Жизнь Зигмунда Фрейда

Как мы уже могли видеть по письмам Фрейда к невесте, он был подвержен тем колебаниям настроения, когда периоды энтузиазма и высокой творческой продуктивности чередуются с временами уныния и упадка сил, которые Гёте считал спутниками безрассудной страсти:
В радости к небесам, В горе к смерти.
Однако подобные перепады настроения часто встречаются и у очень творческих людей, создающих свои лучшие произведения в состоянии душевного подъема, концентрируя все свои силы для относительно короткого рывка. Творчество Фрейда характеризовалось именно такими краткими всплесками активности. Самые трудоемкие свои работы, как «Проект научной психологии», 1-я глава «Толкования сновидений» и большинство статей по мета-психологии (1915), он создавал за какие-нибудь несколько недель. На смену таким сверхусилиям часто приходили периоды серьезных сомнений в ценности всего написанного за предыдущее время.
Однако в пору дружбы с Флиссом основания для таких перепадов имели гораздо более комплексный характер. Отчасти они зависели от физического состояния Фрейда (которое я обсуждал во 2-й главе). Так, его творческие возможности существенно ослабли во время, когда его мучили наиболее выраженные симптомы заболевания сердца. Хорошо известно, что стенокардия и приступы пароксизмальной тахикардии почти всегда в большей или меньшей степени сопровождаются повышенной тревожностью.
В те годы, когда средства диагностики сердечных заболеваний были крайне несовершенны, такой признак даже считался весьма существенным.
Ощущение тревоги в таких случаях отчасти возникает из-за появляющегося чувства тяжести в грудной клетке. Фрейд ярко описал его в своем письме от 19 апреля 1894 г. Отчасти это происходит из-за неожиданности и непредсказуемости начала очередного приступа. То, что позже Фрейд представил как суть «травмирующей» ситуации — внутренняя беспомощность «Я» перед лицом грозящей опасности, — проявляется и в этой болезни. Кроме того, как медик, он понимал истинное значение своих симптомов, что также усиливало его тревогу.

После того как Фрейд обнаружил свою «причину», которая захватила его до такой степени, что в одном из своих писем (от 19 февраля 1899 г.; см. главу 5) он назвал ее своим «новообразованием», переписка между ними становилась все более активной и доверительной. Фрейда переполняли мысли, которые он записывал в черновиках, вновь переписывал и отправлял получавшиеся рукописи Флиссу. Он также уговаривал Флисса опубликовать предварительный очерк его концепции назального рефлекторного невроза, читал его рукописи, предлагал свои коррективы и даже подумывал о выпуске совместной статьи.
Трудно поверить, но в то время Фрейд испугался собственных открытий. Поэтому ему было крайне важно общение с таким человеком, как Флисс, который был бы способен выслушать и оценить его (отчасти, возможно, потому, что сам нуждался в благодарной аудитории).
В то время Фрейда окружало крайнее безразличие и даже враждебность коллег. Некоторые из его ранее упомянутых писем отражают это. 25 апреля 1894 г. он пишет о «мертвом штиле в обществе и науке»; 21 мая 1894 г. констатирует: «Я совсем одинок здесь, толкуя неврозы. Они смотрят на меня как на одержимого...» 22 июня 1894 г. Фрейд добавляет: «...поскольку научные контакты с Брейером практически прекратились, теперь я могу надеяться только на свои силы. Поэтому работа идет так медленно». Переписка и общение с Флиссом разрушили эту изоляцию, дав стимулы и силы к новым изысканиям (см. письмо от 14 июля 1894 г.).
К сожалению, письма Флисса к Фрейду не сохранились. Когда вдова Флисса попросила возвратить их, он не смог их отыскать. Ссылаясь на это в письме от 1937 г. к Мари Бонапарт, которая тогда только что выкупила вывезенные из Германии письма Фрейда к Флиссу, Фрейд писал: «До сих пор я не могу понять, уничтожил ли я их, или же искусно спрятал... Как Вы догадываетесь, наша переписка носила глубоко личный характер». Соответственно, у нас нет возможности оценить, до какой степени Флисс был способен воспринимать идеи Фрейда. Однако из собственных писем Фрейда, особенно тех, которые были написаны им в пору его напряженной работы над «Толкованием сновидений», мы можем сделать вывод, что Флисс был не только заинтересованным, но до некоторой степени и понимающим — хотя и критичным — слушателем и читателем. До тех пор пока это понимание присутствовало в должной мере, мнение Флисса оставалось очень важным для Фрейда, который долго не мог выработать твердой оценки значимости своих работ.
Я остановлюсь позже на том, когда, почему и каким образом их позициям суждено было разойтись. Однако в рассматриваемый нами период эти отношения интенсивно развивались. Фрейд бурно восхищался Флиссом; его восторженность росла по мере того, как крепло его понимание природы неврозов и осознание универсальности определенных психических механизмов.

