Жизнь Зигмунда Фрейда

Ранней весной стенокардическая боль снова дала о себе знать. Опять более двух недель Фрейду пришлось провести в «Санато-риуме». Это означало очередную тщетную попытку бросить курить. 14 апреля 1927 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Очень благодарен Вам за отправленные мне новые сигары, стоимость которых, как я надеюсь, Эрнст исправно возмещает1. Разумеется, сейчас меня уговаривают курить меньше. Мой новый протез оказался в чем-то лучше, но в чем-то и хуже».
Фрейд никогда не упускал возможности представить свои чувства и реакции на суд анализа, что явствует из следующей записи в дневнике Пихлера: «Пациент сделал интересное самонаблюдение о неблагодарности пациентов и их сопротивлении состоянию подчиненности» (12 мая 1927 г.).
6 июня Фрейд вновь писал Эйтингтону:
«Итак, Вы тоже оказались в числе мечтателей! То «почти» [очевидно, Эйтингтон убеждал Фрейда в том, что его новый протез «почти» совершенен] имеет свои корпи в той иллюзии, от которой Вы не желаете отказаться. Видно, Вы считаете, что Пихлер преуспеет в удалении последнего подозрительного пятна на моей челюсти и все, наконец, станет как прежде. Однако это «последнее» пятно всегда оказывается лишь предпоследним, а тем временем появляется что-нибудь новенькое как, например, периостит, из-за которого мой зуб дал понять, что в дальнейшем на него мне рассчитывать не стоит. Так что этой иллюзии суждено разделить участь прочих».
Это письмо, разъясняющее отношение Фрейда к любым иллюзиям, служит очень наглядным примером тесной связи между жизнью Фрейда и его работой. Той же весной он начал писать «Будущее одной иллюзии», закончив рукопись в ноябре 1927 г. Продолжив работать над идеями, изложенными в «Тотеме и табу» и «Мыслях о времени войны и смерти», Фрейд привел к логическому итогу «манифест о психологической революции», о которой объявил в «Лекциях по введению в психоанализ». Формулировки, появившиеся на страницах «Будущего одной иллюзии», отразили жизненный путь Фрейда, проделанный им за предшествовавшее десятилетие.
Я процитирую несколько наиболее уместных отрывков из этой книги, которые повествуют о том, «что, возможно, является важнейшей составляющей духовного инвентаря культуры: о ее религиозных представлениях. Иными словами (как это будет обосновано позже), о ее иллюзиях». Здесь нашел свое выражение тезис Фрейда, согласно которому главной задачей цивилизации и смыслом ее существования является защита людей от сил природы — стихий, болезней и «мучительной загадки смерти».
«Силы природы противостоят нам. Величественная, жестокая, неумолимая, природа напоминает нам о нашей слабости и беспомощности, от которых мы, как полагали, избавились благодаря цивилизации...
[Жизнь трудновыносима как для отдельного человека, так и для человечества в целом.] Как личность реагирует на ущерб, наносимый ей культурой и другими людьми, мы уже знаем: она накапливает в себе соответствующую меру сопротивления культуре и враждебности к ней. А как она обороняется против сокрушительных сил природы, судьбы, которые грозят ей?
[Чтобы преуспеть в этом] мир и жизнь должны быть представлены не столь ужасными [природа должна быть очеловечена]. С безличными силами и судьбой не вступишь в контакт, они остаются вечно чуждыми нам. Но если в стихиях бушуют страсти, как и в нашей собственной душе, если даже смерть представляет собою насильственное деяние некой злой Воли... тогда мы можем вздохнуть свободно, почувствовать себя как дома среди всей этой жути и направить силы нашей психики на свою безрассудную тревогу...
[Этот процесс есть повторение его инфантильного прообраза:] Когда-то человек уже был таким же беспомощным: в раннем детстве перед своими родителями. У ребенка были основания их опасаться... и при том быть уверенным, что они защитят его от всех опасностей, которые ему только знакомы понаслышке... Здесь, так же как в сновидении, свою роль играет желание. Спящего может посетить предчувствие смерти, грозящей свести его в могилу. Но механизмы сиотворчества ловко подбирают такие условия, при которых это страшное событие превращается в исполнение желания: например, спящий видит себя в старой этрусской гробнице, куда он радостно спускается для удовлетворения своих археологических интересов».

Фрейд вступил в «возраст патриарха». Празднуя это событие, он обратился к своим «сыновьям» и напомнил им, что с этих пор им следует полагаться лишь на самих себя. (На самом деле на следующий день после празднования Фрейд провел семь с половиной часов на конференциях и в дискуссиях с собравшимися отовсюду аналитиками!) Несмотря па сделанное заявление, Фрейд не только продолжал активно интересоваться развитием психоанализа как науки, но при этом и все его «сыновья» продолжали советоваться с ним и обращались за помощью по научным, организационным и даже личным вопросам.
