Фрейд по-прежнему пытался справиться со своим протезом
В течение 1925 г. Фрейд по-прежнему пытался справиться со своим протезом. Обычно несколько более или менее спокойных дней сменялись новыми неделями страданий. В журнале Пихле-ра было сделано 69 записей. Сверх того, из-за верхушечного абсцесса была проведена очередная операция. Фрейд продолжал встречаться со своими пациентами и писать. Порой его работа продвигалась вперед в том же лихорадочном темпе, как в старые добрые времена. Борьба тех лет нашла отражение и в некоторых его письмах. 1 апреля 1925 г. Фрейд писал Эйтингтону:
«Изнурительные времена остались позади; постоянная работа над улучшением протеза (как бы я хотел ошибиться и написать «гипотезы»!) и «сопутствующие восстановлению страдания», поглощавшие всю мою энергию, наконец, завершены. К сегодняшнему дню с основными проблемами покончено, однако более мелкие по-прежнему отравляют мне жизнь. Окруженный заботами трех любящих женщин, я лишен права жаловаться, но при этом у меня появилась масса возможностей практиковаться в самоконтроле. Однако всякий устает в пути» [курсив добавлен. — М. Ш.].
Развитый самоконтроль Фрейда шел на пользу не только трем любящим женщинам (Марте, Минне и Анне), по и его пациентам. Всякому аналитику, страдающему от тяжелой болезни, хорошо известно, как сильно она может осложнить его работу. Здесь мы вновь можем видеть в действии «неизменный призыв долга», который помог Фрейду пережить смерть Софии, Такое отношение к своему делу проявило себя, например, в одном из многочисленных писем к Мари Бонапарт, где он трогательно приносил извинения за то, что, чрезмерно сосредоточившись на проблемах своей болезни, проглядел явные признаки перенесения в ее анализе.
В третьем томе своей биографии Джоне рассказывал об инциденте, поведанном ему Евой Розепфельд в то время, когда она была студенткой и пациенткой Фрейда1. В 1930 г. Фрейд проводил свой летний отдых в Граидльзее, прекрасном местечке в Австрийских Альпах. Как обычно, вместе с ним находилось несколько пациентов и практикантов. Среди них была и Ева Розепфельд, с которой другая студентка, Рут Мак-Брунсвик, поделилась своими опасениями по поводу состояния здоровья Фрейда. В ходе следующей сессии госпожа Розепфельд решила не упоминать о них при Фрейде, который все же почувствовал, что она что-то скрывает. После того как ей пришлось все рассказать ему, Фрейд напомнил ей: «У нас есть лишь одна цель и только одна преданность — психоанализу. Эта преданность и уважение гораздо важнее, чем все почтительные соображения по моему адресу». Ева Розеифельд рассказала мне об этом случае, когда я посещал Фрейда в Грандльзее. Тогда я имел все основания утверждать, что, по крайней мере, в то время подобное беспокойство о состоянии его здоровья было совершенно беспочвенным. Как часто в те годы Фрейду приходилось терпеть подобные «свободные ассоциации» со стороны своих пациентов!
В мае 1925 г. Фрейда с 69-летием поздравила Лу Андреас-Са-ломе. Вот его ответ:
«Воскресный полдень и тишина! Это утро, с помощью Анны и ее пишущей машинки, я посвятил моей переписке. Письма накопились из-за моей старческой неосмотрительности. Но [теперь] я могу поблагодарить Вас и побеседовать с Вами.
Прежде всего позвольте поблагодарить дорогого Вам почтенного джентльмена [мужа Л. Андреас-Саломе] за чудесные строки в адрес незнакомого ему человека. Пусть он сохраняет интерес к жизни так долго, как того пожелает.
Что касается меня, то я уже не столь бодр, как в былые дни. Я медленно обрастаю броней равнодушия, и это приводит к тому, что я обхожусь без жалоб. Это естественный процесс, начало возвращения к состоянию неживой материи. Думаю, это называется «отчужденностью старости». Скорее всего, это связано с решающими переменами в равновесии двух моих влечений. Возможно, они не столь заметны; как и прежде, мне все интересно; однако глубина ощущений исчезла точно так же — насколько я могу судить как человек немузыкальный, — как исчезает насыщенность звучания, когда отпускаешь педаль инструмента. Чувствительное бремя огромного количества неприятных ощущений, должно быть, преждевременно ускорило развитие такого состояния и привело к стремлению воспринимать все с точки зрения вечности.
В остальном моя жизнь вполне терпима. Я даже смею полагать, что открыл нечто крайне важное для нашей работы. Но о подробностях, впрочем, пока умолчу. Это открытие должно послужить укором человеку, который мог бы обнаружить эти связи еще в самом начале своего пути, а не спустя тридцать лет. Еще одно доказательство человеческого несовершенства».
Этот отрывок являет собой, пожалуй, наиболее лаконичный пример самонаблюдения Фрейда, его высокой проницательности, самообладания и очень простого и человечного описания постепенного перехода из жизни в смерть. Я уже упоминал, что стиль письма Фрейда очень разнился, в зависимости от того, кому оно было адресовано. Здесь такое различие вновь оказывается вполне очевидным, особенно если сопоставить это письмо с приведенным вы- ше письмом к Эйтиигтону, в котором также обсуждалось влияние болезненных ощущений. Даже не зная о том, кому последнее письмо было адресовано, об этом вполне можно догадаться. Это письмо отмечает прогресс Фрейда в борьбе с выпазшими на его долю страданиями и в то же время указывает на грядущее окончательное изменение баланса между способностью «наслаждаться жизнью», даже в самых тяжелых и не располагающих к этому условиях, и темп мучениями, которым нужно противостоять. Впрочем, к моменту появления данного письма, Фрейду до этого было еще далеко.