Жизнь Зигмунда Фрейда

К концу 1928 г. одна из учениц-пациенток Фрейда, Мари Бонапарт, сильно заболела в Вене, куда она приехала для возобновления своего анализа, который часто прерывался из-за ее многочисленных общественных обязанностей. На протяжении нескольких недель она находилась в больнице под моим присмотром. Впоследствии эта болезнь и послужила поводом для установления контактов между мной и Фрейдом.
Расставшись в 1923 г. с Феликсом Дойчем, Фрейд по-прежнему обходился без личного врача. Пихлер работал только над хирургическими проблемами. Попутно Фрейд эпизодически консультировался у своего старого друга Людвига Брауна, кардиолога. Время от времени его навещал и другой его приятель, терапевт доктор Лайош Леви из Будапешта. Кроме того, за советом можно было обратиться и к старому верному другу семьи, педиатру доктору Оскару Рие. Нежелание Фрейда вверять себя заботам личного врача опиралось не только на его воспоминания о событиях 1923 г., но и на глубокое понимание им проблемы двойственности любых человеческих отношений, которая в его случае могла приобрести особую остроту. Как бы то ни было, члены семьи Фрейда и его друзья были недовольны сложившимся положением дел.
Мари Бонапарт предприняла максимальные усилия, чтобы убедить Фрейда назначить своим личным врачом меня. В мою пользу говорило то, что я посещал когда-то его вводные лекции и принадлежал к крайне немногочисленному в те времена кругу психоаналитически ориентированных терапевтов. С другой стороны, были по меньшей мере два обстоятельства, которые вызывали у Фрейда сомнения: мой возраст (тогда мне не было еще и 32 лет) и то» что к тому времени я еще не окончил свой личный анализ. Это могло привести к тем же трудностям, с которыми Фрейд столкнулся при Дойче. Тем не менее он решил «испытать меня».
Никогда не забуду нашу первую встречу. Со времени вводных лекций Фрейд зачаровал меня не только как личность, но и как мыслитель. В душе я уже тогда был аналитиком, несмотря на то что по ряду причин посвятил себя медицине внутренних органов. Я с жадностью читал все произведение Фрейда и дружил со многими аналитиками второй волны. Свой личный анализ я начал в 1925 г. и к 1928-му мог надеяться, что уже достиг достаточной меры беспристрастности, необходимой для столь ответственной работы.
На нашей первой встрече я был приглашен во «внутренние покои» — рабочий кабинет Фрейда. Подробности тех первых встреч широко представлены в ряде биографических исследований жизни Фрейда. Возможно, наиболее поэтичное их описание было приведено Хильдой Дулиттл в ее «Дани Фрейду» (1956) и Лу Андре-ас-Саломе в «Журнале Фрейда» (1958). Потому я ограничусь изложением лишь некоторых фактов.
Ни малейшего высокомерия не ощущалось в этом мудром человеке, встретившемся впервые с доктором, который был более чем на сорок лет его младше. Несмотря на сосредоточенную внимательность его необычайно выразительных глаз, я сразу почувствовал себя раскрепощенно. Особенно помогла в этом его высокая оценка успешности моего лечения Мари Бонапарт. В самое короткое время он продемонстрировал готовность установить между нами отношения на основе взаимного уважения и доверия. Перед тем как поведать мне историю своей болезни, он пожелал прояснить условия этих отношений. Упомянув лишь в самых общих чертах о «некоторых досадных недоразумениях с вашими предшественниками», он выразил надежду на то, что я всегда буду говорить ему только правду о его состоянии и ничего, кроме правды. Надо полагать, мой ответ вселил в него уверенность, что я сдержу обещание. Затем он, испытующе на меня глядя, добавил: «Пообещайте мне еще одну вещь: что, когда придет мое время, вы не позволите мне страдать понапрасну». Все это было сказано чрезвычайно просто, без всякого пафоса, но совершенно серьезно. После этого мы пожали друг другу руки.
Фрейд закончил нашу беседу, заявив о своем нежелании злоупотреблять профессиональным этикетом и находя нужным всецело оплачивать врачебные услуги.
Он и в самом деле был настроен решительно. В Вене было принято предоставлять врачу счет в конце года. Фрейд сделал в мой адрес соответствующий запрос, однако, познакомившись с представленными мною подсчетами, нашел их заниженными. В следующем письме он писал мне:
«10 января 1930 г.
Мой дорогой доктор Шур.
Я нахожусь в затруднении, не зная, как отнестись к тому счету, который Вы выслали мне за прошлый год. Любая медицинская организация посчитала бы, что стоимость медицинских услуг в нем непрофессионально занижена. Я чувствую, что Вы отходите от соглашения, на котором строятся наши формальные отношения. Я не желаю оплачивать этот счет и прошу Вас прислать более правильный. Искренне Ваш,
Фрейд».

В аналогичной ситуации оказывался и Пихлер, первая запись которого содержала следующее утверждение:
«ИСТОРИЯ БОЛЕЗНИ Профессор Фрейд 1923 г.
9.26 Консультация у профессора Гаека
Пациент поставил условием свой отказ от предоставления коллегиальных услуг, настаивая па оплате».
После того как я прошел это испытание, мы договорились о последующих встречах, во время которых я смог бы изучить историю болезни Фрейда и осмотреть его. Поскольку ему трудно было говорить, на предварительное знакомство ушло несколько встреч. Фрейд предоставил в мое распоряжение полную информацию о своих операциях и о проблемах с протезом. Он рассказал мне о своих стенокардических симптомах 1926 г. и эпизодических экстрасистолах. Мы договорились, что я смогу получить любую дополнительную информацию от его кардиолога Брауна. Он очень мало говорил о своих прежних проблемах с сердцем. В то время ни я, ни Браун не имели оснований предполагать, что у него уже наблюдались серьезные сердечные симптомы, беспокоившие его на протяжении нескольких лет.
Также Фрейд рассказал мне о появлявшихся у него временами желудочно-кишечных симптомах, стремясь избавиться от которых он неоднократно ездил на лечение в Карлсбад. Они были типичными для спастического колита. Он также говорил, что в прошлом у него иногда наблюдалось учащенное мочеиспускание, но позже эти симптомы проявлялись уже очень редко.