Это обращение Фрейда возвестило о переменах в его основных интересах. После написания своего блестящего эссе «Вопрос работы прихоапализа», в котором он сумел наиболее четко и совершенно понятно представить контуры психоанализа, Фрейд неоднократно говорил об этих переменах. В постскриптуме к «Вопросу работы психоанализа» он писал:
«По прошествии сорок одного года медицинской деятельности я, наконец, понял, что никогда не был врачом в подлинном смысле этого слова. Я стал врачом лишь потому, что вынужден был свернуть с моего основного пути. Успехом моей жизни я обязан тому, что после долгих скитаний вновь смог вернуться на свою тропу. Я не помню в моем раннем детстве какого-либо стремления помочь страждущему человечеству. Моя врожденная садистская наклонность не была слишком сильной, так что я не испытывал потребности как-либо ее развивать. Я никогда не стремился и «поиграть в доктора»; мое детское любопытство, очевидно, избирало другие пути. В молодости я чувствовал непреодолимое желание разобраться в загадках мира, в котором мы живем, и по возможности даже внести некоторый вклад в их решение» [Курсив мой. — М. Ш.].
В постскриптуме от 1935 г. к своему «Автобиографическому исследованию» Фрейд говорил:
«Две темы проходят через эту работу, повествующую о моей жизни и об истории психоанализа. Они теснейшим образом переплетены. «Автобиографическое исследование» показывает, как психоанализ стал смыслом моей жизни. Кроме того, оно исходит из вполне оправданных предположений, что, помимо моих научных занятий, ничто другое в моей личной жизни не заслуживает такого внимания.
Незадолго до того, как я стал писать «Автобиографическое исследование», появилось ощущение, что из-за рецидива злокачественной опухоли моя жизнь вскоре завершится. Однако в 1923 г. меня спасло искусство хирургов, и я мог продолжать жить и работать, хотя уже никогда не мог похвалиться здоровьем и отменным самочувствием. За десятилетие, прошедшее с тех пор, я ни разу не прекращал своей аналитической работы и не переставал писать... Но сам я вижу, что произошли существенные перемены. Нити, которые переплелись друг с другом в моем развитии, начали отделяться одна от другой; интересы, возникшие позднее, отошли на задний план, а на первое место вышли более ранние, первоначальные. Хотя за этот десяток лет мною была проделана важная часть аналитической работы, например пересмотрена проблема тревоги в «Торможениях, симптомах и тревоге». Годом позже мне удалось предложить простое объяснение сексуального «фетишизма»... Тем не менее нужно сказать, что с тех пор, как я выдвинул гипотезу о существовании двух типов влечений (Эрос и влечение к смерти) и предложил проводить различие между «Я», «Сверх-Я» и «Оно» (1923), я больше не вносил существенного вклада в психоанализ. То, что я написал позже, могло бы без потерь остаться и ненаписанным. Это связано с произошедшими во мне коренными переменами, с некоторой стадией обратного развития, если можно так выразиться. После того как всю жизнь я посвятил естественным наукам, медицине и психотерапии, мой интерес обратился к тем культурным проблемам, которые когда-то вряд ли бы захватили пробудившегося к размышлению юношу».
Так Фрейд описывал свое внутреннее развитие, в рамках которого возникли такие его работы, как «Будущее одной иллюзии» и «Недовольство культурой».
В его повседневной жизни, омраченной постоянными попытками подобрать, наконец, удовлетворительный протез, не произошло никаких существенных перемен. В дневнике Пихлера за 1927 г. содержится 77 записей (включая сведения об одном хирургическом вмешательстве и электрокоагуляции маленькой лейкоплакии). Новое «осложнение» проистекало из распоряжения правительства об ограничении товарооборота: в Австрию было запрещено импортировать сигары, притом что австрийские сигары были довольно плохи. В этих условиях неутомимому паладину Эйтингтону пришлось искать новые источники поставок сигар в Германии и новые способы доставить их в Австрию.
Следующее письмо рассказывает именно об этом периоде:
«...Во-вторых, я хочу поблагодарить Вас за те великолепные сигары, которые Вы мне прислали. Лишь как-то очень давно мне доводилось курить нечто столь же восхитительное. И поскольку у меня нет намерения отказываться от этого источника удовольствия на оставшиеся мне годы жизни, я прошу Вас использовать любую возможность пополнить мои припасы.
...Появление нового протеза вновь и вновь откладывается, и нет никаких гарантий, что он будет лучше прежнего, а пока я чувствую себя чрезвычайно неудобно».

С 70-летием Фрейда поздравляли со всех концов земного шара. Фрейд прислал Мари Бонапарт подробное и живое описание состоявшегося 10 мая 1926 г. праздника. Вот характерный отрывок из него:
«Я прочел и услышал немыслимую массу лестного. К празднованию присоединилась и еврейская ложа, к которой я принадлежу 29 лет. Мой врач, профессор Людвиг Браун произнес речь, очаровавшую всех, кто там присутствовал, включая и мою семью. Я вынужден был просить позволения воздержаться от присутствия там, поскольку это было бы слишком бестактно. Когда кто-либо оскорбляет меня, я могу защититься, но от лести я беззащитен».
Фрейд очень неуютно чувствовал себя в фокусе всеобщего внимания. Однако вопреки всем своим опасениям и протестам, он был искренне благодарен за все теплые слова, прозвучавшие в его адрес.
«У меня сложилось впечатление: мир действительно питает к моей работе определенное уважение. Но пока анализ признан только аналитиками».
Блестящая и захватывающая речь Брауна была опубликована в «Mitteilungen» ложи Бнай Брит. 6 мая 1926 г. Фрейд написал письмо ее членам, вспоминая, как вступил когда-то в их общество. В нескольких фразах он сумел обрисовать ту несгибаемую внутреннюю силу, благодаря которой он мог преодолевать все препятствия, из года в год возникавшие на его пути.
