Временное «возвращение вытесненного»
Представляется вполне оправданным предположить, что временное «возвращение вытесненного», приведшее к оживлению застарелого конфликта и склонившее Фрейда к написанию «Расстройства памяти на Акрополе», также обратило его внимание на близящуюся «критическую» дату и даже вызвало легкий страх перед ней. Все это должно было до некоторой степени быть связано с «Моисеем». В свою очередь, идея этой книги выступала неотъемлемой частью неустанного поиска Фрейдом ответов на ключевые вопросы жизни и смерти.
На протяжении всей жизни Моисей для Фрейда был одной из тех фигур, с которыми он более всего себя идентифицировал. Приезжая в Рим, он всякий раз часами зачарованно созерцал статую Моисея работы Микеланджело в церкви Сан-Пьетро в Винколи. Он рассказал об этом в своей статье «Моисей Микеланджело», которая впервые была анонимно опубликована в «Imago»:
«Как часто я карабкался но крутым ступенькам с непривлекательной Корсо-Кавур на уединенную площадь с заброшенной церковью и старался выдержать презрительно-гневный взгляд героя! Украдкой я иногда выбирался из полумрака внутреннего помещения, чувствуя словно сам принадлежу к тому сборищу, на которое обращен его взор, сборищу, которое было не в состоянии отстоять свои убеждения, не желало доверять и ждать и смогло возрадоваться, лишь вернув своих эфемерных идолов».
В своем исследовании этого воодушевляющего шедевра, о котором он писал:1 «Мои чувства к этой работе напоминают чувства, которые питаешь к любимому ребенку», Фрейд пытался переосмыслить образ библейского Моисея, придя к заключению, что:
«На могиле папы римского Микеланджело поместил другого Моисея, превосходившего как Моисея исторического, так и канонического. Он иначе выразил мотив разбитых скрижалей; охваченный гневом, Моисей не разбивает скрижали. Напротив, предчувствуя подобное, он усмиряет бушующие страсти. Этим Микеланджело добавил к образу Моисея нечто новое, возвышенное. Его мощная фигура становится воплощением высокого духовного подвига, на который способен человек, — подвига подавления своих страстей».
Мы знаем, что Фрейд начал читать Ветхий Завет в семь лет. Из материалов переписки с Флиссом нам известно, что в первое десятилетие их дружбы и особенно в ту пору, когда Фрейда беспокоило состояние его сердца, мысль: «Смогу ли я прожить достаточно долго, чтобы увидеть землю обетованную?» — имела для него первостепенное значение. Как и многое другое, что манит к себе издалека, эта земля обетованная по мере приближения к ней постоянно меняла свои имена: сперва Фрейд пришел к решению загадки снов, потом отыскал ключ к постижению причин неврозов и т. д.
Позже Фрейд оказался подобен «пророку в пустыне», говорящему от имени будущих поколений. В «Моисее» мы можем обнаружить множество ярких параллелей с жизнью и работой Фрейда. Упомянем лишь некоторые отрывки:
«Я полагаю... что идея единственного бога, равно как и отказ от магических церемоний, и акцент на провозглашенных им моральных требованиях действительно были свойственны воззрениям Моисея, которые по прошествии длительного времени... в конце концов прочно заняли свои позиции. Чем можно объяснить этот отсроченный эффект и где мы сталкиваемся с подобным феноменом?
Думается, что с такими явлениями мы встречаемся нередко, и в ряде случаев они могут быть истолкованы более-менее легко. Вспомним хотя бы путь любой новой научной теории, такой, к примеру, как дарвиновское учение об эволюции. Поначалу она сталкивается с враждебным отрицанием. Однако уже следующее поколение видит в ней великий шаг к истине. Сам Дарвин удостоился почетного захоронения в Вестминстерском аббатстве... Новая истина порождает эмоциональное сопротивление... некоторое время продолжается борьба мнений; как обычно, у такого нового взгляда находятся сторонники и противники; со временем число и влияние сторонников неуклонно возрастает, пока они не одерживают верх. Неудивительно, что весь этот процесс занимает весьма длительное время».
Более чем за двадцать лет до этого Фрейд провел параллель между биологической революцией, совершенной Дарвином, и психологической, провозглашенной им самим. Дополнительную параллель к этому можно обнаружить в ранее цитировавшихся отрывках, где Фрейд говорил о победе духа над чувствами, предпочтении духовных свершений и моральном превосходстве над жестокостью и насилием как о достижениях, привнесенных учением «Великого человека», величие которого как раз и определялось «духовными качествами», «психическими и умственными отличиями».