По возвращении из Парижа в 1886 г. Фрейд подготовил доклад для Венского медицинского общества о работе Шарко над проблемами истерии. Он обратил особое внимание на проявления истерии у мужчин и в результате оказался в жесткой оппозиции главе Неврологического института Мейнерту, лишив себя последней поддержки в академических кругах.
Поскольку в своей неврологической практике Фрейд чаще сталкивался с психоневрозами, чем с органическими заболеваниями, он начал использовать гипноз и вскоре вспомнил о случае Брейера. Хотя сперва Фрейд использовал новый подход только при лечении истерии, вскоре он понял его исключительную ценность для лечения и понимания и других разновидностей психоневрозов. Мы могли бы сказать, что это справедливо и в отношении многих других открытий, Фрейд буквально «наткнулся» на особую роль сексуальности в происхождении неврозов. Однако, сделав первый шаг, Фрейд уже твердо встал на предначертанный для него путь. Он оказался на совершенно неизведанной территории, где его учитель и друг Брейер уже не мог ни помочь ему, ни даже за ним последовать.
Теперь его гений отыскал свою судьбу. Но Фрейд еще не знал, куда приведет его избранная тропа. В это время он познакомился с Флиссом.
В его лице он встретил независимого и одинокого нонконформиста, который исключительно на основе интуиции и клинических наблюдений осмелился выдвинуть ряд смелых гипотез. Они казались довольно фантастическими, но тем не менее захватывали своей отчаянной смелостью. Его гипотезы и многообещающие идеи Фрейда касательно истерии и иных психоневрозов подошли друг другу как нельзя лучше.
Возможно, заинтересовало Фрейда и то, что в своей гипотезе Флисс опирался на терапевтический эффект локальных применений кокаина, обезболивающее действие которого было им исследовано в прежние годы. Из письма от 10 июля 1893 г. мы узнаем, что несколькими годами ранее Флисс оказался «студентом» Фрейда, заинтересованным его мнением об истерических параличах. Этот яркий, харизматический человек готов был принять дружбу Фрейда. Он стремился внимать его речам, в свою очередь тоже рассчитывая быть услышанным. Сверх того, Флисс жил в другом городе, а потому их отношения были до известной степени свободны от разрушительного влияния повседневных мелочей. Их встречи (или «конгрессы», по выражению Фрейда) проводились в специально выбранных местах, занимая, как правило, два-три дня. Они проходили в атмосфере высочайшей интеллектуальной напряженности, предоставляя обоим ученым прекрасную возможность раскрыть друг другу свои сокровенные замыслы.

Биографы гениев существенно расходятся в своих оценках того возраста, в котором выдающиеся люди создают свои основные творения или, по крайней мере, впервые на деле доказывают свой талант. Многие композиторы и художники, как, например, В.-А. Моцарт и Леонардо да Винчи, очень рано раскрыли свои творческие способности. Гений И.-В. Гёте стал очевиден к 20 годам. А. Эйнштейн сформулировал теорию относительности в 26 лет. Иначе было с Ч. Дарвииом, «Дневниковые записи кругосветного путешествия на корабле «Бигль» доказывают, что свои идеи он смог полностью осмыслить и опубликовать лишь в 50 лет. Гениальность проявляется только в преклонном возрасте весьма редко. Однако те, кто все-таки «становится гением» на склоне своих лет, являют собой пример того, что Гёте и Фрейд называли взаимодействием приобретенного и врожденного. Последняя «схема», пожалуй, применима к Фрейду в большей степени, чем к другим выдающимся людям.
Когда в 1887 г. Фрейд познакомился с Флиссом, его вполне можно было назвать «гением, находящимся в поиске причины». Ни одно из научных достижений Фрейда, описанных мной в 1-й главе, не вело его по пути решения величайших загадок бытия. Будучи по своей природе бунтарем, Фрейд пренебрежительно относился к «старой гвардии» медицинской школы Венского университета. Ее членам нередко присуждались почетные звания лишь за то, что они занимали высокие посты, либо благодаря знакомству с «нужными людьми».
Оставив работу в лаборатории Брюкке, Фрейд, так или иначе, оказался в числе аутсайдеров. Шарко, руководитель клиники «Сальпетриер», и Беригейм, ключевая фигура в истории применения гипноза, были гораздо ближе блестящему молодому бунтовщику, чем его старые учителя.
Из автобиографических эссе Фрейда, так же как и из работ Криса, Джонса и Бернфельда, мы узнаем о степени развития его идей на момент встречи с Флиссом. Брейер, старший коллега и товарищ Фрейда, который также отказался от академической карьеры и стал весьма преуспевающим терапевтом, поведал ему об успешном лечении Анны О., описанном в «Очерках об истерии». Фрейд предполагал привлечь к новому методу внимание Шарко, но тот не проявил должной заинтересованности. Тогда Фрейд был захвачен влюбленностью в свою невесту Марту и очарован Шарко и его идеями и потому не последовал путем, намеченным Брей-ером.