«И случилось так, что в последовавшие за 1895 г. годы произошло два глубоко затронувших меня события. Прежде всего, я впервые достиг приблизительного понимания глубин человеческих инстинктов, открыв для себя много отрезвляющего и поначалу даже пугающего. Во-вторых, обнародование моих непопулярных открытий привело в то время к утрате многих моих старых друзей. Я ощущал себя словно поставленный вне закона человек, которого все предпочитали сторониться. Эта изоляция пробудила во мне страстное желание приобщиться к кругу блестящих людей с высокими идеалами, которые отнеслись бы ко мне с пониманием, невзирая на мое безрассудство. О вашей ложе я слышал как о том месте, где я смогу отыскать таких людей...
И вскоре пришло понимание, что именно моему еврейскому происхождению я обязан тем двум качествам, которые выступали неотъемлемой частью моего существа в течение всей моей трудной жизни. Я обнаружил, что, как еврей, лишен многих предрассудков, которые так мешают другим людям беспристрастно смотреть на вещи. Кроме того, я в большей степени, чем другие, оказался приспособлен, чтобы противостоять мнению «единого [цельного] большинства»1.
Так я стал одним из вас, разделил ваши человеколюбивые и национальные интересы, обрел среди вас друзей... В то время, когда никто в Европе не желал меня слушать и у меня не было учеников, именно вы уделили мне благожелательное внимание. Вы стали моей первой аудиторией... Смею уверить, что в те годы, которые мы провели вместе, вы очень много для меня значили и многое для меня сделали».

Фрейд написал краткий некролог об Абрахаме, предназначенный для первого в 1926 г. номера «Internationale Zeitschrift». Когда он обнаружил, что в последующем номере предполагалось осветить его предстоящее семидесятилетие, он написал редактору журнала Шандору Радо весьма характерное письмо, в котором просил его отложить публикацию статьи о предстоящих торжествах на более поздний срок, а ближайший номер посвятить воспоминаниям об Абрахаме, которые Радо планировал опубликовать в конце года:
«Нельзя предаваться торжествам, пока не исполнен печальный долг».
Письмо Фрейда к Джонсу, написанное в связи со смертью Абрахама, проясняет один из мотивов, согласно которому Фрейд считал своей обязанностью продолжать жить и бороться: дело его жизни не должно быть оставлено. Другим мотивом выступала необходимость продолжать обеспечивать свою большую семью, к которой он относил не только своих детей и внуков, но и своих сестер и их потомство.
В 1926 г., когда Фрейду исполнилось 70 лет, его внутренняя борьба усилилась. В попытке проанализировать то, что Фрейд называл непрерывным потоком болезненных ощущений, я обратился к записям Пихлера за 1926 г. — «обычный» год, не отягощенный серьезными хирургическими процедурами и сопровождавшийся лишь непрекращающимися попытками достичь хоть какого-то более-менее комфортного состояния. В том году Фрейд 48 раз посещал своего врача, перенес биопсию, два прижигания и постоянно экспериментировал с тремя разными протезами. Все это сочеталось с попытками сохранить оставшиеся зубы.
В третью неделю февраля 1926 г. была опубликована статья «Торможения, симптомы и тревога», в которой Фрейд сформулировал концепцию «сигнальной тревоги» как непосредственного отклика на сознательное или бессознательное знание об опасности. В ту же педелю промелькнул новый «сигнал опасности» для Фрейда. Несколько раз после усиленных физических нагрузок он чувствовал стенокардическую боль (не сопровождавшуюся тревогой и, в отличие от приступов 1894 г., без одышки). Кардиолог Людвиг Браун, друг Фрейда, диагностировал у него стенокардию и рекомендовал полный покой.
В то время Фрейд имел основания надеяться, что в ближайшем будущем ему удастся избежать рецидивов рака2. Рак всегда оставался для него главной угрозой будущего, тогда как сердечные боли означали более непосредственную опасность. Поэтому он был готов, по крайней мере временно, воздерживаться от курения. После некоторых колебаний он также согласился провести несколько недель в «Санаториуме», дорогом частном госпитале, расположенном в одном из отдаленных уголков Вены.
Написанное 10 марта 1926 г. большое письмо к Эйтингтону отразило реакцию Фрейда на эту новую опасность и его нежелание участвовать в различных торжествах, планировавшихся в честь его 70-летия.
Поскольку большая часть этого письма была процитирована Джонсом, я сошлюсь лишь на некоторые наиболее существенные моменты.
«[Фрейд предполагал встретиться с комитетом по случаю своего дня рождения в особенности потому, что эта встреча могла оказаться последней.] Я говорю это, не сетуя на судьбу и ничуть не стремясь уйти в отставку, но как о естественном факте. Хотя я знаю, как трудно убедить людей в подобном взгляде на вещи.
[Затем он поведал Эйтингтону о своем миокардите3.] Количество моих телесных недугов заставляет задуматься о том, сколь долго я еще смогу продолжать свою профессиональную деятельность, особенно если откажусь от спасительной привычки курить, что приведет к значительному снижению моих интеллектуальных способностей... Единственное, чего я действительно боюсь, — это инвалидности, которая лишит меня возможности работать...
[Он бесстрастно констатировал, что] болезнь сердца открывает перспективу исхода не слишком затянутого и не слишком жалкого... Не думайте, что я попросту нахожусь в депрессии. Я считаю своим успехом сохранение ясности суждений во всех обстоятельствах, в противовес бедному Абрахаму, который позволил себе обманываться!»
