Спектакль театра абсурда
Последующие дни напоминали спектакль театра абсурда. Дойч настаивал по телефону, чтобы Фрейд не откладывал консультацию с хирургом. Фрейд, очевидно, воспринял это в качестве косвенного подтверждения справедливости диагноза, подразумевавшегося Штейнером и Дойчем. Тогда он пошел на операцию именно к тому врачу, о котором прежде не желал и слышать. Профессор Гаек получил свое звание в знак признания ценности его исследований патологии носовых пазух и являлся автором нескольких известных учебников, однако, по общему признанию, хирургом он был довольно посредственным1. Безусловно, он не обладал достаточной квалификацией, чтобы оперировать злокачественные опухоли с резекцией верхней челюсти. Проведение процедуры такого рода уже тогда находилось в ведении хирургов. Во время Первой мировой войны в Венской хирургической клинике было организовано специальное отделение челюстно-лицевой хирургии под руководством Ганса Пихлера, который позже и провел необходимую Фрейду радикальную операцию.
Первая операция была проведена не в частной клинике, а в амбулаторном отделении возглавлявшегося Гаеком госпиталя, где не было даже отдельных больничных палат. Фрейд не стал сообщать семье о своем решении. В госпиталь его проводил Дойч, однако на операции он не присутствовал. В своей книге он вспоминал:
«Мы отправились в госпиталь, полагая, что он окажется дома сразу после операции. Однако, вопреки нашим ожиданиям, он потерял много крови и вынужден был остаться в одной из совершенно неприспособленных для этого маленьких комнат госпиталя (других там не было), в компании, как ни дико это прозвучит, слабоумного карлика».
Как отметил Дойч, операция прошла не слишком удачно. Началось обильное кровотечение, а меры, по всей видимости, в нужном объеме предприняты не были. После операции Фрейд не получал должного ухода и не был переведен в довольно дорогой частный госпиталь, находящийся в квартале от клиники Гаека (туда Фрейд перевез Эмму после ее кровотечения).
Только после операции семья узнала о случившемся. Из госпиталя попросили доставить личные вещи Фрейда, чтобы он мог провести там ночь.
По их прибытии в госпиталь «фрау профессор» Фрейд и Анна нашли Фрейда сидящим на табурете и сплошь забрызганным кровью. За ним не присматривали ни врач, ни сиделка. О произошедшем далее известно со слов Джонса:
«Дежурная сестра на время завтрака отправила женщин домой, поскольку посетителям в это время находиться в госпитале не позволялось, уверив их, что с пациентом все будет в порядке. Вернувшись через час или два, они узнали о случившемся у Фрейда сильнейшем кровотечении. Оказавшись один на один со сложившейся ситуацией, Фрейд пытался позвать на помощь звоном специального колокольчика, но тот не работал. Сам он не мог говорить даже шепотом. Дружелюбно настроенный карлик бросился ему на помощь, и вскоре, несмотря на некоторые трудности, кровотечение удалось остановить. Возможно, действия карлика спасли Фрейду жизнь. После этого Анна отказалась покидать отца и просидела у его постели всю ночь. Он ослабел от потери крови, находился в полусне от лекарств и испытывал сильные боли. Ночью Анна и дежурная сестра вновь были встревожены его состоянием и послали за домашним хирургом, но тот отказался вылезать из своей постели. Следующим утром Гаек продемонстрировал пациента студентам, и в тот же день по прошествии некоторого времени Фрейду разрешено было отправиться домой».
Эта почти невероятная история вызывает множество вопросов относительно мотивов и действий Дойча, Гаека и, прежде всего, самого Фрейда. Первый вопрос, пришедший мне в голову с момента нашей первой встречи с Фрейдом, во время которой он, возможно, памятуя о случившемся, выставил основные «условия» наших с ним отношений: почему Дойч утаил правду от Фрейда? Сам Дойч объяснял, что поступил так потому, что «вначале Фрейд, несмотря на свои заверения, был еще не готов посмотреть в лицо правде», тогда как после первой операции, с ее последствиями и последующим лечением, Фрейд «мог уже воспринимать слово «рак» несколько в ином свете». Однако в переписке с Джонсом Дойч сообщил, что Фрейд попросил его «помочь» ему достойно покинуть этот мир, если он обречен умереть в страданиях, и что он также говорил о своей старой матери, которая не перенесет вести о его смерти. Очевидно, у Дойча сложилось впечатление, будто Фрейд решил покончить жизнь самоубийством. Если Дойч действительно так посчитал (при этом хочу подчеркнуть, что сам Дойч — мой друг и старший коллега, которого я высоко ценю), то на этот раз он грубо ошибся. Главная из причин, по которым я привожу здесь такие подробности, — стремление восстановить истинный ход событий.
В письме Абрахаму от 29 мая 1918 г., в ответ на рассказ того о болезни матери, Фрейд заметил, что после смерти своей матери сам почувствовал бы себя «немного свободнее», поскольку его ужасала мысль о том, что ей придется узнать о его смерти.
