Жизнь Зигмунда Фрейда

Еще один аспект книги о Моисее требует здесь дополнительного упоминания: никогда еще Фрейд так убежденно и подчеркнуто не настаивал на возможности наследования приобретенных свойств в форме «наследуемой традиции», «сохранения следов воспоминаний в архаическом наследии» и на утверждении того, что «люди всегда знали, что когда-то у них был первобытный отец и они убили его».
Фрейд полностью понимал, что занятая им позиция «не согласуется с воззрениями, принятыми в рамках современной биологической науки, не желающей и слышать о наследовании приобретенных свойств последующими поколениями». Характер рассуждений Фрейда в этом случае был нетипичен. Он говорил:
«Предположив сохранение таких следов воспоминаний в архаическом наследии, мы проложили мост через пропасть между индивидуальной и массовой психологией, получили возможность исследовать народы так же, как мы исследуем невротиков. Если добавить, что в настоящее время мы не располагаем никаким убедительным доказательством существования следов воспоминаний в архаическом наследии, кроме остаточных проявлений при психоаналитической работе, то это доказательство кажется нам все-таки достаточно убедительным, чтобы признать такое положение вещей. Если дело обстоит иначе, то мы не продвинемся ни на шаг по проложенному пути ни в психоанализе, ни в исследовании психологии масс. Подобное дерзкое предположение неизбежно.
Тем самым мы добиваемся еще кое-чего. Мы сужаем громадную пропасть между человеком и животным на ранних этапах становления человека. Если так называемые инстинкты животных позволяют им в новой ситуации с самого начала вести себя так, словно они давно и хорошо с ней знакомы, если инстинктивная жизнь животных вообще может быть объяснена, то такое объяснение может быть только одним: в свое новое существование они привносят опыт вида, то есть сохраняют память о том, что пережили их предки. По существу, и у первочеловека, видимо, было нечто подобное. Инстинктам зверей соответствует его собственное архаическое наследие, хотя оно совсем иное по объему и содержанию».
Другими словами, Фрейд утверждал, что поскольку его гипотеза обеспечивает сближение индивидуальной и массовой психологии и дает объяснение возникновению монотеизма, то она вполне обоснованна.
Почему Фрейд не был достаточно осмотрителен в своих рассуждениях, когда утверждал:
«Самый краткий и верный ответ гласит: оно содержит определенные наклонности, свойственные всем живым существам. То есть способности и склонности выбирать определенные направления развития и особым образом реагировать на определенные раздражения, впечатления и побуждения. Поскольку опыт показывает, что в этом отношении отдельные особи человеческого рода различаются между собой, то архаическое наследие включает в себя и эти различия. Они представляют собой то, что у отдельного человека признается конституционным моментом. Поскольку все люди, по крайней мере в раннем детстве, переживают примерно одно и то же, то и реагируют на это сходным образом. Может закрасться сомнение: не стоит ли отнести эти реакции вместе с их индивидуальными различиями к сфере архаического наследия? Сомнения следует отбросить: факт такого единообразия не обогащает наше знание об архаическом наследии».
В рамках своего клинического опыта Фрейду приходилось вновь и вновь наблюдать, что практически ни один человек в ходе своего развития не был в состоянии избежать столкновения с ситуацией того типа, которая порождает характерные эдиповы конфликты. Сверх того, однажды открыв значение агрессии и неизбежность конфликтов двойственности отношений, Фрейд знал, что у каждого ребенка порой появляются жестокие импульсы, направленные не только против отца, но и против матери, братьев и сестер; что чувство вины проистекает не только из поступков, но и из мыслей, поскольку на уровне психической реальности мысль равноценна деянию. Фрейд сам выдвинул — и тут же отклонил — два возможных возражения против этих утверждений:
«Во-первых, при каких условиях такое воспоминание входит в архаическое наследие? Во-вторых, при каких обстоятельствах оно может стать активным, то есть ворваться в сознание из своего бессознательного состояния, пусть даже в измененном и искаженном виде? Можно легко сформулировать ответ на первый вопрос: это происходит, если событие было достаточно важным или повторялось достаточно часто, либо и в том и в другом случае. В случае отцеубийства были выполнены оба условия. По поводу второго вопроса можно заметить, что, видимо, следует учитывать все воздействия, которые не обязательно нам известны (по аналогии с процессом при некоторых неврозах также можно представить и спонтанное развитие событий). Несомненно, однако, что решающее значение имеет пробуждение воспоминания благодаря новому реальному повторению события. Таким повторением было убийство Моисея; позднее — мнимое убийство невинного Христа, так что эти события выдвинулись в первый ряд причин. Дело обстоит так, будто именно без этих инцидентов не смогло обойтись рождение монотеизма».