Последнее предложение демонстрирует свойственное Фрейду отношение к опасности. Оно также иллюстрирует, сколь серьезным было его стремление к обладанию полным знанием, сколь бы горьким оно ни было. В этой связи вспоминается заключительное примечание из его письма 1910 г. к Пфистеру: «Словами короля Макбета: давайте погибнем на поле боя».
Двумя неделями позже самочувствие Фрейда улучшилось, и 28 марта 1926 г. он писал Эйтингтону:
«Теперь, когда я начал писать о наиболее интимных вещах, вижу, что должен сообщить Вам о том, что пребывание на моей «Ривьере» в значительной мере способствовало улучшению моего внешнего вида, веса и самочувствия. Неприятные ощущения в области сердца полностью не исчезли, но сохранились до минимума. Теперь я без болей могу совершать длительные прогулки и склонен считать тогдашнее мое состояние временным, в чем меня пытается убедить и мой искусный врач Браун. За сим, как это повсеместно и бывает, мои «волнения» также отошли на второй план».
В то время Фрейд начал писать Мари Бонапарт. В 1925 г. она решила пройти анализ у Фрейда, и он принял ее в качестве пациентки. Со временем она сама стала аналитиком и его верным другом. Фрейд поддерживал переписку с ней до конца своей жизни. Из его писем к ней среди прочего мы узнаем и подробности его приступов болезни, о борьбе с искушением курить превосходные сигары, которые она ему присылала, и т. д.
Из «Санаториума» Фрейд возвратился домой в начале апреля 1926 г. Он все еще работал по облегченному графику, однако симптомы болезни сердца теперь исчезли. Письмо к Мари Бонапарт, написанное 27 апреля, всего за девять дней до пугающего 70-летнего юбилея, ясно свидетельствует о сохранении восприимчивости Фрейда к прекрасному, особенно к красоте природы. Он писал:
«Я должен продолжать мои утренние прогулки по венским рощам и нахожу их поистине прекрасными. Какая жалость, что мне пришлось стать старым и больным, прежде чем сделать это открытие. И какое счастье, что Вам не требуется столько же времени, чтобы благодаря Вашему саду2 суметь почувствовать все эти прелести.
Кстати, Вы знакомы с той славной маленькой поэмой нашего Уланда? В ней как нельзя лучше передано дыхание весны. Боюсь, что она не совсем точно сохранилась в моей памяти, но для Вас попытаюсь ее процитировать:
С каждым днем мир все прекраснее, Не знаем мы, что можно ждать еще; Цветенью нет конца, И зелен даже самый дальний уголок. Забудь же ныне все свои страданья, Все переменится теперь.
Я все еще очень активен».
Как мы увидим, десятью годами позже в письме к Арнольду Цвейгу Фрейд процитировал эту же самую поэму, однако уже без оптимистичного окончания.
Тон этого письма подчеркивает, что Фрейд по-прежнему находил в себе силы жить и «наслаждаться всеми мелочами жизни» даже при его состоянии здоровья.

В конце 1925 г. беда пришла к Фрейду оттуда, откуда он мог ожидать ее меньше всего. Он уже неоднократно напоминал членам комитета, своим ближайшим друзьям и последователям, чтобы они готовились к тем временам, когда его не станет. Отступничество Ранка побудило Фрейда еще сильнее желать, чтобы члены комитета плотнее сомкнули свои ряды.
Из всех своих друзей и учеников самые теплые чувства Фрейд питал к Фереици, а позже и к Эйтингтону. Однако наиболее ярким представителем комитета был Абрахам. По своей объективности и умению правильно оценивать людей и ситуации он был на голову выше всех остальных. Именно Абрахам, наряду с Джойсом, был первым, кто понял неизбежность разрыва отношений с Юнгом и разобрался в невротических конфликтах Ранка. При всей своей неизменной преданности, он никогда не боялся защищать свои убеждения и при всем этом был как блестящим исследователем, так и превосходным организатором.
И вот этот незаурядный человек внезапно умирает. Его болезнь, диагностированная как легочный абсцесс, последовавший якобы за повреждением от проглоченной рыбной кости, требовала оперативного вмешательства. По окончании первой острой фазы болезни положение Абрахама казалось обнадеживающим. Побывав в Швейцарии, он, как все думали, сумел восстановить свое здоровье. В сентябре Абрахам даже оказался в состоянии присутствовать на проводившемся в Гамбурге психоаналитическом конгрессе. 8 сентября 1925 г. он написал о нем длинное письмо. Однако в том письме имелся фрагмент, несколько омрачивший дружеские отношения между Фрейдом и Абрахамом в последние месяцы жизни последнего.
Ранее я упоминал, что Флисс, с которым Абрахам познакомился, когда начал практиковать в Берлине, лечил его на заключительной стадии болезни. Флисс, должно быть, произвел на Абрахама очень сильное впечатление. Подтверждением тому могут служить некоторые из его последних писем. Письмо от 8 сентября 1925 г. заканчивалось следующим абзацем:
«Потому в целом я удовлетворен конгрессом... Некоторые дни меня просто изматывали. Все, кто хотел поговорить со мной «минуточку», затягивали беседу так долго, что это приводило меня в состояние очень сильного напряжения. Мне потребовалось несколько дней, чтобы снова прийти в себя. В любом случае мне нужно немного полечить свою носоглотку у Флисса. Если это письмо еще не чересчур затянуто, я хотел бы поделиться моим удивлением по поводу того, сколь точно течение моей болезни согласуется с представлениями Флисса о периодичности».
