обязанности и где-нибудь в тихом углу дожидаться естественного конца. <...> Также меня постоянно что-нибудь беспокоит... Кажется, что все очень просто и стоит лишь заменить часть челюсти протезом, как все встанет на свои места. Однако протез не может быть пригнан достаточно точно. Попытки его улучшить еще не завершились. Нижняя правая часть моего лица (особенно нос и ухо) выглядит весьма неэстетичпо, правое ухо почти оглохло из-за деформации и закупорки [евстахиевой] трубы. С этой стороны я не слышу ничего, кроме постоянного невнятного шума, и чувствую себя крайне смущенно, когда вынужден слушать нескольких людей, собравшихся в тесном кругу. Моя речь, правда, стала понятней и, возможно, будет улучшаться и далее. Разумеется, я могу жевать и глотать, однако [особенности] того, как я принимаю пищу, делают это зрелище неприятным для других людей. Я написал Вам обо всем этом, во-первых, для того, чтобы Вы не оставались в неведении, и, во-вторых, чтобы Вам не обязательно было спрашивать о моем состоянии, когда Вы здесь окажетесь».
Последнее предложение особенно примечательно. Фрейд не только оберегал других людей от необходимости узнавать о состоянии его здоровья, но и не хотел, чтобы его об этом спрашивали. Соответственно он очень высоко ценил деликатность тех друзей, которые в своих письмах избегали обсуждений его здоровья. Одним из таких друзей был Пфистер. 4 января 1924 г. Фрейд писал ему:
«Ваше милое новогоднее письмо, связанное с пятнадцатой годовщиной начала нашей дружбы, доставило мне огромное удовольствие. Вы обладаете даром делать повседневную жизнь теплее, что не может не быть оценено человеком, обреченным на столь безрадостное существование, как я. Также я благодарен и за то, что Вы так мало говорите о моей болезни, которая в последние несколько месяцев занимает слишком заметное место в моей жизни».
И вновь письмо от 26 февраля 1924 г.:
«Вы единственный из моих друзей, никогда не упоминающий в письмах о моей болезни. Однако я думаю, что Вам радостно будет услышать, что я преуспел в своей работе и ожидаю дальнейших положительных сдвигов в моем лечении, которое еще не закопчено».
Красноречив и следующий отрывок из письма к Абрахаму, написанного 31 марта 1924 г.:
«Возможно, из-за гриппозного насморка, одолевшего меня в начале этого месяца1, состояние моего здоровья резко ухудшилось. Так что последнюю субботу и воскресенье я впервые за всю мою карьеру врача вынужден был прекратить в выходные прием посетителей» [курсив добавлен. — М. Ш.].

Основное отличие — можно даже сказать преимущество — этой формулировки от других, представленных в «Я и Оно» и «Экономической проблеме мазохизма», в том, что ощущение нелюбви, покинутости не уравнивается со страхом смерти. Смерть представлена как одна из многих опасных ситуаций, с которыми мы постоянно встречаемся в нашей жизни.
Между тем Фрейд здесь вернулся к своему раннему утверждению о том, что бессознательное не содержит ничего общего с идеей уничтожения жизни.
Суть данной формулировки видится в том, что все эти мета-психологические объяснения могут быть отнесены только к невротической тревоге, означающей не болезненное усиление у невротиков реалистичной тревоги, а тревожность, базирующуюся на бессознательных конфликтах раннего детства.
Однако, если даже верно утверждение, что «смерть есть абстрактное понятие отрицательного содержания, не имеющее никаких связей со сферой бессознательного», разве нельзя сказать, что и нечто, не имеющее подобных связей, может стать предметом опасности, который вызовет у «Я» тревогу? Должно ли метапсихологическое объяснение Фрейда ограничиваться лишь невротической тревогой? Иерархическое развитие концепции опасности зависит не только от развития инстинктов, но и от развития самого «Я». Фрейд подразумевал, что каждому типу тревоги должны соответствовать определенные прототипы. Вдобавок может измениться само существо опасности, вызывающее у «Я» тревогу. Представляемый образ смерти, несомненно, лучше всего приспособлен к тому, чтобы быть связанным со всеми предшествовавшими травмирующими ситуациями. Присущее всем людям постоянное отталкивание от смерти, похоже, говорит в пользу этого предположения. После смерти любимых нами людей, особенно наших ровесников, смерть становится ближе к нам и чувство отторжения ее усиливается. Сверх того, всякий раз, когда мы действительно видим гибель человека и наблюдаем страшный переход существа от жизни к смерти или даже когда присутствуем на похоронах, смерть становится для нас еще реальнее. Как Фрейд высказался в «Мыслях о времени войны и смерти», «все люди действительно умирают, каждый в свой черед».