Общее состояние Фрейде, если не брать в расчет его ротовую полость, оказалось удивительно хорошим. Несмотря на большие сложности с жеванием и глотанием, он приучил себя полноценно питаться. Со стороны сердца тоже не было заметно никаких патологических изменений. Ни само оно, ни аорта увеличены не были. Несмотря на неумеренное курение, у него не было ни хронического бронхита, ни легочной эмфиземы.
Мне потребовалось довольно приличное время, чтобы привыкнуть к его изувеченной операциями носо-ротовой полости. Во рту у него преобладала рубцовая ткань, по площади лишь немногим уступая обычной слизистой оболочке. Тогда я не обнаружил никаких заметных лейкоплакий. Имело место обильное истечение частично гнойного секрета, в основном из правого верхнечелюстного синуса. Во рту было много участков, чувствительных к малейшему прикосновению. Было совершенно понятно, сколь ужасные страдания должны были доставлять ему манипуляции с протезом. А ведь протез пытались улучшить уже очень много раз!
Разумеется, я расспросил Фрейда о его привычках и не обошел стороной проблему его курения. Я быстро смог понять, что курение являлось той сферой, в которой, как Фрейд сам признавался, он не мог установить «доминирование собственного «Я».
Я уже подробно обсуждал попытки Фрейда отказаться от курения (глава 2) во время проблем с сердцем 1893 — 1895 гг. Он не преуспел в них ни тогда, ни позже. Однако характерно, что Фрейд на какое-то время все же бросал курить после появления сердечных болей или мигреней, равно как и после выраженных желудочно-кишечных симптомов. При этом ему неохотно приходилось признаваться себе и другим, что отказ от курения в его случае приводил к незамедлительному смягчению наблюдавшихся у него симптомов. Это ясно видно из одного его письма к Эй-тингтону, написанного 1 мая 1930 г.
«Сердечные и кишечные симптомы вынудили меня отправиться в санаторий, доверившись врачу [то есть мне. — М. Я/.], который на этом твердо настаивал. Здесь я испытал быстрое и существенное облегчение, но не в результате какого-то медицинского волшебства, а по причине моей мучительной автономности1. За последние шесть дней я не выкурил ни единой сигары. Не могу отрицать, что улучшением моего состояния я обязан именно этому самоограничению. И все-же это печально» [курсив добавлен. — М. Я/.].
Такие периоды воздержания были непродолжительны. Порой, когда болезненные симптомы вновь заявляли о себе, Фрейд обращался ко мне: «Я знаю, что Вы собираетесь мне сказать — не следует курить». Через несколько дней отказа от табака он трогательно-обезоруживающе приветствовал меня следующими словами: «Ну вот, я опять начал». Однажды во время летнего отпуска (9 сентября 1930 г.) он написал мне письмо, где говорил, что чувствует себя лучше, и добавлял:
«Мое состояние в целом удовлетворительно; сердечные симптомы отсутствуют. В дебете: ежедневно одна сигара, со вчерашнего дня — две».

Фрейд прекрасно понимал, что курение раздражает его слизистую оболочку, но так никогда и не согласился бросить из-за этого курить, хотя сделать это ему советовали весьма недвусмысленно. Патолог Я. Эрдхайм, исследовавший большую часть иссеченных у него тканей, неоднократно подчеркивал связь между курением и наблюдавшимися у Фрейда патологическими изменениями. Один из его отчетов гласил:
«В этот раз особенно заметно широкое воспаление, охватывающее всю слизистую и являющееся следствием неумеренного курения. Все указывает на то, что воспаление появилось раньше, тогда как образовавшаяся лейкоплакия стала следствием этого воспаления. Далее, оба образца содержат участки, где лейкоплакия уже переродилась в эпителиому, то есть предраковое состояние. Оба образца также содержат участки, в которых началось наслоение глобул. Однако значительного роста вглубь не отмечено; лежащая в основе соединительная ткань загрубевшая, рубцо-во измененная. Иссечен достаточный фрагмент ткани, чтобы гарантировать полное удаление локального распространения эпите-лиомы».
В этот же отчет Эрдхайм добавил следующую ремарку: «Пациенту настоятельно рекомендуется бросить курить». Когда я показал этот отчет Фрейду, он только пожал плечами.
Познакомившись с перепиской Фрейда с Флиссом и Эй-тингтоном, я получил яркое подтверждение силы пристрастия Фрейда к никотину. Многие письма к Эйтингтону полны просьб достать определенные марки сигар или жалоб на их плохое качество. Я неоднократно себя спрашивал, имел ли я право или даже должен ли был категорически настаивать на необходимости прекратить курение. Пожалуй, другой врач, оказавшийся на моем месте и обладавший беспристрастностью Пихлера, именно так бы и поступил. Я же не смог этого сделать и, мысленно возвращаясь к тем временам, понимаю, что не жалею. В любом случае сомнительно, чтобы подобная попытка могла оказаться успешной.
Фрейд не принимал никаких барбитуратов или опиатов. Мы можем лишь гадать, почему он, в 1890-х гг. в течение нескольких лет принимавший кокаин, в отличие от своего друга Фляй-шля, так никогда и не стал зависим от него, но пристрастился к сигарам. Возможно, ответ заключается в том, что Фрейд никогда не стремился достигнуть преходящего эйфорического эффекта от кокаина, тогда как никотин обострял его внимание и оказывал стимулирующее влияние на мыслительный процесс. Позже курение стало помогать снятию психического напряжения, возникавшего из-за терзавших Фрейда болезненных ощущений. Он неоднократно говорил мне, что был не в состоянии работать без сигары. Но было ли время, когда Фрейд не работал?
Следующие письма к Эйтингтону весьма красноречивы в этом отношении. 1 июня 1931 г. Фрейд писал:
«Ваш вопрос о сигарах побуждает меня признать, что я вновь начал курить. Учитывая мой возраст и все неудобства, которые мне день ото дня приходится испытывать, связанный с перспективой [предотвратить новое обострение болезни] отказ от курения не представляется мне оправданным».
И 13 июля 1931 г.:
«Благодарю за Вашу посылку. Раздосадованный тем, что боль не отступает, я вновь преступил черту и [мои запасы сигар] довольно малы».