И это говорил такой здравомыслящий ученый, как Абрахам!
В своем ответе на это письмо Фрейд точно не обратил внимания на упоминание о Флиссе.
Следующее письмо Абрахама не давало никаких поводов для чрезмерного беспокойства. 19 октября 1925 г. он писал:
«Возможно, Вам будет любопытно узнать, что Флисс, два года назад слышавший о Вашей болезни, вновь с большим участием спрашивал меня о Вашем самочувствии. Раз уж я об этом заговорил, то должен еще раз повторить, что испытываю к нему чувство крайней благодарности».
То, что Флисс сохранил интерес к психоанализу или же, что более вероятно, вновь открыл его для себя, с любопытством читал публикации Фрейда и рекомендовал своим пациентам пройти курс психоаналитического лечения, подтверждается и другими людьми1.
Фрейд оставил без внимания и это сообщение. В «Rundbriefe» (циркулярном письме членам комитета, появившемся 20 октября 1925 г.) он заметил: «Это выражение симпатии после двадцати лет молчания оставляет меня равнодушным».
В последние месяцы жизни Абрахама его отношения с Фрейдом оказались несколько испорчены следующими обстоятельствами. В то время Фрейд отказался поддержать американского продюсера Сэмуэля Голдвина в его работе над «научно-популярным фильмом» о психоанализе. Однако против возможного участия Абрахама в этом проекте он не возражал (см. письмо Абрахама от 7 июня 1925 г.). Работа над этим фильмом привела к разногласиям между Абрахамом и рядом других аналитиков, также вовлеченных в этот проект или предлагавших его альтернативные варианты (все это подробно описано у Джойса). В этой связи в своем циркулярном письме Фрейд раскритиковал Абрахама, назвав его поведение «несдержанным».
В ответ на это в своем последнем письме к Фрейду Абрахам напомнил ему, что ему уже доводилось доказывать справедливость своих оценок в ранних суждениях о «личностях» (в том числе и о Юнге с Ранком). Видимо, эти строки задели Фрейда и, выразив самую искреннюю озабоченность состоянием здоровья Абрахама, он не смог удержаться от того, чтобы не заметить: «Совсем не обязательно, что Вы всегда правы».
Когда я прочел обо всем этом у Джойса, который указывал, что переписка Фрейда и Абрахама закончилась этой запиской, я никак не мог совместить этот факт с тем, что мне было известно об отношении Фрейда к Абрахаму, о той участливости и заботе, с которыми он встречал серьезные болезни своих более молодых друзей. Только когда я изучал последние письма, которыми обменялись Фрейд и Абрахам, мне пришло в голову, что эти довольно раздражительные строки Фрейда могли оказаться запоздалой реакцией на неоднократные упоминания о Флиссе, сделанные Абрахамом в предыдущих письмах. Абрахам вполне бы мог рассчитывать на какой-либо ответ на те отзывы, однако никакой реакции не последовало, за исключением довольно едкого замечания в циркулярном письме. Фрейд, по-видимому, так и не смог простить Флисса.
То, что Абрахам, которым Фрейд восхищался за его острый ум и выдающиеся личные качества, оказался под влиянием чар Флисса, не могло его не возмущать.
Когда Фрейд написал последнее письмо к Абрахаму (5 ноября 1925 г.), он, вероятно, уже подозревал о серьезности его болезни. Из писем Фрейда, появившихся после смерти Абрахама, мы можем понять, что Абрахам умер от рака легких. Фрейд, сам не желая обманываться, возможно, ожидал такого поведения перед лицом неизбежного, которое продемонстрировал Антон фон Фройнд, и от Абрахама. Соответственно, Фрейд не мог примириться с теми проявлениями эйфории, которые появились у Абрахама под влиянием Флисса1.
В октябре 1925 г. письма Абрахама оставались все еще оптимистичными. Однако вскоре его состояние стало стремительно ухудшаться, и на Рождество он умер.
Фрейд воспринял эту потерю как «несправедливость судьбы», ведь Абрахам еще был так молод, тогда как двое других, гораздо более старших мужчин, заболев раком, остались живы. 30 декабря 1925 г. Фрейд писал Джойсу:
«Кто мог представить, когда мы все находились на Гарце, что Абрахам первым покинет этот безумный мир! Мы должны продолжать работать и держаться вместе. В личном плане эта потеря невозместима, но для дела психоанализа никто не может считаться незаменимым. Вскоре и я покину эту жизнь, и в свой черед — я надеюсь, это произойдет еще не скоро, — за мной последуют и другие. Однако наше дело гораздо важнее жизни любого из нас, и оно должно продолжаться».

Я написал несколько коротких статей, но их не надо воспринимать слишком серьезно. Возможно, если решусь признать свое авторство, как-нибудь я расскажу Вам о них».
Многие писатели и ученые относятся к своим творениям подобным образом. Никоим образом не следует считать, что Фрейд здесь впадал в самолюбование или самоуничижение, хотя из всех своих работ он высоко ценил лишь очень немногое, прежде всего «Толкование сновидений».