То, что Фрейд назвал ядром ситуации опасности, есть ощущение беспомощности. Это несомненно относится и к нашему воззрению на смерть. Само непонимание какого-либо факта усили-вет наше чувство беззащитности до крайних пределов.
Лишь в последнем предложении процитированного выше отрывка из «Торможения, симптомов и тревоги» Фрейд представил более простое объяснение страха смерти как реакции на ситуацию опасности, в которой нельзя спастись от воздействия силы судьбы. Эти силы у Фрейда обычно носили имя Ананке. Здесь же этим термином обозначалось «защищающее «Сверх-Я». Фрейд, должно быть, подразумевал, что одна часть «Сверх-Я» — преемница родителя-защитника — гарантирует «Я» возможность бессмертия, иллюзию, за разрушение которой он стал ратовать в самое ближайшее время.

Отделенная от теории влечения к смерти, концепция инстинкта разрушения, или, как его чаще называют, инстинкта агрессии, — неотъемлемая часть психоанализа, психологии человека и животных, социологии, криминологии и многих других научных сфер. В равной мере существенны понятия «агрессии, направленной вовне», и агрессии, направленной на себя». При изучении преступлений, самоубийств или психосоматических расстройств обойтись без них порой невозможно. Столь же плодотворным оказалось обсуждение Фрейдом «морального мазохизма», способствовавшее пониманию нами многих нерешенных вопросов человеческого поведения.
Следующая работа этого периода, в которой Фрейд подробно обсуждал страх смерти, — «Торможения, симптомы и тревога». Среди множества важных аспектов этой статьи можно отметить разграничение аффективной реакции тревоги в ее различных проявлениях и способствующей ей причины — ситуации опасности. Далее Фрейд сформулировал иерархию опасных ситуаций, следующих направлениям человеческого развития. В «Торможениях, симптомах и тревоге» теория влечения к смерти фигурировала в основном в терминах агрессивного влечения. Страх же смерти в основном рассматривался в терминах концепции опасности и с позиций происхождения неврозов.
«Если тревога является реакцией «Я» на опасность, то может появиться соблазн рассматривать травматические неврозы, которые так часто возникают у человека, пережившего смертельную опасность как прямое следствие страха смерти (или страха за жизнь), не принимая во внимание проблему кастрации и зависимость «Я» от других психических инстанций. Многие из тех, кто изучал травматические неврозы последней войны, склонны придерживаться именно этой точки зрения. Они торжественно заявили о том, что появилось, наконец, доказательство тому, будто угроза инстинкту самосохранения сама по себе способна спровоцировать невроз, и при этом можно не принимать в расчет ни сложные гипотезы психоанализа, ни роль сексуальных факторов... Учитывая все то, что нам известно о структуре относительно простых неврозов, возникающих в повседневной жизни, кажется маловероятным, что невроз может возникнуть лишь при наличии объективной опасности, без какого бы то ни было участия глубинных слоев психического аппарата. Но в бессознательном, похоже, отсутствует что-либо, что могло бы дать опору нашим представлениям об уничтожении жизни. Кастрация может быть условно представлена с опорой на обычный опыт отделения испражнений от тела или отлучения от груди кормящей матери. Но ничего, напоминающего смерть, в повседневном опыте никогда не происходит; после обмороков никаких заметных следов в памяти не сохраняется. Я поэтому склонен придерживаться мнения, что страх смерти должен рассматриваться как нечто аналогичное страху кастрации и что ситуация, на которую «Я» соответствующим образом реагирует, заключается в том, что «Я» чувствует себя покинутым своим защитником — «Сверх-Я», то есть силами судьбы, — и с этим наступает конец уверенности в собственной безопасности».