Видимо, никотин позволял Фрейду переносить боль и помогал поддерживать душевное равновесие.
Оба процитированных письма, равно как и следующее, написанное 25 июля, были отправлены Эйтингтону после 75-летия Фрейда, обеспечившего его «оправданием».
«Эмбарго на перемещения, несомненно, еще более затруднит задачу по поддержанию моих запасов сигар. Поскольку я придерживаюсь принципа, что после 75 лет человеку не следует лишать себя удовольствий, они [запасы] стремительно тают».
Однако эти письма также показывают, что в душе Фрейд все еще испытывал чувство вины1. Я предполагаю дальше показать, как желание и обязанность жить постепенно возобладали.
В прочих отношениях Фрейда вполне можно было считать образцовым пациентом. Он почти никогда не жаловался на свое состояние. Лишь иногда мимолетное выражение боли на его лице или невольное движение выдавали, какие он испытывал мучения. За годы нашего общения между нами установилась особая связь, не требовавшая слов. Я понимал его состояние, а он, в свою очередь, понимал, что именно я о его состоянии думаю. Слова являлись в таком случае лишь дополнительным пояснением. Никогда не придавая этому какого-то особого значения, Фрейд всегда был внимателен и великодушен к людям и проявлял самый неподдельный интерес к ним. Его способность любить, его чуткость остались с ним до самого конца.

Если не принимать в расчет зависимость от курения, в повседневной жизни Фрейд сохранял не только максимальный самоконтроль, но и такую степень безмятежности и человеческого достоинства, которая никого не могла оставить равнодушным, даже представителей гестапо и официальных властей, с которыми Фрейду пришлось иметь дело в пору нацистской оккупации. Не было в его манере поведения и ничего заурядного, шаблонного. До последних дней он сохранял удивительную психическую гибкость, позволявшую ему легко общаться с самыми разными людьми.
Несколько «пустяковых» фактов особенно важны для меня, как свидетельство его потрясающе выдержанного поведения. Несомненно, он ненавидел свой ужасный протез, но уронил его лишь однажды, во время процедуры очистки. На рабочем столе у него стояли часы, требовавшие завода каждые восемь дней. Делать это он не забывал никогда, вплоть до самого конца своей жизни. Как известно, Фрейд обладал фотографической памятью и поэтому вносил в свои рукописи очень мало изменений. Я познакомился с тысячами подлинников его писем — многие из них появились в последнее десятилетие его жизни — и почти не нашел в них исправлений или описок1.
Никогда я не слышал от него злых или раздраженных слов в адрес кого бы то ни было, притом что последние несколько недель его жизни я провел в его доме!
Единственным обезболивающим препаратом, который Фрейд позволял себе использовать, был аспирин. При мигренях он мог согласиться принять пирамидон, и такой распорядок сохранялся в течение всей жизни. Лишь до или непосредственно после хирургических процедур он применял опиаты. К счастью, Фрейд мог похвастаться способностью к крепкому и освежающему сну. Он почти всегда быстро засыпал и безмятежно спал всю ночь. Разбудить его могли лишь очень сильные боли.
После большинства операций, за исключением самых сложных, он был в состоянии возобновить свою психоаналитическую практику через день или два. Следующий эпизод весьма красноречиво описывает устойчивость Фрейда к боли. Некоторые люди, например тот же Пихлер, даже стали воспринимать такое терпение как норму. Одна из хирургических процедур, проводившаяся под местной анестезией, затянулась очень надолго. Анестетик был уже не в состоянии удовлетворительно выполнять свое назначение в сплошь покрытых рубцами тканях. Фрейд начал стонать и потом просто произнес: «Я больше не могу это выносить». В своих записях о проведенной операции Пихлер отметил это высказывание, сопроводив его следующим комментарием: «Хотел бы я знать почему». Позже я расскажу еще о двух случаях, которые мне известны. Это были единственные моменты в жизни Фрейда, когда он лишь с трудом сумел сохранить свое неизменное хладнокровие.
На первых порах я должен был следить за общим состоянием здоровья Фрейда и пытаться облегчить его страдания без помощи специальных лекарственных средств. С июня 1928 г. по ноябрь 1929 г. Фрейд и Пихлер не встречались. После того как Фрейд отправился в Берлин, чтобы Шредер сделал ему новый протез, тяготы, связанные с его ежедневной подгонкой, легли исключительно на него самого. В следующий раз я предложил Фрейду отправиться в Берлин вместе с моим другом-дантистом доктором Йозефом Вейнманом1, чтобы, пока Шредер улучшал протез, Фрейд мог бы постичь с его помощью тонкости обращения с ним. Именно Вейнман позже (в 1931 г.) предложил Фрейду проводить вдувания ортоформа — производного новокаина, который в распыленном виде предполагалось наносить на болезненные участки ротовой полости2. Вот где вновь пригодился старый «друг» кокаин! Фрейд согласился прибегнуть к этому средству, поскольку при таком применении ортоформ не всасывался. Посредством систематических лечебных процедур он также смог улучшить состояние своего носа и синусов.
Со временем я уже с закрытыми глазами мог представить себе каждый участок рта Фрейда. В мои функции вошла обязанность как можно раньше обнаруживать признаки появления новообразований и оповещать о них Пихлера.
Несмотря на боли, в 1929 г. Фрейд получил большое удовольствие от пребывания в Шнивинкеле близ Берхтесгадена, где я навестил его в августе. (Это было недалеко от того места, где тридцатью годами раньше Фрейд закончил свое «Толкование сновидений».) Фрейд и его семья оказались изумительно радушными хозяевами. Однако больше всего меня поразило, как восторженно Фрейд воспринимает природу, цветы, луга, то, как он наслаждался красотой местных гор. Было очевидно, что все пережитые им страдания не смогли уничтожить его жизнерадостное и оптимистическое мировосприятие.

Во время своего пребывания в Шнивинкеле Фрейд написал «Недовольство культурой». Его отношение к этому произведению было сходным с отношением к большинству других своих работ. Это может быть хорошо проиллюстрировано письмом к Лу Андреас-Саломе от 28 июля 1929 г.