Объяснение такого недовольства Фрейда оконченной работой может крыться в его способе написания статей. Из писем времен дружбы с Флиссом, равно как и последующих, а также из собственных описаний Фрейда нам известно, что большинство работ — даже самых сложных, таких как «Проект научной психологии», заключительная версия седьмой главы «Толкования сновидений» и статьи по метапсихологии - создавалось им в лихорадочном темпе за считаные дни или недели. За такими периодами всплеска творческой активности, как правило, следовали определенные спады, которые выражались не только в колебаниях настроения, но и выливались в состояния, напоминающие легкую депрессию. Известно, что подобная нестабильность всегда была свойственна Фрейду. Если же мы примем во внимание, насколько был труден для него естественный процесс старения, к тому же отягощенный непереносимыми физическими страданиями, то покажется еще более удивительным, что Фрейду удавалось сохранять свою способность к творчеству почти до самого конца. При этом мы еще лучше сможем понять остроту его борьбы с депрессиями, которые предваряли всплески его активности. Мы также можем предполагать, что окончательный отказ от творчества должен был стать для Фрейда тяжелее любых физических мучений.

Последний отрывок процитированного письма отсылает нас к его статье «Торможения, симптомы и тревога», в которой Фрейд развил многие из своих основных концепций, касавшихся роли тревоги в нормальном и аномальном развитии. Композиция этой статьи обнаруживает скрытые за ней переживания: «У меня все еще осталась важная работа, которую нужно доделать, но я должен торопиться. Я должен сражаться с непреклонным Хроносом, должен успеть осуществить мой замысел до того, как «насыщенность звучания» совсем исчезнет».
Те, кто обвиняет Фрейда в догматизме и неспособности пересматривать свои позиции, наверное, никогда не читали эту работу или же не пытались ее понять. Вспомним объяснение Фрейдом страха смерти, которое он рассматривал как страх «Я» оказаться покинутым защищающим «Сверх-Я». Письмо Фрейда указывает, что он сам сумел преодолеть этот страх. Остался лишь вопрос, с которым, как и все мы, Фрейд обращался к Л нанке: «Зачем все это требуется от меня?» В грядущие годы этому вопросу было суждено прозвучать еще не единожды.
Прочие письма показывают, сколь велика была степень готовности Фрейда снова целиком открываться миру и «наслаждаться жизнью» всякий раз, когда терзавшие его болезненные ощущения стихали или, по крайней мере, на время ослабевали.
Перед тем как Фрейд отправился в 1925 г. на летний отдых, Пихлер сделал ему прижигание очень болезненной области, которое после острой первоначальной реакции организма принесло значительное облегчение. Впервые с момента операции Фрейду удалось насладиться достаточно долгим периодом относительно хорошего самочувствия. Когда в письме к Абрахаму от 9 июня он описывал свое состояние, то еще не знал, что тот поражен болезнью, которая через несколько месяцев сведет его в могилу. Письмо Абрахама (написанное 7 июня), в котором тот сообщал Фрейду о своем состоянии здоровья, по-видимому, 21 июля 1925 г. еще не дошло.
«Те энергичные меры, которые мой доктор предпринял на прощание три недели назад, основательно улучшили мое положение. Все болезненные ощущения исчезли, остались лишь затрудненная речь и непрекращающийся насморк. Так что жизнь вполне сносна, однако на фоне такого отвыкания1 что же определит устойчивый вкус к работе?

В течение 1925 г. Фрейд по-прежнему пытался справиться со своим протезом. Обычно несколько более или менее спокойных дней сменялись новыми неделями страданий. В журнале Пихле-ра было сделано 69 записей. Сверх того, из-за верхушечного абсцесса была проведена очередная операция. Фрейд продолжал встречаться со своими пациентами и писать. Порой его работа продвигалась вперед в том же лихорадочном темпе, как в старые добрые времена. Борьба тех лет нашла отражение и в некоторых его письмах. 1 апреля 1925 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Изнурительные времена остались позади; постоянная работа над улучшением протеза (как бы я хотел ошибиться и написать «гипотезы»!) и «сопутствующие восстановлению страдания», поглощавшие всю мою энергию, наконец, завершены. К сегодняшнему дню с основными проблемами покончено, однако более мелкие по-прежнему отравляют мне жизнь. Окруженный заботами трех любящих женщин, я лишен права жаловаться, но при этом у меня появилась масса возможностей практиковаться в самоконтроле. Однако всякий устает в пути» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Развитый самоконтроль Фрейда шел на пользу не только трем любящим женщинам (Марте, Минне и Анне), по и его пациентам. Всякому аналитику, страдающему от тяжелой болезни, хорошо известно, как сильно она может осложнить его работу. Здесь мы вновь можем видеть в действии «неизменный призыв долга», который помог Фрейду пережить смерть Софии, Такое отношение к своему делу проявило себя, например, в одном из многочисленных писем к Мари Бонапарт, где он трогательно приносил извинения за то, что, чрезмерно сосредоточившись на проблемах своей болезни, проглядел явные признаки перенесения в ее анализе.
