Историческая параллель
В этом же письме он провел определенную историческую параллель:
«Иногда я сравниваю себя со старым Иаковом, которого в преклонные годы его дети привезли в Египет. <...> Остается надеяться, что результат не будет тем же — исходом из Египта. Самое время, чтобы Вечный жид нашел где-нибудь пристанище для себя».
В данной ситуации для Фрейда мы могли бы предложить и другое сравнение. В книге о Моисее он писал: «Сразу же после разрушения Титом Иерусалимского Храма рабби Иоханан беи Закай попросил разрешения открыть в Явне первую школу для изучения Торы». К желанию жить и умереть на свободе Фрейд прибавлял и надежду на создание в Лондоне нового психоаналитического центра.
Решающим мотивом к эмиграции, который Фрейд отметил позже, в 1939 г. выступило желание закончить третью часть книги о Моисее и опубликовать ее, что в Австрии стало невозможным.
Все эти недели Фрейд, разумеется, не покидал своего дома. Ходить по улицам Вены было небезопасно. Он продолжал наблюдать оставшихся пациентов, работал над третьей частью книги о Моисее и, готовясь к эмиграции, просматривал свои письма и рукописи. Физическое состояние Фрейда, в том числе и состояние его рта, было неплохим. Новые язвы не появлялись, доставляли неудобства лишь вновь образующиеся струпья, требующие к себе постоянного внимания. Мы старались не нарушать его повседневный режим. Пихлер посещал нас всякий раз, когда имел такую возможность. С 19 февраля 1938 г. (даты проведения последней хирургической процедуры) он не вел записей вплоть до 2 июня, когда он написал: «Последний осмотр перед отъездом в Англию». Осмотр не выявил подозрительных участков. Это улучшение в состоянии Фрейда помогло нам убедить его, что эмиграция действительно имела для него смысл.
Рассказ об отъезде из Вены фактически можно назвать «историей выкупа». С каждого эмигранта нацисты требовали уплаты пошлины (Reichsfluchtsteuer) в размере 20 процентов от стоимости имущества желающего покинуть страну. Однако датой оценки стоимости имущества нацисты установили 1 января 1938 г., уже через несколько месяцев после этого они стали конфисковывать большую часть имущества своих жертв. Поскольку банковский счет Фрейда, «Verlag» и т. д. были конфискованы, у него больше не оставалось денег, чтобы оплатить эту пошлину. В этой ситуации за него заплатила Мари Бонапарт, и Фрейд настойчиво желал вернуть этот долг.
Всем нам пришлось пройти через кошмарную процедуру получения необходимых бумаг, ради которых приходилось мотаться из одного учреждения в другое. К счастью, адвокат Фрейда и Зауэрвальд помогли всем нам уладить эти проблемы.
Было решено, что я буду сопровождать Фрейда в Англию вместе с его семьей и останусь его «лейб-медиком»1. Это оказалось возможно стараниями Эрнеста Джонса, сумевшего договориться о необходимых разрешениях, за что я ему глубочайше благодарен. Мы составили детальный план отъезда. Фрейд и его семья были взбудоражены; ведь как-никак он не покидал Вену уже в течение восьми лет. Я успокаивал их как мог, я был полностью уверен в том, что он с достоинством перенесет все тяготы пути. Кстати говоря, просто удивительно, как много глубоких стариков, несмотря на самые скудные бытовые условия, хорошо перенесли тогда переезд через океан.
Вскоре после получения разрешений, в которых была оговорена дата нашего отъезда, у меня обнаружился гнойный аппендицит. Я пришел в отчаяние и решил было выждать несколько часов, но в конечном итоге все равно вынужден был лечь на операционный стол. С медицинской точки зрения это было сделано с запозданием и совершенно не вовремя с точки зрения нашего скорого отъезда! Я позвонил Анне Фрейд, глубоко мне посочувствовавшей. Я встречался с ней незадолго до операции, и мы обсуждали возможность того, что мне придется остаться на какое-то время в Вене. На пятый день после операции я попытался встать, но у меня ничего не вышло. Анна вновь зашла ко мне и сказала, что они должны ехать, задерживаться было уже опасно. Мы решили, что вместо меня сопровождать их будет Жозефина Штросс, позже ставшая педиатром-консультантом при Хэмпстед-ской детской больнице. Она будет выполнять мои обязанности до тех пор, пока я не смогу вновь к ним присоединиться.
Фрейд выехал 4 июня 1938 г. Как и планировалось, все остальные отправились вместе с ним. Я прекрасно понимал, что он не мог задержаться ни на день, но все же чувствовал себя таким одиноким и заброшенным, как никогда раньше. Тем временем у меня воспалился послеоперационный шов, последовала еще одна операция. Я старался максимально ускорить свое выздоровление, насколько это вообще было возможно. Тем временем моим пребыванием в госпитале заинтересовалось гестапо1, а восторженный прием, оказанный Фрейду во Франции и Англии, делал мое дальнейшее пребывание па германской территории очень небезопасным. Мы уехали 10 июня. Видимо, это был уже самый последний момент.
Оперировавший меня хирург достал все необходимые документы, чтобы предъявить их пограничной полиции, иначе я бы подвергся процедуре разматывания бинтов в поисках денег и драгоценностей. По счастью, отъезд прошел гладко. Наш поезд миновал Зальцбург в один из тех прекрасных вечеров, когда предгорье Альп освещает великолепный закат. На выезде нас не обыскивали.
Никогда не забуду то чувство невероятного облегчения, которое мы испытали, увидев, наконец, первых французских пограничников. Мы были живы и на свободе! На станции нас ожидала Мари Бонапарт. Она проводила пас в свой дом, где я мог поправиться, прежде чем продолжить путь в Англию. Выздоровление для меня, разумеется, означало нечто большее, чем простое улучшение состояния моего здоровья. Сколь невероятным был контраст между оставшимся позади миром безумцев, наделенных властью решать, можешь ты жить или должен погибнуть, и атмосферой нежной заботы и уважения в прекрасном доме Мари Бонапарт! Его ощутили даже мои маленькие дети (пяти и двух с половиной лет).