Две послеоперационные недели
Две послеоперационные недели были очень тяжелыми. Фрейд не мог ни есть, ни курить, ни вообще открывать рот. Дома он получил возможность пройти курс лечения короткими волнами, генерировавшимися специальной портативной установкой (большая редкость в то время). Это принесло ему некоторое облегчение. Уже 21 декабря 1936 г. Фрейд написал Мари Бонапарт ответ на одно из ее писем, в котором он истолковывал один эпизод в ее анализе.
«Потрясающе! Все так и должно быть, как Вы это себе представляете. Моя проницательность парализована моей сосредоточенностью на раке».
В конце 1936 г. Фрейд получил от Мари Бонапарт известия, которые были совершенно неожиданными и глубоко его взволновали. 30 декабря 1936 г. Мари Бонапарт писала:
«Сегодня ко мне приходил господин Шталь из Берлина. От вдовы Флисса ои получил его письма и рукописи. Сперва она намеревалась разместить их в прусской национальной библиотеке, по, поскольку Ваши работы были сожжены, отказалась от этой идеи и продала рукописи Шталю, писателю и торговцу произведениями искусства, который производит очень благоприятное впечатление. Несомненно, у него были предложения из Америки о продаже этого собрания Ваших рукописей. Однако прежде он предложил мне выкупить эти ценные документы, и я решила приобрести у него всё. Ои даже снизил цену, чтобы они смогли остаться в Европе, у меня. Шталь запросил 12 000 франков [$480] за все 250 писем от Вас (и еще несколько от Брейера) и большое количество выполненных Вами очень длинных теоретических набросков...»
Ответ Фрейда от 3 января 1937 г. являет собой очередной пример его самообладания. Прежде всего он поинтересовался состоянием здоровья Мари Бонапарт, затем рассказал о собственном самочувствии и последствиях последнего хирургического вмешательства, отметив: «Чтобы стать способным все это перенести, я вынужден постоянно напоминать себе, что, в сущности, у меня пет никакого права жить так долго». Лишь после этого он перешел к основному вопросу.
«Эта история с перепиской глубоко меня взволновала. После смерти Флисса вдова попросила вернуть его письма ко мне. Я согласился, но найти их не смог. До сих пор я не могу понять, уничтожил ли я их, или же так искусно спрятал... Как Вы догадываетесь, наша переписка носила глубоко личный характер. Мне бы совсем не хотелось, чтобы она попала в чужие руки. Потому с Вашей стороны было очень любезно приобрести эти письма и тем самым обезопасить их. Я сожалею лишь о том, что Вам пришлось понести некоторые убытки. Могу ли я предложить возместить половину потраченной Вами суммы? Я бы сам приобрел эти письма, если бы тот человек сразу же обратился ко мне. Я не желаю, чтобы какая-либо часть этой переписки стала достоянием так называемых потомков».
Во время нашей последней встречи в Сен-Тропезе летом 1961 г. Мари Бонапарт рассказывала о том, как трудно ей было пойти против воли ее любимого учителя-отца, но она твердо решила сохранить эти письма для последующих поколений. Как она была права!
7 января в письме к Фрейду она искренне и самым блестящим образом представила свою (и нашу) позицию по этому вопросу.
«Господин Шталь только что передал мне первую часть бумаг Флисса: научные эссе, которые встречаются в Ваших письмах то здесь, то там. Он предпочел их отделить от других. Остальное — сами письма, из которых 200 или 250 все еще находятся в Германии. Он найдет возможность переправить их в Париж через несколько недель.
Эти письма и рукописи были предоставлены мне при условии, что я не передам и не продам их семье Фрейда, поскольку есть опасения, что в таком случае этот материал, столь важный для истории психоанализа, будет уничтожен. Это не означает, что я не намерена обсуждать этот вопрос с Вами. Однако для Вас не являются секретом мои мысли и чувства на этот счет и мое личное громадное нежелание уничтожать хоть малейшую часть этой переписки.