Крис полагал, что дополнительным фактором, повлиявшим на развитие дружбы между Фрейдом и Флиссом, стала общность их образовательного уровня, а также литературных и исследовательских интересов. Однако это не объясняет глубину впечатления, произведенного Флиссом на Фрейда. Не может объясняться и исключительным влиянием генетических оснований, якобы обусловивших особую готовность Фрейда к такой дружбе и его восторженную реакцию, отразившуюся в первом письме к Флиссу. Думаю, надо предположить, что особую роль здесь сыграла сама личность Флисса. Видимо, в нем было что-то притягивающее, яркое. В своем письме (обстоятельства написания которого будут оговорены далее) Фрейд говорил: «...для меня ты останешься целителем, прообразом человека, которому можно смело доверить свою жизнь и жизнь своих близких».
Не только Фрейд питал подобные чувства к Флиссу. За относительно короткий отрезок времени Флисс развернул широкую медицинскую практику, не ограничивавшуюся узкими рамками отоларингологии. Кроме того, Флисс выдвинул весьма оригинальную гипотезу, связывавшую друг с другом множество различных симптомов. Глубокая убежденность Флисса в верности своих построений, то, что его пациенты страдали от различных психозов и неврозов, а главное, его умение «магически» воздействовать на личности больных делали его метод лечения весьма действенным. Это, в свою очередь, лишний раз убеждало Флисса в истинности его теорий.
Флисс буквально очаровывал своих друзей и пациентов широтой познаний в области биологии, богатством воображения и неколебимой уверенностью в своих способностях врача. Даже пациентка, которая, как мы увидим, серьезно пострадала от роковой ошибки Флисса, сохраняла доброе отношение к нему на всю оставшуюся жизнь. Особо впечатляет, что в 1925 г., в последней стадии своей болезни, «чарам» Флисса поддался даже такой основательный и здравомыслящий ученый, как Карл Абрахам.

Эрнст Крис (1950) и Джонс обсуждали некоторые факторы, повлиявшие на отношения Фрейда с Флиссом. Оба автора связывали развитие этих отношений с нарастанием отчужденности между Фрейдом и Брейером и постепенным расхождением их взглядов.
Однако сам Фрейд позже связывал как позитивные, так и негативные аспекты своего отношения к Флиссу — при всех противоречивых чувствах, которые он в нем вызывал, — с впечатлениями своего раннего детства. Значительность таких генетических связей подчеркивается одним из существенных принципов психоанализа. Однако мы знаем, хотя даже сам Фрейд порой упускал это из виду, что новые отношения и конфликты, хотя и определяются впечатлениями раннего детства, в точности их никогда не воспроизводят. Они имеют собственную логику развития, обусловленную сложнейшим взаимным влиянием условий среды и состоянием личности.
Из материалов переписки с Флиссом мы узнаем, сколь глубокое впечатление Флисс произвел на Фрейда еще во время их самой первой встречи. В начале своего первого опубликованного письма к Флиссу Фрейд писал:
«Хотя это мое письмо носит деловой характер, должен признаться, что питаю надежду на продолжение переписки с Вами. Вы произвели на меня столь глубокое впечатление, что я едва удерживаюсь от того, чтобы откровенно сказать Вам, к какой категории людей [Rangordnung] я Вас отношу».
Это событие произошло в ноябре 1887 г., задолго до начала охлаждения отношений с Брейером, до того, как при лечении истерии Фрейд начал применять метод Брейера, и даже до того, как он начал практиковать гипнотерапию.