Я мог бы добавить, что у всякого человека, страдавшего столь же сильно, как Фрейд в то время, как он писал статью о мазохизме, желание умереть и тем самым окончить свои мучения могло существовать наряду с желанием жить и продолжать борьбу. Общеизвестно, что сила желания жить очень важна для исхода любой тяжелой болезни. Имеется, однако, огромное различие между концепцией сознательного или бессознательного желания жить или умереть и концепцией влечения, стремящегося к возврату в неживое состояние.
Обсуждая в своей книге концепцию влечения к смерти, я имел основания предположить, что Фрейд пришел к ней не только по причине своей стойкой приверженности к дуалистическим построениям, а прежде всего поскольку она помогала ему бороться с собственным страхом умереть.
Те части статьи о мазохизме, которые опираются прежде всего на концепцию влечения к смерти, очень расплывчаты. Однако в той же статье и даже в том же абзаце мы находим формулировки, которые отнюдь не ограничиваются только рамками психоанализа. Например, Фрейд утверждал, что:
«Либидо встречает в (многоклеточном) живом организме влечение к смерти или разрушению, которое хотело бы разложить это существо и перевести в состояние неживой материи каждый элементарный организм [являющийся составной частью целого] в отдельности. Задача либидо — обезвредить это разрушительное влечение, и оно выполняет ее, начиная отводить это влечение с помощью специализированной системы организма, мускулатуры, вовне, направляя его против объектов внешнего мира. Тогда это влечение уже именуется влечением к разрушению или волей к власти. Часть этого влечения непосредственно ставится на службу сексуальной функции, где играет очень важную роль. В этом заключаются истоки садизма».

В «Экономической проблеме мазохизма» Фрейд лишь вкратце упоминает о страхе смерти.
«К образам родителей примыкают также влияния учителей, авторитетных лиц и общественно признанных героев, избранных самим человеком образцами для подражания. Последняя фигура этого ряда — темная сила Судьбы, которую лишь очень немногие из людей способны постичь как безличную. Когда у голландского поэта Мультатули1 мойры греков заменяет священная чета [Разум-Необходимость], против этого мало что можно возразить; но все, кто передает управление миром Провидению, Богу или Природе, вызывают подозрение в том, что они все еще мифологически воспринимают эти безличные силы как родителей и полагают себя связанными с ними либидинозными узами. В «Я и Оно»... я сделал попытку вывести из подобного постижения судьбы также и испытываемый людьми страх перед смертью. Освободиться от него — задача весьма нелегкая».
Страх смерти, таким образом, оказывается тесно связан с теми трудностями, которые сопутствуют замене человеком персонифицированной Судьбы безличными Разумом и Необходимостью. Фрейд уже утверждал в 1922 г., в письме к Пфистеру, что лишь в преклонном возрасте человек обращается к этой «неумолимой паре».
Формулировки Фрейда, касающиеся страха смерти в «Я и Оно» и «Экономической проблеме мазохизма», содержат много неясностей. Особенно это касается тех фрагментов, где Фрейд больше, чем это обычно было ему свойственно, пользовался антропоморфными метафорами. Использовав в качестве примера меланхолию, Фрейд утверждал, что страх смерти возникает, если «Я» «отказывается от себя» и «позволяет себе умереть», когда оно ощущает нелюбовь или даже ненависть со стороны «Сверх-Я» и чувство беззащитности перед лицом внешних и внутренних опасностей. Отчасти эти мысли напоминают рассуждения Фрейда в «Печали и меланхолии». Но такое состояние «Я» может служить объяснением недостаточной воли к жизни, фатализма и даже суицида в случаях тяжелой депрессии. Оно не объясняет страха смерти, кроме как в терминах дуалистической теории влечений, утверждающей, что «Я», когда либидо ослабевает, «чувствует» себя беззащитным против влечения к смерти.