«Милая Лу. Со свойственной Вам проницательностью Вы легко догадаетесь, почему я задержался с ответом. Анна уже сообщила Вам. что я кое-что пишу. И вот сегодня я вписал последнее предложение, которое — насколько здесь, в отсутствии библиотеки это возможно — закончило данную работу. В ней повествуется о культуре, чувствах вины, счастья и иных высоких материях. Как бы то ни было, по сравнению с более ранними моими работами, в которых как-никак всегда ощущался внутренний творческий импульс, эта поражает меня своей посредственностью. Но что еще остается делать? Я не могу позволить себе проводить весь день куря и играя в карты. Я больше не в состоянии совершать длительные прогулки, а находящиеся здесь книги по большей части мне неинтересны. Потому я пишу, и время проходит вполне приятно. Создавая эту работу, я заново открывал самые банальные вещи».
Я уже упоминал, что Фрейд ссылался на эту книгу в постскриптуме к своему «Автобиографическому исследованию», где говорил, что придерживался в ней того же направления идей, как и в «Будущем одной иллюзии». Это действительно было так. Также верно и утверждение Фрейда о возвращении его интересов к проблемам культуры, волновавшим его еще много лет назад. Мы можем, однако, отметить и иные черты этой работы. Фрейд написал ее через десять лет после «По ту сторону принципа удовольствия» и через шесть и пять после соответственно «Я и Оно» и «Экономической проблемы мазохизма». К тому времени он применил и испытал структурную и дуалистическую теории в анализе своих пациентов. Он пришел к пониманию способности инстинкта агрессии к превращениям, связи этого влечения со «Сверх-Я» и трудностей, которые агрессивное влечение создает для процесса анализа. В «Недовольстве культурой» он в сжатой форме представил сложную взаимосвязь между разрушительным инстинктивным влечением, «Сверх-Я» и характеро- и симптомо-образованием. Фрейд также отметил широкие возможности использования этих знаний в образовании, в истории, при решении социальных проблем. Однако если мы сопоставим «Будущее одной иллюзии» с «Недовольством культурой», то не сможем не заметить, насколько эти произведения различны по своим настроениям. На смену жизнеутверждающему оптимизму, уверенному в неизбежной победе «Я» над иллюзиями, слабостью и глупостью, пришел глубокий пессимизм. Мы можем лишь догадываться о факторах, приведших к такому повороту событий. События тех лет не могли особенно радовать Фрейда. Хотя вначале, несмотря на свое глубочайшее неприятие всякого насилия1, он в целом положительно отнесся к коммунистической революции, очень скоро он ощутил, что в России верх начали брать все те же слепые агрессивные инстинкты, под которые философия марксизма пыталась подвести экономическую базу2.
В Германии же быстро разрастался нацизм, олицетворяя собой все те силы, которые противостоят Разуму и Эросу. Запад все глубже увязал в трясине экономического кризиса. Ужасная инфляция снова стала напрямую угрожать финансовому благополучию семьи Фрейда.
Но особенно тяжело Фрейд переживал свои физические страдания, поглощавшие все его жизненные силы и разрушавшие его способность наслаждаться жизнью. Все эти обстоятельства вполне могли стать причиной пессимистического настроя «Недовольства культурой». Теперь Фрейд крайне скептически относился и к перспективам развития человечества. Тут было бы весьма уместно привести текст его письма к Пфистеру, где подобные его чувства выразились особенно ярко, во всем противореча высказанной им в «Будущем одной иллюзии» уверенности, что «господство разума... кажется делом далекого будущего, однако, возможно, это будущее... все же не бесконечно далеко от нас».
«Вена, 7 февраля 1930 г.
Дорогой доктор Пфистер.
За окном льет дождь и, следовательно, у меня есть час, чтобы без промедления ответить на Ваше любезное письмо, пришедшее ко мне вчера.

Не все Ваши новости благоприятны. Но с чего мы взяли, что все должно идти хорошо? В любом случае я рад, что Вы написали о себе и своей работе, своих надеждах и разочарованиях. Физическая удаленность людей друг от друга легко может привести к прекращению их отношений, если они ничего не слышат друг о друге и не имеют общих переживаний. В личных взаимоотношениях присутствует нечто особенно ценное, что не могут заменить ни совместная работа, ни общие интересы. Оба мы с того момента, когда обратили внимание на непреодолимые различия в нашем отношении к жизни, имеем особое основание — и, я надеюсь, склонность — развивать такие взаимоотношения.
Вы справедливо заметили, что мои умственные силы не пострадали от старости (мне уже больше семидесяти), хотя кое-какое влияние здесь все же заметно. Природа всегда выбирает между тремя способами уничтожения конкретного организма: ум и тело могут разрушаться одновременно; распад психики иногда предваряет ухудшение физического состояния; и, наконец, физический распад происходит, когда умственные способности еще не пострадали. В моем случае пока реализуется третий, наиболее гуманный. Ну а раз так, то попытаюсь извлечь выгоду из такого положения вещей. Моим ответом на Вашу краткую и сдержанную критику станет еще более краткая и скромная защита.
Я остановлюсь лишь на одном моменте. Сомневаясь в том, что человечеству суждено стать более совершенным и считая наше бытие постоянной борьбой между Эросом и влечением к смерти, результат которой представляется мне непредсказуемым, я полагаю, что эти выводы никак не обусловлены чертами моего характера. Я по натуре отнюдь не самоед и не злобный смутьян. Я бы с удовольствием поверил, что меня, как и всех прочих людей, ожидает нечто приятное, и утешался бы перспективами скорого наступления прекрасного и гармоничного будущего. Однако это было бы не чем иным, как очередной иллюзией, противоречащей истинному положению вещей. Вопрос ведь не в том, какая вера стала бы более приятной, более удобной или более выгодной для жизни, а в том, какова мера ее соответствия запутанной реальности, окружающей нас. Влечение к смерти противно стремлениям моего сердца; оно представляется мне лишь неминуемым допущением, опирающимся на биологические и психологические основания. Отсюда вытекает и все остальное. Соответственно мой пессимизм представляется мне умозаключением, тогда как оптимизм моих оппонентов выглядит как предположение. Я мог бы сказать, что считаю свою приверженность к мрачным теориям союзом по расчету, а не «по любви», как у моих «противников». И не исключено, что в результате они окажутся куда счастливее, чем я.