В 1899 г., когда мать и беременная жена Флисса были больны, Фрейд писал ему:
«[Как] ужасно, когда болеют и умирают наши матери, единственные, кто пока еще стоит между нами и небытием».
Здесь мы видим один из многочисленных примеров, выступавших в качестве предзнаменования тенденций, характерных для последних лет жизни Фрейда. Фрейд много раз высказывал сходные мысли, вплоть до смерти своей матери. Впоследствии он повторял их и в отношении других родственников. Он имел в виду, как мы это увидим из писем, процитированных позже (например, в главе 24), то, что перед лицом смерти особенно мучительны перспективы навеки расстаться с теми, кого любишь, и боль, остающаяся в сердцах выживших. Несомненно, Фрейд не мог позабыть собственную боль от утраты дочери Софии, Антона фон Фройн-да, племянницы, многих друзей и особенно своего внука Хейне-ле, которого он любил больше, чем кого бы то ни было еще. Подчеркивая свою обязанность продолжать жить, Фрейд не мог думать о самоубийстве. Похоже, что перспектива отказаться от курения, что обычно приводило к спаду его творческой активности, пугала его куда больше, чем ожидаемые мучения. Мысль о самоубийстве никогда не приходила ему в голову, даже в пору наиболее тяжких страданий последующих лет, что красноречиво подтверждают события весны 1938 г. (см. главу 26). Прежде всего он стремился продлить свою жизнь как можно дольше, однако хотел быть уверен, что его умирание не затянется. Эту позицию он выразил в одном из писем к Флиссу (6 февраля 1899 г.), сообщив, что «искусство обмана пациента у нас стоит не высоко. <...> Надеюсь, что, когда придет мое время, рядом со мной окажется достойный человек, который отнесется ко мне с большим уважением и сможет подсказать мне время, когда я буду должен уйти». Человек, после смерти Антона фон Фройн-да написавший, что тот умер достойно и в полном сознании безнадежности своего положения, желал слышать истину и, узнав ее, не стал бы сам прерывать свою жизнь.
Но даже представление Дойча о «неготовности» Фрейда к тому, чтобы узнать об истинном положении вещей, оставляет без ответа массу вопросов. Почему Дойч не поговорил начистоту с членами семьи Фрейда и не обсудил создавшуюся ситуацию с Рие или Шпицлером? Почему он сам не предложил консультанта? Почему подумал о кандидатуре Пихлера только спустя месяцы?
Этому, похоже, может быть только одно объяснение. Дойч всегда испытывал восхищение Фрейдом и благоговел перед ним. Мне и самому пришлось заставлять себя преодолевать внутренние барьеры, мешавшие быть полностью искренним в условиях, когда на меня была возложена честь заботиться о здоровье великого человека.
Именно Дойч не смог взглянуть правде в лицо, когда, заметив у Фрейда неопровержимые признаки страшного заболевания, оказался потрясен догадкой, что это не лейкоплакия, а эпителиома.
Поведение Гаека объяснить гораздо труднее. Я целиком согласен с Джонсом, который охарактеризовал его как «беспечное». То, что он довольствовался лишь локальным иссечением, несомненно зная, что это не остановит развитие опухоли, можно объяснить лишь тем, что он с самого начала посчитал случай безнадежным и решил прибегнуть к паллиативному лечению. Однако то, что Гаек решился провести эту довольно сложную операцию ам~ булаторио, оставив потом Фрейда без должного медицинского ухода, в любом случае непростительно.
Учитывая, сколь сильное неприятие психоанализ вызывал в душах очень многих людей, что оказывало влияние и на их поведение, мы можем допустить и такой факт. То, что пациентом на этот раз оказался сам первооткрыватель психоанализа, повлияло на отношение к больному не самым лучшим образом.
Фрейда прооперировали 20 апреля 1923 г., накануне его 67-летия. В своем письме к Лу Аидреас-Саломе Фрейд заметил, что его день рождения отпраздновали так, будто он «звезда оперетты».
На письма Фрейда от 10 мая 1923 г. стоит обратить особое внимание. Одно из них было адресовано Л у Андреас-Саломе, второе — Абрахаму. Оба содержали благодарственные слова за поздравления ко дню рождения. В обоих письмах Фрейд упомянул, что снова может курить. И то и другое письмо показывает, что еще тогда Фрейд осознавал, хотя, возможно, и не до конца, характер обнаруженной у него опухоли. Он писал Л у Андреас-Са-ломе: «Даже после операции они уверяют меня в благоприятном прогнозе». А вот цитата из письма Абрахаму:
«Я вновь могу есть, работать и курить и надеюсь на воплощение в жизнь вашего пожелания — долгих лет жизни и никаких опухолей»*.
Неопубликованное письмо к Джонсу от 18 мая 1923 г. более пессимистично:
«За день до появления письма от Вашей милой жены я услышал о Вашей операции и поражен, что такие события следуют друг за другом. Я рассчитываю, что Ваше здоровье надолго улучшится. Вместе с тем от своего лечения надежных результатов я ждать не могу».