Этот пример показывает большую важность концепции иерархии опасностей, представленной в «Торможениях, симптомах и тревоге», для нашего понимания всех ситуаций, в которых возникает тревога1 (страх смерти является лишь одним примером). Другая формулировка, которая также делает ненужным введение концепции влечения к смерти: «Я» испытывает чувство опасности, когда оказывается перед лицом непомерных внешних угроз и становится мишенью «ненависти», «нелюбви», «пренебрежения» объектов своей любви или их «внутренних представителей» в «Сверх-Я». Также воспринимается опасной реакция «разрешения себе умереть», которое на деле может вызвать желание умереть. Желание смерти станет тогда одним из источников страха смерти.

«Сверх-Я» воспринималось как преемник родителей, Провидения и Судьбы. В условиях большой реальной (внешней) опасности (которые позже, в «Торможениях, симптомах и тревоге» были охарактеризованы словосочетанием «травмирующая ситуация») «Я» вновь «видит себя покинутым и позволяет себе умереть». Далее Фрейд ввел иерархию опасных ситуаций, предвосхитившую более основательные его рассуждения в статье «Торможения, симптомы и тревога» (написанной в 1925 г. и опубликованной в 1926 г.): разлука с матерью-защитницей; страх кастрации; страх мук совести; и, наконец, страх смерти.
Последний абзац процитированного ранее отрывка из «Я и Оно» может пояснить некоторые трудности, с которыми Фрейд встретился, разрабатывая эту тему. За всеми этими формулировками просматривается концепция влечения к смерти. Как сказалась потребность Фрейда в использовании этой концепции на обычной четкости его изложения, можно видеть из двух абзацев, которые я здесь приведу:
«Я» не беспристрастно в отношении двух видов стремлений. Своей работой идентификации и сублимации оно помогает влечению к смерти поставить либидо под контроль, но при этом само подвергается опасности целиком подчиниться влечению к смерти и погибнуть. «Я», таким образом, само должно наполниться либидо, становясь представителем Эроса и исполняясь желанием жить и быть любимым.
Но так как работа сублимации «Я» имеет следствием освобождение агрессивных влечений в «Сверх-Я», то своей борьбой против либидо «Я» подвергает себя опасности стать жертвой смерти. Судьба «Я», страдающего или даже погибающего от агрессии «Сверх-Я», подобна судьбе одноклеточных, погибающих от продуктов разложения, которые они сами произвели. Действующая в «Сверх-Я» мораль в экономическом смысле кажется нам таким продуктом».
В «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд представил концепцию влечения к смерти как дерзкую гипотезу. Приведенные отрывки из «Я и Оно» показывают, что тремя годами позже Фрейд уже рассматривал концепцию влечения к смерти в качестве составной части своей теории инстинктивных влечений. Процитированная ранее формулировка: «Глухие, но могучие инстинкты смерти, которые стремятся... заставить замолчать Эрос, этого нарушителя спокойствия; но мы, возможно, недооцениваем роль Эроса» доказывает, что Фрейд использовал дуалистическую теорию влечений, в которой Эрос рассматривался как хранитель жизни, защитник от стремления к возврату в состояние неживой материи.
В статье «Экономическая проблема мазохизма» Фрейд конкретизировал свою теорию влечений и развил собственные формулировки регуляторных принципов функционирования психики, которые были им представлены в «По ту сторону принципа удовольствия». Он принял термин «принцип нирваны», предложенный английским аналитиком Барбарой Лоу, для обозначения тенденции психики к сокращению «до нуля или, по крайней мере, к удержанию на наименьшем возможном уровне суммы возбуждений».
Затем Фрейд попытался согласовать свои ранние построения о принципах удовольствия-неудовольствия с теорией влечения к смерти и своей новой формулировкой теории влечений. При этом он рассуждал следующим образом:
«[Он утверждал:] ...мы без колебаний отождествили принцип удовольствия-неудовольствия с принципом нирваны. Всякое неудовольствие должно, таким образом, совпадать с неким повышением, а всякое удовольствие — с неким снижением присутствующего в психике раздражающего напряжения. Тогда принцип нирваны (а также, возможно, тождественный ему принцип удовольствия) всецело служил влечению к смерти, целью которого является превращение переменчивой жизни в неподвижное, всегда одинаковое небытие, и предупреждал бы притязания влечений жизни, которые всячески препятствуют осуществлению влечений к смерти».
