«Новые лекции по введению в психоанализ»
Весной 1932 г. Фрейд начал писать «Новые лекции по введению в психоанализ», призванные обновить его концептуальные рамки. Они были написаны с тем же изяществОхМ и простотой, как и «старые» «Лекции».
По своему общему настрою эта книга вновь напомнила о той вере б Разум, которая так недвусмысленно была выражена в «Будущем одной иллюзии». Лекция XXXI оканчивается знаменитым утверждением Фрейда: «Где было Оно, там будет Я». После этого он добавил: «Это примерно такая же культурная работа, как осушение Зейдер-Зее» — явный намек на смерть и спасение Фауста после отвоевапия им земель у разрушительных сил океана.
Самое важное значение для этой книги имеет последняя лекция: «Проблема мировоззрения». В целом Фрейд был не склонен заявлять о своем кредо. Сделать это его, несомненно, побудило несколько факторов. Возможно, сильнее всего на его настроение повлиял быстрый рост угрозы фашизации Германии. Видимо, Фрейд вновь пожелал сказать ныне живущим и грядущим поколениям, как это он уже делал в «Лекциях по введению в психоанализ», что во времена хаоса только один голос звучит отчетливо и убедительно. Это голос Разума, объективности, науки. Однако он не мог этого сделать без того, чтобы вновь с еще большей принципиальностью не подчеркнуть свои взгляды на религию, высказанные ранее в «Будущем одной иллюзии». Фрейд также подтвердил и неоднократно им высказывавшийся взгляд на философию:
«Из трех сил, которые могут поспорить с наукой, лишь религия является ее серьезным врагом. Искусство почти всегда благотворно; понимая свою иллюзорность, оно и не претендует на иную роль... Философия не противостоит науке, она сама во многом ей аналогична и отчасти придерживается сходных методов; но отдаляется от нее, придерживаясь иллюзии, что способна представить полную картину мира... гармония которой, однако, распадается с каждым новым успехом нашего познания. В используемых методах она допускает ошибку, переоценивая познавательную ценность наших логических операций и признавая также и другие источники знания, такие как интуиция».
Годами, заинтересованно, но несколько недоуменно, наблюдая за русской революцией, Фрейд теперь был вынужден признать — помимо ее нечувствительности «к страданиям любого, кто оказался между ее лидерами и их целью» — странности ее развития:
«Представленный в русском большевизме теоретический марксизм обрел энергию, самостоятельность и исключительность мировоззрения, но одновременно превратился в зловещее подобие того, против чего он борется. Первоначально... основываясь... на фундаменте науки и техники, он тем не менее наложил запрет на мышление. Этот запрет стал столь же жестким, как некогда был религиозный. Любая критическая оценка марксистской теории запрещена, сомнения в ее правильности караются так же, как когда-то католическая церковь карала любую ересь. Учение Маркса заняло место Библии... хотя оно также несвободно от противоречий, как и древние священные книги».
Фрейд вновь обратился к своему сократовскому методу ведения дискуссии:
«Итак, борьба не окончена. Сторонники религиозного мировоззрения действуют по старому правилу: лучшая защита — нападение. «Что это за наука, — спрашивают они, — которая отваживается очернять нашу религию... тысячелетия дававшую утешение миллионам людей? Чего такого особенного ею достигнуто? Чего можно ожидать от нее в будущем? По ее собственному признанию, она не способна принести с собой утешение и возвышенные чувства. Отвлечемся от этого... Как обстоит дело с ее теориями? Может ли она поведать нам, как произошел мир и какая судьба его ждет? Может ли она... показать место необъяснимых жизненных явлений или возможности влияния сил души на мировую материю? <...> Она лишь копит наблюдения за повторяющимися явлениями, откуда выводит то, что называет законами природы, и подвергает найденное своим сомнительным толкованиям. Все, чему она учит, имеет лишь преходящую ценность; то, что сегодня считается высшей мудростью, завтра отбрасывается и заменяется чем-то другим... Последнее заблуждение объявляется тогда истиной. И ради этой истины мы должны принести в жертву наше высшее благо!
...Упреки в адрес науки за то, что она еще не смогла решить мировые проблемы, несправедливо преувеличены... для столь великих свершений у нее пока не было достаточно времени. Наука есть... сфера человеческой деятельности, поздно занявшая свое место. Давайте вспомним... что лишь около трех столетий назад Кеплер открыл законы движения планет, что жизненный путь Ньютона, разложившего свет на спектральные составляющие и выдвинувшего теорию притяжения, завершился в 1727 г., что Лавуазье открыл кислород лишь незадолго до Французской революции. Жизнь человека очень коротка по сравнению с длительностью процесса человеческой эволюции; я теперь могу считаться очень старым человеком [тогда Фрейду было 76], однако я уже жил на свете, когда Дарвин опубликовал свою книгу о происхождении видов. В том же 1859 г. родился открыватель радия Пьер Кюри. А если вы обратитесь... к истокам точных наук у греков, к Архимеду, предшественнику Коперника, Аристарху Самосско-му (около 250 г. до нашей эры) или даже к зарождению астрономии у вавилонян, то вы увидите, что эти события отделяет от нашего времени не такой уж долгий период, особенно по сравнению с той порой, когда, как считают антропологи, человек обособился от своих обезьяноподобных предков и которая, несомненно, уходит в глубь веков более чем на сто тысяч лет. Мы не должны забывать и то, что последнее столетие принесло... столь грандиозное ускорение научного прогресса, что есть все основания с уверенностью смотреть в будущее науки.