Фрейд в повседневной жизни
Если не принимать в расчет зависимость от курения, в повседневной жизни Фрейд сохранял не только максимальный самоконтроль, но и такую степень безмятежности и человеческого достоинства, которая никого не могла оставить равнодушным, даже представителей гестапо и официальных властей, с которыми Фрейду пришлось иметь дело в пору нацистской оккупации. Не было в его манере поведения и ничего заурядного, шаблонного. До последних дней он сохранял удивительную психическую гибкость, позволявшую ему легко общаться с самыми разными людьми.
Несколько «пустяковых» фактов особенно важны для меня, как свидетельство его потрясающе выдержанного поведения. Несомненно, он ненавидел свой ужасный протез, но уронил его лишь однажды, во время процедуры очистки. На рабочем столе у него стояли часы, требовавшие завода каждые восемь дней. Делать это он не забывал никогда, вплоть до самого конца своей жизни. Как известно, Фрейд обладал фотографической памятью и поэтому вносил в свои рукописи очень мало изменений. Я познакомился с тысячами подлинников его писем — многие из них появились в последнее десятилетие его жизни — и почти не нашел в них исправлений или описок1.
Никогда я не слышал от него злых или раздраженных слов в адрес кого бы то ни было, притом что последние несколько недель его жизни я провел в его доме!
Единственным обезболивающим препаратом, который Фрейд позволял себе использовать, был аспирин. При мигренях он мог согласиться принять пирамидон, и такой распорядок сохранялся в течение всей жизни. Лишь до или непосредственно после хирургических процедур он применял опиаты. К счастью, Фрейд мог похвастаться способностью к крепкому и освежающему сну. Он почти всегда быстро засыпал и безмятежно спал всю ночь. Разбудить его могли лишь очень сильные боли.
После большинства операций, за исключением самых сложных, он был в состоянии возобновить свою психоаналитическую практику через день или два. Следующий эпизод весьма красноречиво описывает устойчивость Фрейда к боли. Некоторые люди, например тот же Пихлер, даже стали воспринимать такое терпение как норму. Одна из хирургических процедур, проводившаяся под местной анестезией, затянулась очень надолго. Анестетик был уже не в состоянии удовлетворительно выполнять свое назначение в сплошь покрытых рубцами тканях. Фрейд начал стонать и потом просто произнес: «Я больше не могу это выносить». В своих записях о проведенной операции Пихлер отметил это высказывание, сопроводив его следующим комментарием: «Хотел бы я знать почему». Позже я расскажу еще о двух случаях, которые мне известны. Это были единственные моменты в жизни Фрейда, когда он лишь с трудом сумел сохранить свое неизменное хладнокровие.
На первых порах я должен был следить за общим состоянием здоровья Фрейда и пытаться облегчить его страдания без помощи специальных лекарственных средств. С июня 1928 г. по ноябрь 1929 г. Фрейд и Пихлер не встречались. После того как Фрейд отправился в Берлин, чтобы Шредер сделал ему новый протез, тяготы, связанные с его ежедневной подгонкой, легли исключительно на него самого. В следующий раз я предложил Фрейду отправиться в Берлин вместе с моим другом-дантистом доктором Йозефом Вейнманом1, чтобы, пока Шредер улучшал протез, Фрейд мог бы постичь с его помощью тонкости обращения с ним. Именно Вейнман позже (в 1931 г.) предложил Фрейду проводить вдувания ортоформа — производного новокаина, который в распыленном виде предполагалось наносить на болезненные участки ротовой полости2. Вот где вновь пригодился старый «друг» кокаин! Фрейд согласился прибегнуть к этому средству, поскольку при таком применении ортоформ не всасывался. Посредством систематических лечебных процедур он также смог улучшить состояние своего носа и синусов.
Со временем я уже с закрытыми глазами мог представить себе каждый участок рта Фрейда. В мои функции вошла обязанность как можно раньше обнаруживать признаки появления новообразований и оповещать о них Пихлера.
Несмотря на боли, в 1929 г. Фрейд получил большое удовольствие от пребывания в Шнивинкеле близ Берхтесгадена, где я навестил его в августе. (Это было недалеко от того места, где тридцатью годами раньше Фрейд закончил свое «Толкование сновидений».) Фрейд и его семья оказались изумительно радушными хозяевами. Однако больше всего меня поразило, как восторженно Фрейд воспринимает природу, цветы, луга, то, как он наслаждался красотой местных гор. Было очевидно, что все пережитые им страдания не смогли уничтожить его жизнерадостное и оптимистическое мировосприятие.