Теперь Фрейд признал, что высказанные им биологические гипотезы противоречат некоторым фактам. Например, рост напряженности в состоянии сексуального возбуждения воспринимается как удовольствие. Соответственно Фрейд пришел к пониманию необходимости отличать то, что он считал регуляторными принципами функционирования психики (принцип удовольствия-неудовольствия или же принцип нирваны) и аффекты удовольствия и неудовольствия.
«[Соответственно Фрейд пришел к выводу, что] мы должны понять, что принадлежащий к влечениям смерти принцип нирваны в живом существе превратился в принцип удовольствия, и отныне мы не будем принимать эти два принципа за один. Нетрудно догадаться... какая сила приводит к такому превращению. Это может быть лишь влечение к жизни, либидо, которое добивается, таким образом, своего участия в регулировании жизненных процессов. Так мы получаем интересный ряд соотношений: принцип нирваны выражает тенденцию влечения к смерти, принцип удовольствия представляет притязания либидо...
Нам очень не хватает понимания физиологии того, какими путями и средствами либидо может обуздать влечение к смерти. Оставаясь в кругу психоаналитических идей, мы можем лишь предполагать, что здесь происходит смешение в разных пропорциях двух видов влечений. Так что мы всегда имеем дело не с чистыми влечениями к смерти и жизни, но лишь с их смесями. Смешение этих влечений при некоторых условиях может сопровождаться их расхождением».

После того как Фрейд в январе 1924 г. возобновил свою работу, он закончил статью, получившую название «Экономическая проблема мазохизма». Работать над ней он начал после второй радикальной операции. Она в какой-то степени могла считаться продолжением «По ту сторону принципа удовольствия» и «Я и Оно». Последняя из них была опубликована непосредственно перед операцией. В ней Фрейд попытался представить страх смерти в метапсихологиче-ских терминах.
В «Я и Оно» Фрейд писал:
«Красивая фраза, что «каждый страх в конечном счете оказывается страхом смерти»1, едва ли имеет какой-либо смысл и уж во всяком случае не может считаться оправданной. Мне, наоборот, кажется совершенно справедливым отделять страх смерти от испуга перед определенным объектом (реалистичная тревога) и от невротической тревожности. Для психоанализа это очень трудная проблема, так как смерть есть абстрактное понятие отрицательного содержания, не имеющее никаких связей со сферой бессознательного. Механизм страха смерти может состоять только в том, что «Я» в значительной мере освобождается от своей нарцис-сической фиксации, то есть отказывается от самого себя точно так же, как обычно отказывается от некоторого внешнего объекта, когда он начинает порождать у «Я» чувство тревоги. Я полагаю, что страх смерти есть нечто такое, что развертывается между «Я» и «Сверх-Я».
Нам известно, что страх смерти появляется в двух случаях (совершенно аналогичных тем условиям, при которых обнаруживаются все прочие виды тревоги): как реакция на внешнюю опасность и как внутренний процесс (например, при меланхолии). Невротический случай снова поможет нам понять случай нормальный.
Страх смерти при меланхолии допускает лишь одно объяснение: «Я» отказывается от самого себя, так как чувствует, что «Сверх-Я» его ненавидит и преследует вместо того, чтобы любить. Следовательно, для «Я» жить означает быть любимым, «Сверх-Я» здесь вновь проявляет себя как представитель «Оно». «Сверх-Я» выполняет ту же функцию защиты, которая некогда возлагалась на отца, а позднее — на Провидение или Судьбу. Но тот же вывод должно сделать и «Я», когда обнаруживает огромную реальную опасность для себя, преодолеть которую собственными силами считает невозможным. «Я» видит, что оно покинуто всеми охраняющими силами, и позволяет себе умереть. Это, впрочем, та же ситуация, что становится основой первого страха рождения и детской тоски-страха перед разлукой с матерью»2.
На основе всего изложенного страх смерти, как и страх угрызений совести, может быть истолкован как развитие страха кастрации. Принимая во внимание большое значение чувства вины для развития неврозов, нельзя также отрицать, что обычный невротический страх в тяжелых случаях усиливается развитием страхов (страха кастрации, страха совести, страха смерти).
