Исследование удаленной ткани
Исследование удаленной ткани подтвердило предположение о злокачественной опухоли. После операции Гаек направил Фрейда к доктору Гвидо Хольцкнехту, главе радиологического отделения венской медицинской школы, для сеансов лечебного облучения. Также Фрейд обратился к одному из помощников Гаека для лечения радием. Важно обратить внимание на два момента: во-первых, радиотерапия при таком типе опухолей обычно неэффективна. Позже это подтвердили эксперты, профессора Риго и Лакассань, директора института Кюри в Париже. Во-вторых, лечение в Вене проводилось довольно сумбурно. Радиоактивное облучение приводило лишь к повреждению тканей и сильным болям. К тому времени ни Фрейду, ни другим больным об этом известно не было.
Однако, как я уже говорил, Фрейд с самого начала подозревал об истинном положении вещей. Он не мог не догадываться, при каких болезнях применяют рентгеновское облучение и радий. В письме к Дойчу из Лавароне (южный Тироль), где он проводил лето, Фрейд говорил о своем «дорогом новообразовании». Отрицание смерти и смертельной болезни — одна из форм защиты от нее. И хотя Фрейд не желал так защищаться, он вынужден был поступить таким образом, поддавшись слабости окружавших. То, что служившееся вызвало у Фрейда негодование и в конечном итоге даже чувство стыда, можно видеть из его письма к Дойчу:
«Я всегда мог согласиться с любой реальностью и благодаря реальности был способен терпеть любую неопределенность, но, оставшись наедине с неясностью, без опоры на неумолимую и неизбежную необходимость, я вынужден был пасть жертвой жалкого человеческого малодушия и оказаться недостойным примером для окружающих».
Это письмо также подтверждает и мои предположения относительно внутренних мотивов, побудивших Фрейда сформулировать теорию влечения к смерти. В «По ту сторону принципа удовольствия» Фрейд утверждал, что «гораздо проще подчиниться неумолимому закону природы, величественной Судьбе, чем смириться... со случайностью...».
Фатализм Фрейда внезапно усилился вследствие удара судьбы, самого жестокого из всех, когда-либо на него обрушивавшихся. 11 июня 1923 г. он писал двум своим близким друзьям, венграм Като и Лайошу Леви1:
«О моей операции и болезни нельзя сказать ничего того, что было бы Вам неизвестно или о чем Вы бы не могли догадываться. Нависшая над человеком 67 лет неопределенность теперь обретает зримые черты. Я переношу это не слишком тяжело; современная медицина поможет мне на какое-то время, а затем придет на память и изречение Бернарда Шоу: «Не пытайтесь жить вечно, из этого ничего не выйдет».
Но теперь случилось еще кое-что. Из Гамбурга мы забрали маленького сына Софии, Хейнеле, которому четыре с половиной года. Моя старшая дочь Матильда и ее муж практически усыновили его, окружив любовью и заботой. Он в самом деле очаровательный малыш, и я чувствую, что никогда еще никого не любил так сильно. К несчастью, он всегда был очень слабеньким, постоянно страдал от лихорадки: он один из тех детей, чье внутреннее развитие словно усиливается их физической немощью. Думается, что в Гамбурге за ним не присматривали должным образом.
Он вновь заболел две недели назад. Высокая температура, головные боли, выраженные симптомы отсутствуют. Долгое время диагноз был неясен, и в конечном итоге мы пришли к убеждению, что у него милиарный туберкулез и что ребенок фактически обречен. Теперь он в коме и только периодически приходит в сознание. С каждым разом, когда он снова теряет сознание, мы будто теряем его заново; доктора говорят, что ему осталось жить всего неделю, может быть, немного дольше. Вчера приехал его отец.
Я очень тяжело переживаю эту утрату. Не думаю, что когда-либо испытывал подобное горе; возможно, в мое тяжелое состояние внесла лепту и моя собственная болезнь. Я продолжаю существовать словно по привычке; все утратило для меня смысл».
Хейнеле умер 19 июня, через несколько дней после написания этого письма. По трагическому стечению обстоятельств и внук и дед подверглись операции на ротовой полости примерно в одно и то же время! То, что этот очаровательный озорной малыш, завоевавший симпатии всех окружающих, через несколько дней умер от туберкулезного менингита, было жесточайшим ударом судьбы. В письме к Ференци, написанном 18 июля, Фрейд утверждал, что испытал «первую в своей жизни депрессию». Впоследствии он неоднократно повторял, что эта трагедия что-то навсегда в нем убила и он уже не был способен привязаться к кому-либо. Примерно через три года Фрейд вновь получил возможность дать волю своим чувствам, когда новая беда пришла к Бинсвангеру. В 1926 г. его восьмилетний сын, чем-то похожий на Хейнеле, также умер, и тоже от туберкулезного менингита. Бинсвангер сообщил Фрейду о своей тяжкой потере в письме, которое вновь отлично подтвердило тот факт, что расхождения в научных взглядах не препятствовали дружеским связям Фрейда. Частично процитируем письмо Бинсванге-ра и ответ на него.
Бинсвангер писал:
«В то время, когда моя жизнь готова была оборваться, Ваша забота произвела на меня неизгладимое впечатление. Теперь моя жизнь вне угрозы, однако после двух недель болезни в страшных мучениях умер мой любимый восьмилетний сын, по всему обещавший вырасти яркой личностью. Он скончался от туберкулезного менингита. Это был наш пятый ребенок, но мы ощущали к нему особую привязанность. Я не мог заставить себя послать Вам печатное извещение о смерти своего мальчика, но не мог написать Вам и сам. Теперь все кончено. Я знаю, что Вам довелось пройти через нечто подобное. Терять выросшего ребенка, возможно, еще тяжелее2. Моя жена, с первых дней жизни окружившая малыша материнской лаской и заботой, чувствовала к нему особую привязанность, но не сделала этот удар непереносимым для меня, а, наоборот, своей покорностью перед неизбежным помогла мне легче перенести эту трагедию.