Любая близкая связь между пациентом и врачом в некоторых аспектах по своим проявлениям сродни отношениям перенесения, возникающим в ситуации психоанализа. В те трудные месяцы поддержка Флисса была очень важна для Фрейда. Несмотря на неприятные симптомы, появлявшиеся у Фрейда в периоды воздержания от курения, и понимание им логических изъянов в рассуждениях Флисса (выраженность наблюдавшихся у Фрейда симптомов не зависела напрямую от того, бросал он курить или же вновь начинал), его изначальная вера во Флисса как в своего «целителя» никогда не колебалась. Очевидно, что со временем Фрейду становилось все лучше. В состоянии его сердца вовсе не произошло тех ухудшений, которые предсказывал Брейер.
В тот же период отношения между Фрейдом и Брейером сильно осложнились. Ко всему прочему Фрейда задевала неспособность Брейера к полноценному сотрудничеству, поскольку он всегда считал, что именно ранняя работа Брейера по истерии дала решающий импульс последующему развитию психоанализа. Фрейд не мог забыть и ту помощь, которую оказал ему Брейер, когда он так нуждался в деньгах. В свою очередь, Брейер никогда не сомневался в гениальности Фрейда. В письме Флиссу, написанном летом 1895 г., Брейер говорил: «Интеллект Фрейда действует в полную силу. Я уже едва поспеваю за ним, как курица за ястребом». Однако Брейер, как и многие другие, так и не смог найти в себе силы преодолеть свое внутреннее сопротивление открытиям Фрейда. Тот мог рассчитывать лишь на его враждебное или, в лучшем случае, скептическое отношение.

Когда Фрейд приступил к лечению неврозов, положившись исключительно на свой собственный новый метод, он практически сжег за собой мосты. Он не только подвергся всеобщему остракизму, но и поставил под удар финансовое благополучие собственной семьи.
При таких обстоятельствах перспектива болезни и возможной смерти повергла бы в состояние отчаяния кого угодно. Особенно если речь идет о медике, прекрасно сознававшем всю неопределенность своего состояния. Однако, как мы узнаем из писем, больше всего Фрейда тяготило сознание того, что он стоит на пороге революционных открытий, которые для своего воплощения обязательно потребуют весьма существенных затрат времени. Фрейду нужно было дождаться того момента, когда его пациенты — к которым теперь он должен был причислить и самого себя — смогут, наконец, предоставить в его распоряжение ответы, ключ к пониманию которых был тогда только у него. Но был ли он в состоянии прожить еще достаточно долго, чтобы дождаться этих ответов?
В этих обстоятельствах Фрейд поступил так же, как и в драматическом 1923 г.: он решил оставить свою семью в неведении. При этом у Фрейда не было ни одного врача, которому он мог бы полностью доверять, не сомневаясь в его компетентности, искренности и непредвзятости. Правда, Фрейд всецело доверял своему другу доктору Оскару Рие, но тот был педиатром, а не кардиологом.
В результате Фрейд предпочел обратиться к Брейеру, который обладал необходимыми познаниями и опытом. К сожалению, как раз тогда их пути стали расходиться. Из материалов переписки с Флиссом известно, что во время наиболее тяжелых для Фрейда недель и месяцев Брейер интересовался его состоянием мало и нерегулярно. Нам сложно судить о том, насколько прав был Фрейд в своих упреках Брейеру. Возможно, он сам старался не слишком часто привлекать внимание к состоянию своего здоровья из-за нежелания выглядеть нытиком. Тем не менее в своих письмах Фрейд говорил о противоречивости Брейера, его невнимании и т. д.
Именно Флисс стал его доверенным врачом, «целителем», «волшебником». Флисс был отоларингологом, но его интересы выходили далеко за пределы этой отрасли медицины. Из писем Фрейда следует, что Флисс настаивал на отсутствии у Фрейда миокардита, объясняя наблюдавшиеся симптомы исключительно повышенной чувствительностью к никотину. Эти слова вселяли в Зигмунда надежду. Годы спустя Фрейд признавал, как много значил для него Флисс в то время. Когда их дружба уже подходила к концу, 9 июня 1901 г. он написал нечто вроде прощального письма:
«Ты напомнил мне о том прекрасном и трудном времени, когда я вынужден был признать, что дни мои сочтены, и именно твоя уверенность в обратном помогла мне выстоять».