«Оно», к которому мы в заключение возвращаемся, не обладает возможностями доказать «Я» свою любовь или ненависть. «Оно» не может выразить, чего хочет. В нем борются Эрос и инстинкт смерти; мы видели, какими средствами одни первичные позывы обороняются против других. Мы могли бы изобразить это таким образом, будто «Я» находится под властью глухих, но могучих инстинктов смерти, которые стремятся к покою и (по настоянию принципа наслаждения) хотят заставить замолчать нарушителя этого спокойствия — Эрос; но мы, возможно, недооцениваем роль Эроса».
Приведенные здесь формулировки весьма емки, однако мы можем представить их более дифференцированно.
Фрейд повторил мысль, которую впервые представил в «Толковании сновидений»: смерть фактически есть нечто «неизвестное бессознательному» (в «Я и Оно» он охарактеризовал ее как «абстрактное понятие отрицательного содержания»). Соответственно, он признавал, что смерть представляет для психоанализа трудную проблему, поскольку сложна для понимания в психологических терминах.
Далее Фрейд обособил страх смерти как от реалистичной тревоги (связанной с некоторым внешним объектом), так и от «невротической тревожности» (которая, с его точки зрения, имела своей основой сексуальную фрустрацию). Таким образом, он подошел к проблеме смерти с помощью теоретических концепций, разработанных за предшествующее десятилетие. Здесь мы можем видеть, как метапсихологические взгляды оказались связаны с идеями нарциссизма и конфликта между Танатосом и Эросом — влечением к смерти и либидо.
Далее следует нечто похожее на пробную формулировку: страх смерти возникает, когда «Я» «освобождается» от своей нарцисси-ческой фиксации и таким образом «отказывается от себя». Страх смерти — нечто «развертывающееся между «Я» и «Сверх-Я». Это объяснение оказалось, пожалуй, слишком общим, и Фрейд вынужден был прибегнуть к материалам собственных наблюдений, которые так часто ему помогали. Он сопоставил нормальные механизмы с невротическими, учитывая, что страх смерти может возникать как реакция на внешнюю опасность или как внутренний процесс, как при меланхолии. В последнем случае Фрейд связывал появление страха смерти с тем, что «Я» ощущает себя «презираемым и преследуемым» «Сверх-Я».

Физическое состояние Фрейда, колебавшееся в пределах от обычного недомогания до сильнейших мучений, на протяжении шестнадцати последующих лет практически не менялось. Страдания были, разумеется, особенно сильными в первый год после радикальной операции. Они сохранялись до тех пор, пока операционная рана, наконец, благодаря вновь сформировавшейся слизистой оболочке и рубцовой ткани не затянулась, а протез постепенно не «притерся», да и сам Фрейд к нему кое-как приспособился. Особенно много времени у него ушло на то, чтобы научиться вынимать и вставлять обратно этот протез. Я прекрасно помню, с какими трудностями была связана эта малоприятная процедура.
К тому же Фрейду приходилось заново учиться есть, курить и говорить. Протез следовало помещать как можно плотнее, чтобы исключить носовую полость из процесса звукообразования при речи, а также чтобы дать Фрейду возможность затягиваться при курении. Однако чем плотнее прилегал протез, тем больше он давил на живые ткани и тем сильнее были боли.
Вторая радикальная операция состоялась 12 ноября 1923 г. В дневнике Пихлера за последние месяцы 1923 г. было сделано 16 отдельных записей, а за 1924-й — 74! При этом каждое посещение врача, подгонка протеза и т. и. требовали очень много времени.
Из-за затруднений с речью в первые месяцы после операции Фрейд избегал принимать посетителей. Поначалу он надиктовал Анне несколько коротких записок, но вскоре начал писать их сам. После первой радикальной операции он не забывал писать и своей матери, которой тогда было уже 88 лет.
2 января 1924 г. Фрейд возобновил практику, ежедневно принимая по шесть пациентов. Позже, после большинства хирургических процедур, за исключением самых серьезных, он возобновлял работу с пациентами уже через день или два.

