Реакция Пфистера
Реакция Пфистера не была неожиданной. Ничто не могло поколебать его уважения к Фрейду, однако его ответ был изложен именно в том стиле, который Фрейд и «ожидал» от своего воображаемого оппонента из двух последних разделов «Будущего одной иллюзии».
Летом 1927 г., работая над «Будущим одной иллюзии», Фрейд попутно заинтересовался трудами и личностью Ф.М. Достоевского. Письмо к Мари Бонапарт, написанное 5 августа 1927 г., иллюстрирует то, как отражались проблемы жизни и творчества Достоевского в переписке Фрейда. Дочь Мари Бонапарт серьезно заболела. Фрейд писал ей:
«Ужасно слышать, что Ваша малышка снова больна. Я надеюсь, что она сможет преодолеть все эти беды. Мое застарелое мнение, что болезни излишни — с необходимостью смерти я смиряюсь, — крепнет с каждым днем.
[Следующий отрывок имеет отношение еще к одной проблеме, затронутой Мари Бонапарт:] Это старая проблема, потрясающе представленная в «Великом инквизиторе» Достоевского: сможет ли человечество оценить дары свободы или же, напротив, ему больше всего подходит полнейший абсолютизм? Да, проблема есть, но где ее решение? Где нам искать гарантии такого превосходства?»
Здесь Фрейд обратился к вопросам, которые он поднимал на страницах «Будущего одной иллюзии». В первых главах этого произведения он обсуждал тот факт, что культура, в лице неких ее авторитетных представителей, навязывает человеку ряд морально-этических стандартов, призванных подавить его инстинктивные потребности. Однако тут же возникает вопрос: сможет ли человек жить, если у него отнять милые его сердцу иллюзии? Не питаем ли мы сами иллюзий, если думаем, что сможет? На первый вопрос Фрейд ответил утвердительно, отметив при этом, что если такое и произойдет, то в весьма отдаленном будущем. Мы можем предположить, что сам Фрейд достиг подобного уровня превосходства Разума, «Я». Но что можно сказать о великом множестве других людей?
Видимо, название эссе Фрейда имеет двойное значение. Он был убежден в иллюзорности религиозных доктрин; в том, что он должен сделать это заявление в силу его истинности; что сам он не нуждается в подобных иллюзиях. Что касается остальных, то он надеялся, что окончательная победа разума, в свою очередь, иллюзией не является, хотя в те времена могло показаться, что это совсем не так.
События следующих лет не смогли поколебать убеждений Фрейда, его способности жить без помощи иллюзий, однако они серьезно подорвали его веру в грядущую победу разума и здравого смысла.
После опубликования «Будущего одной иллюзии» у Фрейда наступил очередной творческий спад. Он по-прежнему мучился со своим протезом. Пихлер постоянно старался его усовершенствовать, предприняв к весне 1928 г. пять таких попыток. Порой Фрейд был не в состоянии оставлять нижний протез на ночь, но если он надолго его вынимал, то ткани стягивались и это доставляло Фрейду еще больше мучений. В том году Пихлер последний раз встретился с Фрейдом 15 июня 1928 г., и это была их 49-я встреча за пять с половиной месяцев!
Фрейд тогда подумывал о поездке в Берлин к профессору Шредеру, специалисту в области челюстно-лицевой хирургии, способному сконструировать новый протез. Он крайне неохотно пошел на такой шаг. Его сомнения на этот счет недвусмысленно отразились в письме к Джонсу, написанном 1 июля 1928 г.
«Усилия Пихлера по улучшению моего протеза за последний год принесли мне множество страданий. Конечный результат весьма неудовлетворителен. Таким образом, я зажат со всех сторон и просто вынужден обратиться к кому-то еще. Это для меня очень непростой шаг, ведь я уже обязан Пихлеру еще четырьмя годами моей жизни. Однако дальше так продолжаться не может. На прошлой неделе профессор Шредер из Берлина направил своих помощников, чтобы меня осмотреть, и оставил мне надежду, что недели через четыре он сможет сделать мне нечто получше. Я согласился с его предложением и думаю в сентябре отправиться в Берлин».
Пихлер, понимавший, что сам он не в состоянии улучшить протез, принял это известие как истинный джентльмен. И когда Фрейд вновь возвратился к Пихлеру, тот принял его столь же уважительно, как и раньше.
Протез Шредера временно принес Фрейду существенное облегчение. Главным его достоинством была меньшая громоздкость. И хотя Фрейд заявил об «улучшении своего состояния на 70%», он был совершенно измотан и мог лишь постепенно восстанавливать свою психоаналитическую практику.
И все-же дух «Иллюзии» не был сломлен.
На протяжении 1928 г. смерть дважды приходила к близким Фрейду людям. Зимой Джонс потерял маленькую дочь, которая была ему особенно дорога. Фрейд попытался, как мог, смягчить эту утрату. И марта он писал:
«Мое сочувствие опирается на собственный болезненный опыт. То, что пришлось пережить Вам, на меня обрушилось целых два раза. Будьте уверены, София была моей любимой дочерью, хотя тогда она уже была взрослой. Но только когда тремя годами позже, в июне 1923 г., умер маленький Хейнеле, жизнь для меня навсегда потеряла свою прелесть. У него и Вашей малышки было нечто общее. Он тоже был крайне одаренным ребенком и не раз повторял, что скоро умрет! Как могли эти дети знать такие вещи? Вы и Ваша дорогая жена, несомненно, еще достаточно молоды, чтобы все-таки суметь сохранить интерес к жизни».
3 мая он вновь писал Джонсу:
«Вы намекаете, что через несколько дней мне исполнится 72...
Вам известно, что мне удалось достичь согласия в том, что все мои дни рождения до 75-го праздноваться не будут. Вы можете легко понять, какие ожидания за этим стоят. Тем не менее я подозреваю, что в этот день «Verlag» подарит мне 11-й том моего Собрания сочинений и что я вполне готов с этим примириться.
«Молодость» и «старость» воспринимаются мной теперь как самые значительные противоположности. Мне кажется, что установить взаимопонимание между ними невозможно... Если бы мне довелось подольше задержаться на этой земле, то я несомненно ожидал бы услышать, что Вы и Ваша жена конечно же смогли преодолеть этот жестокий удар судьбы».