В третьем томе своей биографии Джоне рассказывал об инциденте, поведанном ему Евой Розепфельд в то время, когда она была студенткой и пациенткой Фрейда1. В 1930 г. Фрейд проводил свой летний отдых в Граидльзее, прекрасном местечке в Австрийских Альпах. Как обычно, вместе с ним находилось несколько пациентов и практикантов. Среди них была и Ева Розепфельд, с которой другая студентка, Рут Мак-Брунсвик, поделилась своими опасениями по поводу состояния здоровья Фрейда. В ходе следующей сессии госпожа Розепфельд решила не упоминать о них при Фрейде, который все же почувствовал, что она что-то скрывает. После того как ей пришлось все рассказать ему, Фрейд напомнил ей: «У нас есть лишь одна цель и только одна преданность — психоанализу. Эта преданность и уважение гораздо важнее, чем все почтительные соображения по моему адресу». Ева Розеифельд рассказала мне об этом случае, когда я посещал Фрейда в Грандльзее. Тогда я имел все основания утверждать, что, по крайней мере, в то время подобное беспокойство о состоянии его здоровья было совершенно беспочвенным. Как часто в те годы Фрейду приходилось терпеть подобные «свободные ассоциации» со стороны своих пациентов!
В мае 1925 г. Фрейда с 69-летием поздравила Лу Андреас-Са-ломе. Вот его ответ:
«Воскресный полдень и тишина! Это утро, с помощью Анны и ее пишущей машинки, я посвятил моей переписке. Письма накопились из-за моей старческой неосмотрительности. Но [теперь] я могу поблагодарить Вас и побеседовать с Вами.
Прежде всего позвольте поблагодарить дорогого Вам почтенного джентльмена [мужа Л. Андреас-Саломе] за чудесные строки в адрес незнакомого ему человека. Пусть он сохраняет интерес к жизни так долго, как того пожелает.
Что касается меня, то я уже не столь бодр, как в былые дни. Я медленно обрастаю броней равнодушия, и это приводит к тому, что я обхожусь без жалоб. Это естественный процесс, начало возвращения к состоянию неживой материи. Думаю, это называется «отчужденностью старости». Скорее всего, это связано с решающими переменами в равновесии двух моих влечений. Возможно, они не столь заметны; как и прежде, мне все интересно; однако глубина ощущений исчезла точно так же — насколько я могу судить как человек немузыкальный, — как исчезает насыщенность звучания, когда отпускаешь педаль инструмента. Чувствительное бремя огромного количества неприятных ощущений, должно быть, преждевременно ускорило развитие такого состояния и привело к стремлению воспринимать все с точки зрения вечности.
В остальном моя жизнь вполне терпима. Я даже смею полагать, что открыл нечто крайне важное для нашей работы. Но о подробностях, впрочем, пока умолчу. Это открытие должно послужить укором человеку, который мог бы обнаружить эти связи еще в самом начале своего пути, а не спустя тридцать лет. Еще одно доказательство человеческого несовершенства».
Этот отрывок являет собой, пожалуй, наиболее лаконичный пример самонаблюдения Фрейда, его высокой проницательности, самообладания и очень простого и человечного описания постепенного перехода из жизни в смерть. Я уже упоминал, что стиль письма Фрейда очень разнился, в зависимости от того, кому оно было адресовано. Здесь такое различие вновь оказывается вполне очевидным, особенно если сопоставить это письмо с приведенным вы- ше письмом к Эйтиигтону, в котором также обсуждалось влияние болезненных ощущений. Даже не зная о том, кому последнее письмо было адресовано, об этом вполне можно догадаться. Это письмо отмечает прогресс Фрейда в борьбе с выпазшими на его долю страданиями и в то же время указывает на грядущее окончательное изменение баланса между способностью «наслаждаться жизнью», даже в самых тяжелых и не располагающих к этому условиях, и темп мучениями, которым нужно противостоять. Впрочем, к моменту появления данного письма, Фрейду до этого было еще далеко.

Теперь шесть месяцев отделяют меня от операции. Мой хирург позволил мне летом отправиться в дальнее путешествие, отчего мне следовало бы ощущать себя в известной безопасности. Если, конечно, такое слово вообще уместно, принимая во внимание пресловутое «нет уверенности в завтрашнем дне»\ что касается каждого из нас. Однако это не произвело на меня положительного эффекта, отчасти, возможно, потому, что мой протез справляется со своей задачей весьма посредственно. Мы ожидали от него большего, однако надежды не оправдались.
Шесть часов психоанализа в сутки — это все, что я могу позволить себе, утратив свою былую работоспособность. При этом мне особенно тяжело дается общение с людьми. (Разумеется, Ромену Роллану, сообщившему о своем послезавтрашнем визите, я отказать не смогу...)
Ну вот я и поделился тем, что у меня на душе; ведь, похоже, мы не сможем устроить нашу встречу. Сколь многим приходится жертвовать! И вместо этого на человека обрушиваются почести, значение которых вряд ли удастся оценить чересчур высоко».
Написанное Абрахаму 22 августа 1924 г. письмо уместно привести здесь по несколько иным соображениям: Абрахам был не только наиболее талантливым клиницистом-психоаналитиком, но и автором многих статей в этой области. Некоторые из них до сих пор считаются классическими. Также он интересовался и тем, что в наше время мы бы назвали прикладным психоанализом: например, значением мифов и т. д. На этот раз Абрахам заинтересовался значением цифры 7, которое ей приписывалось в древних мифах и суевериях многих античных культур. Этот вопрос он обсуждал в ходе своего августовского (1924) посещения Фрейда, в их последнюю встречу.