Разумеется, я готов допустить, что ошибаюсь по всем трем пунктам: в утверждении независимости моих теорий от моей натуры; в оценке моей аргументации этих теорий и их содержания. Однако Вам известно, что чем соблазнительнее перспективы, тем меньше вероятности, что они сбудутся, и тем больше страстей они вызывают в тех, кто склонен в них верить. Однако я не желаю обманываться.
Я могу представить, как миллионы лет назад величественные динозавры могли гордиться развитием своего рода и воображали свое будущее самым прекрасным. А затем, если не считать крокодилов, они вымерли все до единого. Вы возразите мне: «Но динозавры не умели размышлять! Они вообще ни о чем не думали, кроме как о том, чтобы набить свои желудки. Однако человеку дан разум, чтобы думать о будущем и верить в него». Однако что есть разум и что нам известно о нем и его месте в природе? Лично я питаю к нему огромное уважение, а природа? Разум — лишь малая ее часть, и все прочие ее создания, похоже, отлично могут без него обходиться. Так допустит ли она, чтобы разум занял в мире хоть немного более значительное положение?
Завидую тому, кто не питает в этом таких сомнений, как я.
С сердечными пожеланиями,
Ваш Фрейд».
Существенная часть размышлений Фрейда в «Недовольстве культурой» была посвящена вопросу практически неизбежного возникновения чувства вины перед лицом в равной мере неизбежного преобладания агрессивных и эротических инстинктов.
«Если культура представляет собой необходимый путь развития от семьи к человечеству, то как результат неизменного конфликта, проистекающего из вечного противоборства любви и смерти, неизбежно возникает чувство вины, достигающее иногда такой силы, что становится невыносимым для человека. Всякий помнит драматическое обвинение великого поэта «небесным силам»1.
Можно лишь вздохнуть при мысли, что иным людям дано умение без всякого труда извлекать глубочайшие прозрения из круговорота своих чувств, притом что другим суждено прокладывать свой путь мучительно и на ощупь».
Сколь мрачно, что спустя тридцать лет после опубликования «Толкования сновидений» эти строки, которые Фрейд отнес тогда к сновидению, которое он обсуждал в «Толковании» и в эссе «О снах», вновь появились в его новом произведении!
Между тем Фрейд изменил первоначальное название своей новой книги с «Без культуры» на «Недовольство культурой». И, несмотря на выражавшиеся им сомнения, указания на препятствия, разрушение иллюзий, он по-прежнему верил в ту силу, которая вместе с Разумом движет нашим миром, — Эрос. Эссе оканчивается следующими строками:
«Важнейшим для человеческого рода представляется мне вопрос: удастся ли, и если да, то в какой мере, обуздать тенденции агрессии и самоуничтожения, ведущие к разрушению человеческого сообщества? Возможно, что в этой связи особый интерес представляет уже наше время. Теперь люди в такой мере получили власть над силами природы, что с их помощью легко могут истребить друг друга, вплоть до последнего человека. Они знают это, и отсюда в немалой степени проистекает испытываемое ими беспокойство, их несчастья и тревоги. Остается надеяться, что другая из двух «небесных сил» — вечный Эрос — достаточно силен, чтобы выстоять в битве с таким же бессмертным противником».

После того как угроза нацизма стала еще очевиднее, в 1931 г. Фрейд добавил еще одно предложение:
«Однако кто может предвидеть, каков будет результат этой борьбы и за кем останется победа?»
Можно только гадать, какие слова Фрейд добавил бы к своему эссе, доживи он до Хиросимы!
Ранее в этой книге, перечисляя различные пути, которыми люди стремятся к счастью, Фрейд утверждал, что «образ жизни, отводящий центральное место любви и предполагающий, что всякое удовлетворение будет следствием главного: любить и быть любимым», возможно, является «ближайшим путем к цели [достижения счастья], чем все прочие». Однако сразу же добавил:
«Легко можно увидеть и слабые стороны этого способа. Иначе кому бы пришло в голову отказываться от него в попытке отыскать иные пути? Никогда мы не бываем слабее и уязвимее перед страданиями, чем тогда, когда любим, и никогда не бываем столь безнадежно несчастны, как утратив объект нашей любви или даже просто лишившись его любви».
Несколькими месяцами ранее (11 — 12 апреля 1929 г.) Фрейд выразил сходные мысли в своем письме к Бинсвангеру, который прежде рассказал ему о трагической смерти своего старшего сына:
«Несомненно, острота даже такой потери со временем притупится, однако это не сможет послужить нам утешением, ибо потеря эта невозвратима. Чем бы мы ни попытались ее заменить, прошлое уходит безвозвратно. Но именно так и должно быть. Ведь это единственный способ увековечить любовь, которая так много для нас значит».

Реакция Пфистера не была неожиданной. Ничто не могло поколебать его уважения к Фрейду, однако его ответ был изложен именно в том стиле, который Фрейд и «ожидал» от своего воображаемого оппонента из двух последних разделов «Будущего одной иллюзии».
Летом 1927 г., работая над «Будущим одной иллюзии», Фрейд попутно заинтересовался трудами и личностью Ф.М. Достоевского. Письмо к Мари Бонапарт, написанное 5 августа 1927 г., иллюстрирует то, как отражались проблемы жизни и творчества Достоевского в переписке Фрейда. Дочь Мари Бонапарт серьезно заболела. Фрейд писал ей:
«Ужасно слышать, что Ваша малышка снова больна. Я надеюсь, что она сможет преодолеть все эти беды. Мое застарелое мнение, что болезни излишни — с необходимостью смерти я смиряюсь, — крепнет с каждым днем.
[Следующий отрывок имеет отношение еще к одной проблеме, затронутой Мари Бонапарт:] Это старая проблема, потрясающе представленная в «Великом инквизиторе» Достоевского: сможет ли человечество оценить дары свободы или же, напротив, ему больше всего подходит полнейший абсолютизм? Да, проблема есть, но где ее решение? Где нам искать гарантии такого превосходства?»