Возможно, Вы сами... не в полной мере понимаете всю меру Вашего величия. Вы принадлежите истории человеческой мысли, как Платон или, например, Гёте. Какой потерей для нас, их несчастных потомков, обернулась бы утрата бесед Гёте с Эккерма-ном или диалогов Платона...
8 Ваших письмах не может быть ничего... в этом я совершенно уверена, что могло бы умалить Ваше величие. Да и сами Вы... написали прекрасную статью, в которой возражали против безоговорочной идеализации великих людей, образов великих отцов человеческого рода. Более того, я полагаю, что может пострадать и история психоанализа этой уникальной повой науки, значение которой едва ли можно переоценить, если вся эта переписка из-за содержащихся в ней нескольких фрагментов будет уничтожена.
Моя идея такова: приобрести эти письма и, предотвратив этим их опубликование случайными людьми, сберечь их, на долгие годы поместив в какую-нибудь государственную библиотеку. Например, можно избрать для этого женевскую библиотеку. Там можно было бы меньше опасаться их утраты во время войн и революций. Необходимо поставить только условие, чтобы никто не мог ими воспользоваться ранее, чем через 80 или 100 лет с момента Вашей смерти. Разве сможет тогда их содержание оскорбить кого-нибудь, в том числе и членов Вашей семьи?
Кроме того, я сама не знаю, что в них написано. Если Вы пожелаете, я вообще не буду их читать. Лишь сегодня я просмотрела одно из них, содержавшее также и одно из написанных эссе; в нем нет ничего компрометирующего.
Их содержание действительно значит для Вас так много даже по прошествии стольких лет? Вы даже не можете вспомнить, уничтожили ли Вы эти письма или просто спрятали их — должно быть, разрыв вашей дружбы с Флиссом был очень болезненным.
...Кроме того, у меня еще нет этих писем. Я получу их только через несколько недель.
Если пожелаете, то в начале марта по пути в Грецию я остановлюсь в Вене на одип-два дня, чтобы еще раз все с Вами обсудить.
Я... питаю к Вам глубокое почтение и именно потому решилась обо всем Вам написать».
Фрейд ответил ей 10 января 1937 г. Сперва он рассказал о смерти своей любимой чау-чау Джофи. Ее пришлось прооперировать по поводу кисты яичников, и через два дня после операции она умерла. Затем он продолжал:
«Печально, что мои письма к Флиссу все еще не в Ваших руках, а в Берлине... Мне нелегко принять Ваше мнение, равно как и согласиться с использованными сравнениями. Могу лишь предполагать, что через 80 или 100 лет интерес к этой переписке заметно ослабеет.
Естественно, меня радует, что Вы не читали этих писем. Однако Вам не следует думать, что они большей частью лишены вздорных моментов. Ввиду близкого характера наших отношений с Флиссом эти письма носят во многом личный характер. И даже деловые письма, в которых получили отражение все озарения и заблуждения развивавшегося психоанализа, часто носят весьма личный характер [например, самоанализ Фрейда]. В них есть немало щекотливых моментов; упоминания о тех обстоятельствах, в которых умерла наша дружба, до сих пор очень тяжелы и неприятны для меня. По этим причинам я бы хотел быть уверен, что эти материалы находятся в Ваших руках».
Этим письмом Фрейд, по сути, одобрил идею сохранить переписку с Флиссом.
В первые три месяца 1937 г. Фрейд меньше страдал от болей во рту, однако мучился от затяжной простуды. К тому же в начале февраля у него возобновились стенокардические боли.
5 февраля 1937 г. в возрасте 76 лет умерла Лу Аидреас-Сало-ме. Фрейд всегда восхищался ее высоким интеллектом и творческим воображением. Он был глубоко опечален, когда узнал о ее смерти из письма друга Лу Андреас-Саломе Эрнста Пфейфера, который был также и ее литературным секретарем, а позже редактировал ее переписку с Фрейдом. В письме к Арнольду Цвейгу Фрейд говорил о ней как о самой своей любимой подруге, упомянув, что она была ровесницей его жены.