Оценка истинности религиозных доктрин
Оценка истинности религиозных доктрин выходит за рамки данного исследования. Нам достаточно того, что мы сумели охарактеризовать их... как иллюзии... Мы примерно знаем, в какие времена... создавались религиозные доктрины. Если же вдобавок мы откроем и соответствующие мотивы, то наша позиция в отношении религиозной проблемы претерпит заметное изменение. Мы говорим себе, что было бы прекрасно, если бы существовал Бог, создавший мир и благое Провидение, и существовал бы нравственный мировой порядок и загробная жизнь. Однако было бы просто поразительно, если бы все обстояло так, как нам бы того хотелось. И еще более удивительным было бы, если бы наши несчастные, невежественные и угнетенные предки преуспели бы в решении этих трудных загадок мироздания».
Затем Фрейд выдвинул на первый план возражения воображаемого собеседника, которые сводились к тому, что такая работа может быть опасной, подорвать мораль, провозгласить беззаконие и т. д. При этом он даже пренебрег тем, что его книга может повредить репутации психоанализа, сообщив:
«В крайнем случае такую книгу будет запрещено переводить или распространять в той или иной стране. Несомненно, это будет та страна, которая убеждена в высоком уровне своей культуры».
Особое внимание было уделено следующему вопросу:
«Раз люди так маловосприимчивы к голосу разума и если над ними безраздельно властвуют их инстинктивные влечения, то стоит ли лишать их удовлетворения этих влечений, предлагая взамен выкладки разума? [Фрейд ответил следующим вопросом: Конечно, люди таковы, но спросите себя: действительно ли они должны быть такими, понуждает ли их к тому их природа?
[Фрейд полагал, что это не так. Он признавал:] Несомненно, бессмысленно пытаться силой низвергнуть религию и тем более надеяться сделать это одним махом. Прежде всего, потому, что эта затея безнадежна. Верующий не позволит отнять у себя свою веру пи доводами разума, ни запретами. И даже если бы в отношении кого-то такое удалось, то это было бы слишком жестоко.
[Однако отсюда не следует, что люди непременно должны находить утешение в религии, чтобы жить по-человечески:] Я должен возразить Вам, когда Вы... настаиваете, что люди... без иллюзорного религиозного утешения... не способны выносить тяготы жизни и жестокость действительности. Да, несомненно, это так. Но это относится только к тем из них, в которых с детства вливали сладкий — или кисло-сладкий — яд. А другие, воспитанные в атмосфере здравомыслия? Тот, кто не страдает от невроза, не нуждается в наркозе. Конечно, люди тогда окажутся в трудном положении. Они должны будут признать... свою ничтожность в механизме мироздания; они перестанут быть центром творения, объектом нежной заботы благосклонного Провидения. Они попадут в ситуацию ребенка, покинувшего родительский дом, где ему было так тепло и уютно... Но людям нельзя вечно оставаться детьми; они должны, в конце концов, выйти в «недружелюбный мир». Мы можем назвать это «воспитанием реалистичности». Следует ли мне уверять Вас, что единственная цель моего сочинения — указать на необходимость этого шага в будущее?
Возможно, Вы опасаетесь, что люди не выдержат столь тяжелого испытания? Однако будем все-таки надеяться. Понимание того, что ты предоставлен лишь своим собственным силам, чего-нибудь да стоит... Люди не беспомощны. Со времен потопа наука многому их научила, и она будет и впредь увеличивать их силу. А что касается Судьбы, против которой ничего нельзя предпринять, то они научатся принимать это с покорностью. К чему им пустые обещания какого-нибудь призрачного огромного надела на Луне, пользы с которого еще никто никогда не видел? Как честным мелким землевладельцам, им известно, как обрабатывать свою родную землю, чтобы она их прокормила. Перестав ожидать чего-либо от загробного существования и сосредоточив все высвободившиеся силы на земной жизни, они, пожалуй, преуспеют в том, чтобы жизнь, наконец, стала сносной для всех и культура никого уже больше не угнетала. Тогда они не колеблясь смогут повторить за одним из наших неверующих собратьев:
Мы аистам и воробьям Оставим небо дружно»1.