Здесь Фрейд обратился к вопросам, которые он поднимал на страницах «Будущего одной иллюзии». В первых главах этого произведения он обсуждал тот факт, что культура, в лице неких ее авторитетных представителей, навязывает человеку ряд морально-этических стандартов, призванных подавить его инстинктивные потребности. Однако тут же возникает вопрос: сможет ли человек жить, если у него отнять милые его сердцу иллюзии? Не питаем ли мы сами иллюзий, если думаем, что сможет? На первый вопрос Фрейд ответил утвердительно, отметив при этом, что если такое и произойдет, то в весьма отдаленном будущем. Мы можем предположить, что сам Фрейд достиг подобного уровня превосходства Разума, «Я». Но что можно сказать о великом множестве других людей?
Видимо, название эссе Фрейда имеет двойное значение. Он был убежден в иллюзорности религиозных доктрин; в том, что он должен сделать это заявление в силу его истинности; что сам он не нуждается в подобных иллюзиях. Что касается остальных, то он надеялся, что окончательная победа разума, в свою очередь, иллюзией не является, хотя в те времена могло показаться, что это совсем не так.
События следующих лет не смогли поколебать убеждений Фрейда, его способности жить без помощи иллюзий, однако они серьезно подорвали его веру в грядущую победу разума и здравого смысла.
После опубликования «Будущего одной иллюзии» у Фрейда наступил очередной творческий спад. Он по-прежнему мучился со своим протезом. Пихлер постоянно старался его усовершенствовать, предприняв к весне 1928 г. пять таких попыток. Порой Фрейд был не в состоянии оставлять нижний протез на ночь, но если он надолго его вынимал, то ткани стягивались и это доставляло Фрейду еще больше мучений. В том году Пихлер последний раз встретился с Фрейдом 15 июня 1928 г., и это была их 49-я встреча за пять с половиной месяцев!
Фрейд тогда подумывал о поездке в Берлин к профессору Шредеру, специалисту в области челюстно-лицевой хирургии, способному сконструировать новый протез. Он крайне неохотно пошел на такой шаг. Его сомнения на этот счет недвусмысленно отразились в письме к Джонсу, написанном 1 июля 1928 г.
«Усилия Пихлера по улучшению моего протеза за последний год принесли мне множество страданий. Конечный результат весьма неудовлетворителен. Таким образом, я зажат со всех сторон и просто вынужден обратиться к кому-то еще. Это для меня очень непростой шаг, ведь я уже обязан Пихлеру еще четырьмя годами моей жизни. Однако дальше так продолжаться не может. На прошлой неделе профессор Шредер из Берлина направил своих помощников, чтобы меня осмотреть, и оставил мне надежду, что недели через четыре он сможет сделать мне нечто получше. Я согласился с его предложением и думаю в сентябре отправиться в Берлин».
Пихлер, понимавший, что сам он не в состоянии улучшить протез, принял это известие как истинный джентльмен. И когда Фрейд вновь возвратился к Пихлеру, тот принял его столь же уважительно, как и раньше.
Протез Шредера временно принес Фрейду существенное облегчение. Главным его достоинством была меньшая громоздкость. И хотя Фрейд заявил об «улучшении своего состояния на 70%», он был совершенно измотан и мог лишь постепенно восстанавливать свою психоаналитическую практику.
И все-же дух «Иллюзии» не был сломлен.
На протяжении 1928 г. смерть дважды приходила к близким Фрейду людям. Зимой Джонс потерял маленькую дочь, которая была ему особенно дорога. Фрейд попытался, как мог, смягчить эту утрату. И марта он писал:
«Мое сочувствие опирается на собственный болезненный опыт. То, что пришлось пережить Вам, на меня обрушилось целых два раза. Будьте уверены, София была моей любимой дочерью, хотя тогда она уже была взрослой. Но только когда тремя годами позже, в июне 1923 г., умер маленький Хейнеле, жизнь для меня навсегда потеряла свою прелесть. У него и Вашей малышки было нечто общее. Он тоже был крайне одаренным ребенком и не раз повторял, что скоро умрет! Как могли эти дети знать такие вещи? Вы и Ваша дорогая жена, несомненно, еще достаточно молоды, чтобы все-таки суметь сохранить интерес к жизни».
3 мая он вновь писал Джонсу:
«Вы намекаете, что через несколько дней мне исполнится 72...
Вам известно, что мне удалось достичь согласия в том, что все мои дни рождения до 75-го праздноваться не будут. Вы можете легко понять, какие ожидания за этим стоят. Тем не менее я подозреваю, что в этот день «Verlag» подарит мне 11-й том моего Собрания сочинений и что я вполне готов с этим примириться.
«Молодость» и «старость» воспринимаются мной теперь как самые значительные противоположности. Мне кажется, что установить взаимопонимание между ними невозможно... Если бы мне довелось подольше задержаться на этой земле, то я несомненно ожидал бы услышать, что Вы и Ваша жена конечно же смогли преодолеть этот жестокий удар судьбы».

Оценка истинности религиозных доктрин выходит за рамки данного исследования. Нам достаточно того, что мы сумели охарактеризовать их... как иллюзии... Мы примерно знаем, в какие времена... создавались религиозные доктрины. Если же вдобавок мы откроем и соответствующие мотивы, то наша позиция в отношении религиозной проблемы претерпит заметное изменение. Мы говорим себе, что было бы прекрасно, если бы существовал Бог, создавший мир и благое Провидение, и существовал бы нравственный мировой порядок и загробная жизнь. Однако было бы просто поразительно, если бы все обстояло так, как нам бы того хотелось. И еще более удивительным было бы, если бы наши несчастные, невежественные и угнетенные предки преуспели бы в решении этих трудных загадок мироздания».
Затем Фрейд выдвинул на первый план возражения воображаемого собеседника, которые сводились к тому, что такая работа может быть опасной, подорвать мораль, провозгласить беззаконие и т. д. При этом он даже пренебрег тем, что его книга может повредить репутации психоанализа, сообщив:
«В крайнем случае такую книгу будет запрещено переводить или распространять в той или иной стране. Несомненно, это будет та страна, которая убеждена в высоком уровне своей культуры».