Что касается остальных детей, то у нас исчезло ощущение полной безопасности и наши чувства всюду находят повод для постоянного беспокойства.
Я не могу рассчитывать на Ваш ответ, дорогой господин профессор, однако самая короткая открытка от Вас для нас с женой была бы очень приятна. С сердечным поклоном, вечно Ваш Л. Б.
P.S. Я не стал диктовать это письмо, а написал его от руки; и все-таки я сделал для Вас копию»1.
Фрейд ответил немедленно, 15 октября 1926 г.:
«Даже если Вы не рассчитывали получить мой ответ, я должен Вам написать — не ради простого сочувствия, а из внутреннего побуждения, поскольку Ваше письмо пробудило во мне воспоминания, которые никогда меня не оставляют. Действительно, я потерял любимую дочь, когда ей было 27, но смог стойко перенести эту утрату. Это случилось в 1920 г., когда только что кончилась война, в годы которой мы постоянно были готовы получить известие о гибели одного из наших сыновей или даже всех троих. Так что мы заранее покорились судьбе. Но два года спустя я привез в Вену младшего из ее детей, мальчика лет трех-че-тырех, где его приняла моя бездетная старшая дочь. 23 июня он умер от острого милиариого туберкулеза. Он был развит не по годам. Даже консультировавший его врач обратил на это внимание. Для меня этот ребенок был дороже, чем все мои дети и внуки, вместе взятые. С тех пор как Хейнеле умер, я не только больше уже не нахожу утешения в других моих внуках, но и утратил вкус к самой жизни. Здесь и кроется секрет моего безразличия — люди называют это храбростью — к опасности, угрожающей моей жизни. Наши трагедии походят одна на другую тем, что я тоже оплакиваю то, что уже не вернуть. Надеюсь, сходство между нами на этом кончится. Вы еще достаточно молоды, чтобы смириться с этой потерей; что же касается меня, то мне уже не придется пережить ничего подобного.
Если Вы будете 27 сентября в Вене и я буду еще жив, то, как и в прошлые годы, я буду в Земмеринге. Приезжайте».
Здесь напомнила о себе неизжитая душевная боль Фрейда, его скорбь по утраченному, воскрешенная трагедией, случившейся с его другом. Для меня, как и для всех прочих, кто близко знал Фрейда в последние годы его жизни, было странно слышать такие признания. Чувства Фрейда никогда не остывали. Он по-прежнему заводил новые знакомства, а его старые привязанности с годами не слабели. Фрейд не мог без этого жить. Он по-прежнему обожал своих внуков. Я помню, с какой нежностью он расставался в августе 1939 г. со своей внучкой Евой1, прекрасно понимая, что, скорее всего, никогда больше ее не увидит. Таким образом, не только лишь усилия «Я» Фрейда помогли ему в конце концов обрести вновь свое душевное равновесие. Он всегда черпал новые силы в своей способности любить и быть любимым.
В то время ситуация до конца еще не прояснилась. Фрейду было разрешено отправиться в обычный долгий летний отпуск, несмотря на испытываемое им недомогание. Организм еще не оправился после применения радия, возможно, и опухоль добавляла беспокойства. Охарактеризовав в письме Дойчу свои симптомы, Фрейд добавил, что теперь совсем безразличен к мелочам жизни, относя сюда же и науку, и продолжает носить траур в глубине своей души. Это подчеркивает, что неутешное горе, вызванное смертью Хейнеле, объединилось с реакцией на поразивший его рак, образовав общий мрачный фон.
Во время отдыха Фрейда в Лавароне приехал Дойч, чтобы повидаться с ним. Туда же прибыли и все члены комитета. Дойч пришел к мысли о необходимости второй операции и сообщил об истинном положении дел Абрахаму, Эйтингтону, Ференци, Джонсу, Ранку и Захсу, но не стал говорить об этом Анне Фрейд и Фрейду. Комитет счел нужным, чтобы Фрейд осуществил свои задуманные после апрельской операции планы, проведя с Анной две недели в Риме. Дойч возвратился в Вену и стал готовиться ко второй операции. Только в последний год жизни Фрейда Дойч рассказал ему о «решении» комитета в Лавароне. Согласно Джонсу, узнав об этом, Фрейд, гневно сверкая глазами, спросил: «По какому праву?»
Впрочем, это решение «позволить» Фрейду еще раз побывать в Риме и показать его своей дочери было, пожалуй, самым человечным за все эти месяцы, несмотря на то что в поезде из Вероны в Рим у Фрейда внезапно открылось сильное кровотечение изо рта.
Только по возвращении из Рима Фрейду рассказали всю правду о его болезни, которую он воспринял абсолютно хладнокровно. Об этом свидетельствует письмо к Эйтингтону, написанное 26 сентября 1923 г., в день, когда его впервые осмотрел профессор Ганс Пихлер.
«Сегодня я могу удовлетворить Ваше любопытство. Решено, что я должен пройти через вторую операцию, во время которой будет частично иссечена верхняя челюсть, поскольку моя дорогая опухоль снова там объявилась. Операцию будет проводить профессор Пихлер, величайший эксперт в этой области, который также готовит для меня и протез, который потом понадобится. Он обещал, что через четыре-пять недель я смогу удовлетворительно есть и говорить, так что начало моей практики теперь откладывается до ноября».