Только прирожденный хирург в то время мог отважиться на проведение такой операции. Она увенчалась успехом. Фрейд не умер от рецидива или метастазов первичного рака. Однако масштабное хирургическое вмешательство сделало невозможным создание удовлетворительного протеза, а потеря большей части слизистой оболочки щеки не могла быть полностью возмещена с помощью пересадки кожи. В результате жизнь Фрейда превратилась в нескончаемое мучение. Есть, курить и говорить можно было лишь с большим трудом, превозмогая боль. Хотя протез обеспечивал правильный прикус и отделял носовую полость от ротовой, он вызывал раздражение, давил на нижнечелюстиой сустав и вызывал непереносимые страдания. Если же протез вынимали, то говорить, есть и курить становилось еще труднее. Поистине Фрейд находился словно между Сциллой и Харибдой. Так было положено начало постоянным попыткам улучшить протез или создать новый. Во избежание стягивания тканей протез вынимался только для гигиенических процедур. При этом как изъятие, так и установление протеза обратно требовало незаурядной ловкости2.
Но настоящие мучения были еще впереди. Фрейд не мог справиться со своей привычкой к курению. Сигары же приводили к постоянному раздражению ротовой полости и создавали предпосылки для образования новых лейкоплакий. Вскоре обнаружилась их склонность к росту. Таким образом, с 1926 г. постоянно образовывались лейкоплакии и возникало предраковое состояние. Каждый раз поврежденная область вырезалась или подвергалась электрокоагуляции. Так продолжалось больше тридцати раз. В 1936 г. исследования удаленного фрагмента ткани показали наличие злокачественности, и лишь в 1939 г. пораженный участок в ротовой полости Фрейда оказался недоступен для хирургического вмешательства. Часто предпринималась попытка закрыть оголявшийся в результате операций участок, пересадив туда лоскут кожи. Обычно использовалась местная анестезия. Процедуры часто длились часами, однако в госпитале проводились только самые серьезные операции. После каждого хирургического вмешательства протез должен был быть помещен обратно в течение нескольких дней; его очищали только промыванием. Его первые выемки и вставки вызывали массу затруднений, с которыми в большинстве случаев мог справиться только Пихлер.
Мучили Фрейда не только боли. Людям, слабо знакомым с немецким языком, сложно в полной мере оценить, сколь мастерски владел им Фрейд. Единственная международная награда, которой Фрейд был удостоен, — премия Гёте, присуждаемая за литературные достижения. Он чаще номинировался на Нобелевскую премию по литературе, чем по медицине. Слышать речь Фрейда было истинным наслаждением. Всякий, кто имел такую возможность до его операции, сохранил от его выступлений незабываемые впечатления. Его манера говорить находилась в тесной взаимосвязи с содержанием его речи. Эта гармония подкреплялась богатством мимики и выразительностью его взгляда. Операция не лишила его этой способности, однако плавное и естественное прежде течение речи давалось теперь ценой мучительных усилий и часто прерывалось движениями, которые могли показаться нелепыми, но на самом деле объяснялись периодическими попытками Фрейда поудобнее устроить протез, чтобы уменьшить оказываемое им давление.
Мы также должны иметь в виду, что все эти тяготы ему приходилось терпеть более шестнадцати лет. Естественные проблемы, вызванные возрастом, сопровождались и политическими. Расцвет нацизма, вторжение Гитлера в Австрию (что сделало эмиграцию Фрейда неизбежной), Вторая мировая война — только в свете всех этих событий можно оценивать отношение Фрейда к жизни, болезни и смерти, присущее ему в ту пору.
Наше отношение к смерти во многом зависит от того, насколько мы наслаждаемся жизнью и способны терпеть ее. Если говорить в терминах психоанализа и структурного подхода, оно зависит от способности обеспечить некоторое удовлетворение инстинктивных потребностей, от способности «Я» переносить фрустрацию, способности к сублимации, от характера «Сверх-Я» и от способности к формированию внутренней и внешней гармонии. Продолжительные болезнь и страдания — что означает не только удлинение жизни, но и затягивание умирания — должны обязательно влиять па это.

