Возможность вручения ему Нобелевской премии
После прибытия Фрейда в Лондон многие деятели литературы, науки и искусства начали вновь обсуждать возможность вручения ему Нобелевской премии. Арнольд Цвейг написал ему на эту тему. Ответ Фрейда от 28 июня 1938 г. начинался так: «Не позволяйте себе принимать слишком близко к сердцу химеру Нобелевской премии». Указав, что при нынешних обстоятельствах официальные представители Нобелевского комитета не осмелятся так дерзко бросить вызов нацистской Германии1, он продолжал:
«Здесь мы чувствуем себя превосходно. И все бы хорошо, если бы не удручающие вести из Вены, постоянные мольбы о помощи. Это напоминает нам о нашей собственной беспомощности, однако не в состоянии омрачить нашу радость...
С удовольствием пишу третью часть «Моисея». Всего полчаса назад пришло письмо от одного молодого еврея-американца, в котором он просит меня не отнимать у его бедного, несчастного народа его единственное и последнее утешение. Письмо тактичное и благожелательное, но что за переоценка! Мог ли я помыслить, что своим бесстрастным эссе оскорбил веру пусть даже одного... человека...
Я принял несколько интересных посетителей... Самым приятным был визит двух представителей Королевского общества. Они принесли мне почетную книгу этого общества с тем, чтобы я мог поставить в ней свою подпись, поскольку новая слабость... помешала мне покинуть этот дом. Они оставили мне факсимиле этой книги и теперь, когда Вы появитесь в наших краях, я смогу показать Вам подписи И. Ньютона и Чарльза Дарвина. Неплохая компания! С самыми сердечными пожеланиями Вам, Вашей семье и детям.
Ваш Зигм. Фрейд
P. S. Я вынужден использовать новую роспись, поскольку узнал, что только лорды имеют право ограничиваться в своей подписи одной фамилией. Все-таки это необычная страна».
Фрейд был явно доволен своим выбором места для эмиграции. С молодых лет он считал Англию колыбелью демократии и свободы мысли. Оказаться членом Королевского общества наряду с такими людьми, как Ньютон и Дарвин, ему было, несомненно, приятно.
Фрейду нравился предоставленный им дом, расположенный вблизи Риджептс-парка. Он работал над третьей частью книги о Моисее, а также начал писать эссе, которое после его смерти было опубликовано под названием «Очерк о психоанализе» (1940). Как часто бывало и в прошлом, Фрейд недооценивал важность своей работы, что следует, например, из его письма к Мари Бонапарт. Писал он медленно, так и не закончив эту работу. Однако психоаналитическая теория в ней получила наиболее четкое и глубокое освещение.
Когда 15 июня 1938 г. я прибыл в Лондон, узнал, что во время поездки у Фрейда возникли небольшие проблемы с сердцем. Болезненные симптомы наблюдались весь июнь. Некоторое время он мучился также и от воспаления мочевого пузыря (это была та «новая слабость», на которую он сослался в письме Арнольду Цвейгу).
Я очень остро чувствовал ту огромную ответственность, которая легла теперь на мои плечи. Пихлер порекомендовал Фрейду в качестве хирурга по челюстно-лицевым операциям доктора Экснера, которого считал превосходным специалистом. Однако он мягко и тактично подчеркнул, что Эксиер вряд ли имеет большой опыт в лечении столь сложной патологии. Только Анне Фрейд и мне было известно, сколь коварно вела себя болезнь Фрейда. Кроме того, я прекрасно понимал, что в последние два года наблюдалась тенденция к появлению злокачественных новообразований в противовес прежним годам, когда преобладали предраковые состояния. Вдобавок новые поражения в ротовой полости возникали теперь очень высоко, и доступ к ним был очень труден. Сложно было теперь и находить подходящие ткани для закрытия оперируемых участков, ведь Фрейду было уже 82 года! Возможности дальнейших хирургических вмешательств были ограничены.
Мы постарались воссоздать для него привычный ритм жизни. Все было, как на Берггассе, — только гораздо приятнее и удобнее. Министерство внутренних дел Великобритании любезно предоставило мне разрешение официально выступать в качестве врача Фрейда даже прежде, чем я прошел необходимые процедуры проверки. Я видел Фрейда почти ежедневно. В конце июля я обратил внимание на подозрительную опухоль. Хотя это проявление могло объясняться обычным периодонтитом, в начале августа я заметил еще два поражения, появившиеся буквально за несколько дней. Первое, чуть меньше по размеру, располагалось рядом с областью последней операции. Это было бородавчатое образование, напоминавшее лейкоплакию. Экснер не воспринял это поражение с достаточной серьезностью, и мне пришлось проявить некоторую настойчивость. Недоверчиво и раздражительно он выслушивал позицию «иностранца» и вдобавок еще и терапевта! Нам очень не хватало Пихлера. Я написал ему несколько срочных писем, спрашивая его о возможности срочно выехать в Лондон. Пихлер без колебаний согласился.