Казалось, эти слова прозвучали финальным аккордом. Однако Фрейд предоставил своему воображаемому оппоненту дополнительный шанс, вложив в его уста следующий аргумент:
«Мне кажется, что мы теперь поменялись ролями: Вы превратились в мечтателя... захваченного иллюзиями, а я представляю голос разума, осуществляю свое право на скепсис. Вашу трактовку... я могу назвать иллюзорной, поскольку в ней слишком очевидно прослеживается влияние Ваших желаний. Вы склонны верить в то, что поколения, не испытавшие в раннем детстве влияния религиозных учений, легко сумеют подчинить страсти разуму. Увы, в этом отношении человеческая природа вряд ли когда-нибудь изменится... Если Вам угодно изгнать из нашей европейской культуры религию, то этого можно достичь только с помощью другой системы учений, которая с самого начала переймет все психологические черты религии: священный характер, косность, нетерпимость, запрет на мысль.
[И тем не менее, за самим Фрейдом осталось последнее слово:] У Вас нет оснований полагать, что я недоступен для Вашей критики. Я знаю, как трудно уберечься от иллюзий. Возможно, надежды, в которых я признался, тоже иллюзорны... Примите мою попытку такой, какова она есть... Возможно, подобная позиция, выведенная из индивидуальной психологии, недостаточно обоснованна, ее распространение на весь человеческий род неоправданно, а мой оптимизм не имеет под собой почвы. Соглашусь, что все здесь сомнительно. Но... мы можем сколь угодно часто подчеркивать, что человеческий интеллект бессилен в сравнении с человеческими страстями, и будем совершенно правы. Однако тут все не так просто. Голос разума слаб, но он не умолкнет, пока не будет услышан. И в конечном итоге, невзирая на постоянные попытки его окоротить, он все же добивается своего. Этот факт один из немногих, питающих наш оптимизм относительно будущего человечества, но и он сам по себе немаловажен. И он может оказаться верной опорой для прочих надежд. Господство разума действительно кажется делом очень и очень далекого будущего. Но тем не менее, это будущее хоть и стоит далеко от нас, но не бесконечно далеко.
У науки много открытых и еще больше тайных противников... Утверждают, что она мало чему нас научила и несопоставимо больше оставила нерешенных загадок. Но при этом люди словно забывают, как она еще молода, как трудны были ее первые шаги и как ничтожно мало времени прошло с тех пор, как человеческий интеллект достаточно окреп для решения выдвигаемых ею задач...
Нет, наша наука не иллюзия. Но иллюзорной была бы надежда, что мы сможем где-либо еще получить то, чего наука дать нам не в состоянии».
Таким образом, «Будущее одной иллюзии» оканчивается на оптимистической йоте, в которой звучит уверенность в грядущем торжестве Разума.
Еще некоторое время Фрейд продолжал обсуждать «Будущее одной иллюзии» в своей переписке с Пфистером. Так, 16 октября 1927 г., перед опубликованием этого произведения, Фрейд написал Пфистеру письмо, которым хотел подготовить его к выходу книги и где в полной мере проявил весь свой такт и деликатность, стремясь не обидеть чувств друга своим решением:
«В последующие несколько недель появится мой памфлет, которым я во многом обязан Вашему участию. Я давно хотел его написать и всякий раз откладывал, памятуя о Ваших возражениях. Однако в конечном итоге исходный импульс оказался слишком силен. В его основе, как Вы легко можете догадаться, лежит полное неприятие мною религии во всех ее формах, даже сколь угодно ослабленных. Хотя в этом нет для Вас ничего нового, я по-прежнему очень боюсь, что мои взгляды, получив публичное выражение, могут причинить Вам боль. Когда Вы это прочтете, то я бы хотел как можно скорее получить от Вас ответ, в какой мере Вы еще способны сохранить понимающее и терпеливое отношение к столь неисправимому атеисту.
Всегда искренне Ваш,
Фрейд».