Пихлер идеально подошел на роль врача Фрейда. Во время Первой мировой войны он стал руководителем новейшего отделения челюстно-лицевой хирургии при университетском госпитале, где прооперировал множество сильно искалеченных солдат, героически используя при операциях никогда ранее не применявшиеся средства и показав при этом отличные результаты. При лечении Фрейда он также был вынужден прибегнуть к еще неопробованным мерам. Он принадлежал к довольно малочисленной в то время категории хирургов, которые не стремились любой ценой избежать радикальной операции, когда та была действительно необходима. Кроме того, Пихлер был невероятно добрым и гуманным человеком. Хотя он весьма смутно представлял место Фрейда в истории науки, он не только лечил его на протяжении пятнадцати лет с величайшей почтительностью и тактом, но и использовал все свои возможности влияния на власти, чтобы спасти Фрейда после вторжения нацистов в Австрию.
После того как в 1928 г. я стал врачом Фрейда, Пихлер относился ко мне с такой же обходительностью. Более тесного сотрудничества, чем было тогда между нами, трудно себе и представить. По счастью, Пихлер оказался дотошнейшим человеком в лучшем смысле этого слова. На протяжении пятнадцати лет он вел записи о каждом приеме Фрейда и о каждом проведенном хирургическом вмешательстве. К концу Второй мировой войны мы с ним подытожили нашу переписку. После смерти Пихлера в 1949 г.1 его сын любезно согласился полностью напечатать его записи и передать их мне.
После первого осмотра Пихлер обнаружил злокачественную язву в правой части мягкого нёба, которая затронула щеку и нижнюю челюсть. Также имело место определенное стягивание тканей, как следствие первой операции. Первая небрежная операция имела далеко идущие последствия. В этот раз требовалось гораздо более серьезное вмешательство, включающее методику, которую Пихлер вынужден был вначале проверить на трупах!
Пихлер всесторонне подготовился к операции, сделав несколько моделей протезов как верхней, так и нижней челюсти, учитывая возможность различных сценариев оперативного вмешательства.
4 октября 1923 г. под местной анестезией Пихлер провел первую операцию, при которой он перевязал наружную сонную артерию и для предотвращения распространения рака удалил подчелюстные и шейные лимфатические железы. По счастью, анализ подозрительно увеличенных желез не обнаружил следов рака. И уже 12 октября, также под местной анестезией, Пихлер провел вторую радикальную операцию, удалив большую часть верхней челюсти с ее правой стороны, значительную часть нижней челюсти, правую сторону мягкого нёба, а также слизистые оболочки щеки и языка1. Наконец, он заменил удаленные фрагменты слизистой кожей в тех местах, где сшить ткани было нельзя, и поставил протез. Фрейд под действием локальной анестезии, усиленной применением непривычного для него успокаивающего средства, проспал большую часть операции, длившейся несколько часов. После операции его пульс составлял 64 удара в минуту!
Записи Пихлера по этой операции оканчивались словами: «Была допущена единственная ошибка, заключавшаяся в том, что, по-видимому, следовало удалить большую часть внутренней крыловидной мышцы». Пихлер, несомненно, обладал сильным «Сверх-Я», не оставляя себе ни малейшей лазейки!
Напомню читателям, что тогда еще не применялись ни антибиотики, ни внутривенные вливания. Жидкости доставлялись через прямую кишку; кормили же пациента через трубку, вставленную в нос.
Два дня у Фрейда был сильный жар, но 28 октября он смог отправиться домой. Пихлер внимательно наблюдал за тем участком, где, как он считал, следовало удалить больше ткани. 7 ноября он обратил внимание на изъязвленное маленькое пятно и провел биопсию. 12 ноября анализ показал, что в этом месте осталась ткань злокачественной опухоли. Это был момент, когда и Пихлер и Фрейд доказали силу своих характеров. Многие хирурги в свете открывшихся фактов признали бы свое поражение. Пихлер сообщил Фрейду всю правду и предложил немедленно провести новую операцию. Фрейд дал согласие. Операция состоялась во второй половине того же дня, вновь под местной анестезией и с дополнительным применением успокоительного средства. Было проведено дальнейшее удаление оставшейся части нижней челюсти и мягких тканей, что сопровождалось значительной кровопотерей. Только теперь Пихлер остался доволен проведенной радикальной операцией. Он имел для этого все основания. Дальнейших серьезных осложнений не было, но Фрейду пришлось вновь пройти через «профилактический» курс рентгеновского облучения.