Особое внимание было уделено следующему вопросу:
«Раз люди так маловосприимчивы к голосу разума и если над ними безраздельно властвуют их инстинктивные влечения, то стоит ли лишать их удовлетворения этих влечений, предлагая взамен выкладки разума? [Фрейд ответил следующим вопросом: Конечно, люди таковы, но спросите себя: действительно ли они должны быть такими, понуждает ли их к тому их природа?
[Фрейд полагал, что это не так. Он признавал:] Несомненно, бессмысленно пытаться силой низвергнуть религию и тем более надеяться сделать это одним махом. Прежде всего, потому, что эта затея безнадежна. Верующий не позволит отнять у себя свою веру пи доводами разума, ни запретами. И даже если бы в отношении кого-то такое удалось, то это было бы слишком жестоко.
[Однако отсюда не следует, что люди непременно должны находить утешение в религии, чтобы жить по-человечески:] Я должен возразить Вам, когда Вы... настаиваете, что люди... без иллюзорного религиозного утешения... не способны выносить тяготы жизни и жестокость действительности. Да, несомненно, это так. Но это относится только к тем из них, в которых с детства вливали сладкий — или кисло-сладкий — яд. А другие, воспитанные в атмосфере здравомыслия? Тот, кто не страдает от невроза, не нуждается в наркозе. Конечно, люди тогда окажутся в трудном положении. Они должны будут признать... свою ничтожность в механизме мироздания; они перестанут быть центром творения, объектом нежной заботы благосклонного Провидения. Они попадут в ситуацию ребенка, покинувшего родительский дом, где ему было так тепло и уютно... Но людям нельзя вечно оставаться детьми; они должны, в конце концов, выйти в «недружелюбный мир». Мы можем назвать это «воспитанием реалистичности». Следует ли мне уверять Вас, что единственная цель моего сочинения — указать на необходимость этого шага в будущее?
Возможно, Вы опасаетесь, что люди не выдержат столь тяжелого испытания? Однако будем все-таки надеяться. Понимание того, что ты предоставлен лишь своим собственным силам, чего-нибудь да стоит... Люди не беспомощны. Со времен потопа наука многому их научила, и она будет и впредь увеличивать их силу. А что касается Судьбы, против которой ничего нельзя предпринять, то они научатся принимать это с покорностью. К чему им пустые обещания какого-нибудь призрачного огромного надела на Луне, пользы с которого еще никто никогда не видел? Как честным мелким землевладельцам, им известно, как обрабатывать свою родную землю, чтобы она их прокормила. Перестав ожидать чего-либо от загробного существования и сосредоточив все высвободившиеся силы на земной жизни, они, пожалуй, преуспеют в том, чтобы жизнь, наконец, стала сносной для всех и культура никого уже больше не угнетала. Тогда они не колеблясь смогут повторить за одним из наших неверующих собратьев:
Мы аистам и воробьям Оставим небо дружно»1.
Казалось, эти слова прозвучали финальным аккордом. Однако Фрейд предоставил своему воображаемому оппоненту дополнительный шанс, вложив в его уста следующий аргумент:
«Мне кажется, что мы теперь поменялись ролями: Вы превратились в мечтателя... захваченного иллюзиями, а я представляю голос разума, осуществляю свое право на скепсис. Вашу трактовку... я могу назвать иллюзорной, поскольку в ней слишком очевидно прослеживается влияние Ваших желаний. Вы склонны верить в то, что поколения, не испытавшие в раннем детстве влияния религиозных учений, легко сумеют подчинить страсти разуму. Увы, в этом отношении человеческая природа вряд ли когда-нибудь изменится... Если Вам угодно изгнать из нашей европейской культуры религию, то этого можно достичь только с помощью другой системы учений, которая с самого начала переймет все психологические черты религии: священный характер, косность, нетерпимость, запрет на мысль.
[И тем не менее, за самим Фрейдом осталось последнее слово:] У Вас нет оснований полагать, что я недоступен для Вашей критики. Я знаю, как трудно уберечься от иллюзий. Возможно, надежды, в которых я признался, тоже иллюзорны... Примите мою попытку такой, какова она есть... Возможно, подобная позиция, выведенная из индивидуальной психологии, недостаточно обоснованна, ее распространение на весь человеческий род неоправданно, а мой оптимизм не имеет под собой почвы. Соглашусь, что все здесь сомнительно. Но... мы можем сколь угодно часто подчеркивать, что человеческий интеллект бессилен в сравнении с человеческими страстями, и будем совершенно правы. Однако тут все не так просто. Голос разума слаб, но он не умолкнет, пока не будет услышан. И в конечном итоге, невзирая на постоянные попытки его окоротить, он все же добивается своего. Этот факт один из немногих, питающих наш оптимизм относительно будущего человечества, но и он сам по себе немаловажен. И он может оказаться верной опорой для прочих надежд. Господство разума действительно кажется делом очень и очень далекого будущего. Но тем не менее, это будущее хоть и стоит далеко от нас, но не бесконечно далеко.
У науки много открытых и еще больше тайных противников... Утверждают, что она мало чему нас научила и несопоставимо больше оставила нерешенных загадок. Но при этом люди словно забывают, как она еще молода, как трудны были ее первые шаги и как ничтожно мало времени прошло с тех пор, как человеческий интеллект достаточно окреп для решения выдвигаемых ею задач...
Нет, наша наука не иллюзия. Но иллюзорной была бы надежда, что мы сможем где-либо еще получить то, чего наука дать нам не в состоянии».
Таким образом, «Будущее одной иллюзии» оканчивается на оптимистической йоте, в которой звучит уверенность в грядущем торжестве Разума.
Еще некоторое время Фрейд продолжал обсуждать «Будущее одной иллюзии» в своей переписке с Пфистером. Так, 16 октября 1927 г., перед опубликованием этого произведения, Фрейд написал Пфистеру письмо, которым хотел подготовить его к выходу книги и где в полной мере проявил весь свой такт и деликатность, стремясь не обидеть чувств друга своим решением:
«В последующие несколько недель появится мой памфлет, которым я во многом обязан Вашему участию. Я давно хотел его написать и всякий раз откладывал, памятуя о Ваших возражениях. Однако в конечном итоге исходный импульс оказался слишком силен. В его основе, как Вы легко можете догадаться, лежит полное неприятие мною религии во всех ее формах, даже сколь угодно ослабленных. Хотя в этом нет для Вас ничего нового, я по-прежнему очень боюсь, что мои взгляды, получив публичное выражение, могут причинить Вам боль. Когда Вы это прочтете, то я бы хотел как можно скорее получить от Вас ответ, в какой мере Вы еще способны сохранить понимающее и терпеливое отношение к столь неисправимому атеисту.