К моменту, когда сердечная симптоматика приобрела наибольшую выраженность, Фрейду не было и 38 лет. Он содержал жену и пятерых детей, родившихся между 1887-м и 1892 гг. Он также должен был помогать и другим членам своей семьи. Его дела шли неважно, и потому ему было крайне трудно сводить концы с концами. Положение осложнялось наличием старых долгов, остававшихся еще со времени его учения, и полным отсутствием сбережений. Каждый, кто в поздние годы был знаком со щедростью Фрейда и его чувством собственного достоинства, легко может себе представить, сколь тяжело ему было заставить себя вновь просить кредиторов об очередной отсрочке. Фрейд не раз отмечал, как трудно человеку преодолеть ощущение своей изначальной незащищенности, если ему прежде приходилось в тяжелых трудах добывать свой кусок хлеба. 21 сентября 1899 г. он писал Флиссу:
«Мое душевное состояние также очень сильно зависит от моих заработков... Из моего отрочества мне запомнилось, что если дикие лошади пампасов хотя бы раз бывают пойманы с помощью лассо, то на всю оставшуюся жизнь у них сохраняется повышенная тревожность. Так и я в свое время знал чувства беспомощного бедняка, и теперь всегда ощущаю страх, что нищета вернется».

Тем, кто готов усомниться в уместности использования здесь слова «привычка», следует обратиться к собственным письмам Фрейда по данному вопросу. Они представляют собой яркий пример неизменной честности его самонаблюдения:
«Я пришел к мысли, что мастурбация является той самой привычкой, которую можно назвать «первичной склонностью», и все прочие привычки, как например к алкоголю, морфию, табаку и т. д., появляются в нашей жизни как ее производные. Эта зависимость играет огромную роль в истерии, и, возможно, мое главное и по-прежиему непреодолимое препятствие целиком или частично лежит в этой области. Неизменно возникают сомнения в возможности победить такую зависимость. Не следует ли анализу и терапии здесь остановиться и допустить переход истерии в неврастению [22 декабря 1897 г.]».
Следующее письмо сможет наилучшим образом подытожить отношение Фрейда к курению1. Оно вскрывает не только ряд фактов, характеризующих привычку Фрейда курить, но и показывает, что Фрейд остался убежден в том, что обсуждавшаяся мной его сердечная симптоматика была обусловлена причинами органического порядка. Кроме того, оно указывает и на то, что эта привычка (или, как ее называл Фрейд, вице-привычка) связывала Фрейда с его отцом. Как мы увидим, смерть отца Фрейда в 81,5 года должна была существенно повлиять на навязчивый предрассудок Фрейда, заставлявший его считать, что длительность его собственной жизни заранее предопределена.
«12.02.1929 г.
Я начал курить в 24 года, сперва — сигареты, а потом перешел на сигары, и продолжаю курить и сейчас (в 72,5). Мне очень неприятно ограничивать себя в этом удовольствии. Между 30 и 40 годами мне пришлось на полтора года бросить курить, поскольку возникли проблемы с сердцем, которые могли быть следствием влияния никотина, но, вероятно, были вызваны перенесенным гриппом. С тех пор я вереи этой своей вице-привычке и думаю, что сигары очень сильно стимулируют мою работоспособность и облегчают самоконтроль. Примером здесь для меня является мой отец, который оставался заядлым курильщиком до 81 года.
Зигм. Фрейд».
Обобщим: у нас нет веских оснований присоединиться к теории Джонса, утверждавшего, что «все эти расстройства... в своих особых аспектах являлись его психоневрозом». Я склоняюсь к мнению, что между 1893-м и 1896 гг. Фрейд страдал от приступов пароксизмалыюй тахикардии со степокардическими болями и признаками недостаточности левого желудочка сердца. Достигнув своего пика в апреле 1894 г., эти приступы указывают на сердечное заболевание органической природы; скорее всего, коронарный тромбоз малой артерии или, возможно, постинфекционный миокардит с временно повышенной чувствительностью к никотину.