Очень возможно, что Абрахам поддерживал частые деловые контакты с Флиссом, который годом позже пытался излечить его от смертельной болезни. Соответственно интерес Абрахама к цифре 7 мог быть вызван — что, видимо, и подразумевается в письме Фрейда (22 августа 1924 г.) — флиссовской «игрой чисел».
«Дорогой друг.
К вопросу о 7
Предлагаю в Ваше распоряжение мысль, об истинном значении которой я не могу судить в силу своего невежества в подобных вещах.
Возможно, цифра 7 была наделена особым значением в ту пору, когда люди считали по шестеркам. В этом случае цифра 7 не была бы последней в такой серии из шести, но была бы первой во второй серии, и, как все первое, она должна была выступить объек-
1 Последняя строка известной поэмы Лоренцо ди Медичи (1449—1492).
том табу. С этим суждением совпадает и тот факт, что число, открывающее третью серию из шести, то есть 13, считается самым несчастливым из всех чисел.
Когда-то в Ассирии настороженно относились к числу 19, которое увязывалось с продолжительностью месяца. При этом 30 + 19 = 49, или 7x7. Однако число 19 = 13 + б — это еще и число, начинающее четвертую серию из шести.
Кроме того, можно обратить внимание на то, сколь большое количество простых чисел начинает эти серии:
1
7
13
19
25 — исключение, но за ним идет
31
37
43
49, которое вновь 7x7
Невероятнейшие вещи можно проделывать с числами, так что будьте осторожны.
С совершенным почтением,
Фрейд».
Обратите внимание на предостережение в конце!
Научное любопытство Фрейда оставалось таким же острым, как и раньше. Он был по-прежнему «novarum rerum cupidus» (страстно жаждущим нового).
Последнее письмо от 1924 г., которое будет здесь процитировано, было написано Эйтингтону 2 августа из Земмеринга, где Фрейд проводил лето:
«Буду рад видеть Вас и Вашу жену, если она тоже пожелает приехать. Мне здесь очень хорошо, чувствую себя отдохнувшим и больше не сторонюсь людей. Однако не рассчитывайте увидеть меня «без симптомов»1. Возможно ли такое для меня вообще? Чтобы есть, пить и говорить, я все еще вынужден предпринимать ощутимые усилия. Существует большое количество обманчивых ощущений, которые изменяют свою локализацию и качество до такой степени, что это дает достаточную почву для смутной тревоги. При этом они столь малоприятны, что отвлекают меня поневоле от повседневных событий. Таким образом, было бы лучше всего, если бы Вы больше никогда не спрашивали меня о здоровье. Я бы сам не преминул сообщить Вам о важных переменах, однако они вряд ли произойдут в ближайшие недели».
Здесь мы сталкиваемся с одним из тех немногих случаев, когда Фрейд позволил себе открыто выразить в письме сильное беспокойство и озабоченность своим физическим состоянием.

С большинством своих пациентов Фрейд всегда встречался ежедневно.
Многие письма Фрейда, особенно появлявшиеся перед его днем рождения, свидетельствовали о неустойчивости его душевного равновесия. 4 мая 1924 г., перед своим 68-летием, он писал Абрахаму:
«Чтобы не сердиться на меня, представьте себя в моем состоянии. Хотя, по-видимому, дело идет к выздоровлению, глубоко внутри моей души притаилась пессимистическая уверенность в скором конце моей жизни, подпитываемая незначительными, но постоянными мучениями и неудобствами, которые доставляет мне моя рана. Это своего рода старческая депрессия, кроющаяся в конфликте между безрассудной любовью к жизни и разумным смирением с истинным положением дел. Наряду с этим я стал заметно больше нуждаться в отдыхе и сокращении контактов, притом что эта моя потребность с трудом может быть удовлетворена, ибо я не могу не работать по шесть-семь часов ежедневно. Если же я ошибаюсь и весь этот спад носит лишь временный характер, то я первым это отмечу и вновь войду в свой обычный рабочий ритм. Если же мои плохие предчувствия верны, то я не премину просить Вас о скором визите ко мне.
Мысль о том, что мой послезавтрашний день рождения может оказаться последним, должно быть, посетила и других людей, судя по той поспешности, с которой Вена одарила меня почестями, которых обычно удостаивают к юбилею. Меня проинформировали, что шестого числа в полдень меня почтит официальным визитом представитель бургомистра профессор Тандлер, а вместе с ним и доктор Фридъюнг».
Письма к Лу Андреас-Саломе считаются одними из самых лучших. 13 мая 1924 г., после получения поздравления по случаю своего 68-летия, Фрейд писал ей:
«В этот раз Вы вызвали у меня совершеннейшее восхищение. Я — это человек, который вместо того, чтобы в старости усиленно трудиться... и затем внезапно умереть, еще в среднем возрасте приобрел ужасную болезнь, вынужден был долго лечиться, подвергался много раз операциям, тратил свои с трудом заработанные сбережения, создавал себе трудности и вместе с тем удовлетворялся тем, что дела могли бы быть и хуже. По Самуилу Батлеру (я думаю, что Вам знакомы его блестящие истории) такой человек несомненно был бы наказан. Тем не менее Вы находите возможным воздать мне хвалу за то, сколь терпеливо я переношу свои страдания. В действительности же это не совсем так. Хоть я кое-как и приспособился к ужасающей реальности, есть вещи, смириться с которыми мне слишком тяжело; я не могу привыкнуть к жизни приговоренного к смерти.