Всегда искренне Ваш,
Фрейд».

Здесь Фрейд в очередной раз продемонстрировал преемственность своего творчества, сославшись на свой собственный сон, который обсуждался в «Толковании сновидений». Этот сон некогда помог ему победить страх смерти. На этот раз он попытался отнестись к этому своему страху по-иному.
По мнению Фрейда, человечество наделяет силы природы качествами, присущими отцу, и обращает их в богов, приписывая им три задачи:
«...Они должны умиротворять ужасы природы, примирять людей с безжалостной Судьбой, выступающей прежде всего в образе смерти, и вознаграждать за страдания и лишения, выпадающие на долю человека в культурном мире...
Что касается повелений рока, то мне упрямо приходит на ум неприятная догадка о том, что неведению и беспомощности рода человеческого тут уже ничем нельзя помочь. Боги здесь оказываются слабее всего. Уже самые одаренные люди античных времен начинают понимать, что Мойра [Судьба] стоит над богами... И чем более самостоятельной оказывается природа... тем напряженнее все ожидания сосредоточиваются на третьей отведенной им функции, тем в большей мере их подлинной сферой становится нравственность. Цель богов теперь состоит в том... чтобы внимать страданиям, которые люди причиняют друг другу, и следить за исполнением предписаний культуры, которым люди так плохо подчиняются...
Так создается совокупность представлений, порожденных потребностью сделать человеческую беспомощность хоть как-то переносимой... Очевидно, что такое приобретение оберегает человека как от опасностей природы и Судьбы, так и от ущерба, причиняемого ему самим человеческим обществом. Общий смысл таков. Жизнь в нашем мире служит некоторой высшей цели... О каждом из пас печется великодушное Провидение... Сама смерть есть вовсе не уничтожение, не возвращение в безжизненное небытие, но начало нового существования, возводящего нас па более высокую ступень развития... Жизнь после смерти, продолжающая нашу земную жизнь наподобие того, как невидимая часть спектра соприкасается с видимой, дарует нам все то, чего мы на этом свете так и не получили».
В «Тотеме и табу» Фрейд пытался проследить и объяснить развитие культуры и религии. В «Будущем одной иллюзии», повторив и развив эти идеи, Фрейд поставил несколько ключевых вопросов: «...что представляют собой эти идеи в свете психологии?.. И какова их истинная ценность?»
Фрейд проявил себя наилучшим образом как учитель и писатель, когда представлял свои тезисы в форме диалога с воображаемым учеником или оппонентом. Он воспользовался этим методом в «Лекциях по введению в психоанализ», «Вопросе о работе психоанализа» и двух последних главах «Будущего одной иллюзии». Судя но переписке с Пфистером, похоже, что именно последний и представлял воображаемого участника мысленного спора. Озвучив сперва возражения своего оппонента, Фрейд продолжал размышлять, начав со следующего определения:
«Религиозные представления являют собой учения и утверждения о фактах и обстоятельствах внешней (или внутренней) реальности, сообщающие нечто такое, подтверждение чему мы самостоятельно не находим и что требует веры».
Фрейд изложил множество примеров фактов, которые сплошь и рядом преподносятся ученикам в школах в виде готовых истин, но при этом не сопровождаются никакими обоснованиями.
«Они предлагаются нам как краткий исход более или менее долгого мыслительного процесса, опирающегося на наблюдения и, разумеется, также и па умозаключения. Если же некто намерен самостоятельно пройти весь путь заново, вместо того чтобы принять его однажды как уже зафиксированный итог, то указывается необходимый для этого образ действий».
Говоря о религиозных учениях, Фрейд приводил три довода, которые рассматривались как «доказательства» их истинности: во-первых, наши предки верили в это; во-вторых, «до нас дошли свидетельства, сохранившиеся с тех самых пор; и, в-третьих, вообще запрещено задавать вопросы о доказательности религиозных догматов».
«Мы должны верить потому, что верили наши предки. Но наши предки были много невежественнее нас. Они допускали существование таких вещей, которые в наше время ни у кого не вызовут доверия... Имеющиеся у нас свидетельства представлены в текстах книг, которым, судя по всему, вряд ли стоит доверять. Эти книги полны противоречий, много раз подвергались редакциям, фальсифицировались...
Так мы приходим к поразительному выводу, что все эти сведения, составляющие паше культурное наследие... призванные открыть нам загадки бытия и примирить нас со страданиями жизни... являются очень мало обоснованными...
И не следует полагать, что все, сказанное мной относительно недоказуемости религиозных учений, содержит нечто новое. Это ощущали... наши предки, оставившие после себя 1акое наследие. Вероятно, многие из них питали те же сомнения, что и мы, только над ними довлел слишком большой гнет, чтобы они отважились их высказать. И с тех пор несчетные множества людей терзались одинаковыми сомнениями... многие блестящие умы сломались в этом конфликте, многие характеры стали ущербными из-за компромиссов, через которые они искали выход из положения».
Фрейд вновь поднимал вопрос: откуда религиозные доктрины черпают свои силы и чему они обязаны своей действенностью, «независимой от голоса разума»? Он отвечал на него таким образом:
«[Эти доктрины] не являются сухим остатком опыта или итоговым заключением мысли: это иллюзии, реализации древнейших, сильнейших и наиболее настойчивых желаний человечества. Тайна их силы кроется в силе этих желаний, благосклонная власть божественного Провидения смягчает наш страх перед жизненными опасностями... продолжение земного существования в будущей жизни расширяет пространственные и временные рамки, в которых исполнение этих желаний окажется возможным. <...> Индивидуальная психика испытывает огромное облегчение, когда конфликты детского возраста... которые никогда до конца не преодолеваются... получают общепринятое разрешение.