Детские инстинктивные потребности
Фрейд утверждал вновь и вновь, что детские инстинктивные потребности, так и не нашедшие удовлетворения, стремятся к разрядке. Предположение о беспрестанном возвращении неудовлетворенных желаний является краеугольным камнем предложенных Фрейдом теорий сновидений1 и симитомообразования при неврозах. Однако, хотя он осознавал постоянную повторяемость как характеристику инстинктивных потребностей, у него, похоже, были некоторые сомнения относительно других характеристик поведения, которые сейчас мы бы назвали аспектами функционирования структур «Я» и «Сверх-Я».
Фрейд воспользовался словом «демонические», чтобы описать те движущие силы, которые раз от разу принуждают людей к поведению, ведущему их к несчастью и нередко даже к трагедии. Фрейд обращал здесь основное внимание па результаты, а не на сами действующие силы, выводя свою теорию об этих силах из их внешних проявлений.
Когда мы ищем причины, позволяющие объяснить тот факт, что в жаркую и сырую ночь воздух лесных районов, примыкающих к прудам и озерам, наполняется тучами мелких насекомых, со всех сторон упорно летящих на свет, то мы находим их в специфической реакции этих насекомых на определенный стимул. Когда на следующее утро мы видим, как много слетавшихся на свет насекомых погибло, нас поражает парадоксальный эффект определенного типа поведения, который все-таки должен был сформироваться в ходе эволюции в таком виде, постольку, поскольку всегда играл существенную роль в деле выживания данного вида. Однако тот факт, что на этот раз инстинктивное поведение насекомых вызвало их гибель, не означает существования у них некоего инстинкта, целью которого было бы всячески стремиться к такой гибели. Когда мы сталкиваемся с подобными вещами в человеческом обществе, они производят на нас еще более сильное впечатление, однако это не дает нам оснований, чтобы приписать им «демонический» характер. Несомненно, что для Фрейда подобный «демонизм» был необходимым звеном на пути к формулированию теории влечения к смерти и выделению навязчивого повторения в качестве главного принципа функционирования психики. В этой связи у нас есть веские основания считать, что Фрейд тогда уже выдвинул гипотезу о существовании «влечения к смерти» и для ее подтверждения пользовался различными проявлениями «неприятной» повторяемости, в то же время используя эту гипотезу для объяснения наблюдавшегося им феномена.
Среди примеров, которые Фрейд приводил как показывающие противоречие принципу удовольствия-неудовольствия, один он считал самым показательным. Это было посттравматическое сновидение, которому «свойственно возвращать пациента в обстоятельства пережитой им некогда травмы, что заставляет всякий раз его просыпаться в страхе». Фрейд отмечал, что возникновение травматического невроза определяется фактором неожиданности, изначальной неподготовленностью человека к произошедшему с ним событию. Это верно и применительно к неврозам, возникающим у людей, переживших автомобильные или железнодорожные катастрофы. Однако во время Второй мировой войны травматические неврозы, часто сопровождавшиеся острыми психозоподобными состояниями, очень часто наблюдались у солдат после длительного пребывания в крайне тяжелых условиях, характеризовавшихся не столь резкой динамикой. Сверх того, травматические неврозы могут появляться и в результате травма-тизации, длившейся в течение долгого времени, в чем мы с горечью могли убедиться на примерах выживших узников нацистских лагерей смерти. У всех этих категорий людей наблюдается общая черта: повторяющиеся сны, которые постоянно варьируют травмирующую ситуацию, включая события, предшествующие психической травме.
Фрейд предложил две трактовки посттравматических сновидений. В рамках первой он высказал предположение, что «эти сновидения [пытаются] совладать с раздражителем через развитие чувства страха, отсутствие которого и стало причиной травматического невроза». Согласно второй, эти сны находятся не под влиянием принципа удовольствия (-неудовольствия), а подчиняются принципу навязчивого повторения, которое, в свою очередь, выражает стремление всех влечений к восстановлению прежнего — неживого — состояния.
Я считаю, что это второе объяснение, выведенное из работы Фрейда «По ту сторону принципа удовольствия», и клинические наблюдения, противоречащие тем, что были доступны Фрейду в его время, вполне укладываются в рамки принципа удовольствия-неудовольствия. То есть повторение травмирующих событий в сновидениях отражает — помимо удовлетворения разнообразных запретных желаний (например, гомосексуальных или мазохистских) и требований «Сверх-Я» (например, «вина выжившего») — бессознательное желание «Я» уничтожить травмирующую ситуацию. Однако эта цель не может быть достигнута без предварительного ослабления воздействия этой ситуации через ее постоянные мысленные повторения. Появляющийся в результате страх представляет собой реакцию «Я» на опасность, не отличающуюся от тех, которые вызывают прочие страшные сновидения, отражающие некую запретную инстинктивную (сексуальную и/или агрессивную) потребность. Прочие примеры, к которым Фрейд обращался с целью подтверждения своих гипотез, могут быть объяснены похожим образом.
Если толкование Фрейдом посттравматического сновидения как лежащего по ту сторону принципа удовольствия вызывает большие сомнения, то его гипотеза о навязчивом повторении как ведущем принципе, действующем за пределами принципа удовольствия, и влечении как «существующем в живом организме стремлении к восстановлению прежнего (то есть неживого) состояния» и, наконец, концепция влечения к смерти лишаются той опоры, которую Фрейд считал краеугольным камнем своих рассуждений1. Прежде чем я выскажу некоторые идеи касательно того, почему Фрейд разработал эти концепции и почему по ходу их создания не проявились обычно так свойственные ему логика и прозорливость, отмечу еще один умозрительный момент в его книге и отношение Фрейда к собственным идеям.
Ближе к концу «По ту сторону принципа удовольствия», после слов о том, как мало наука, следующая «взвешенной дарвиновской линии», способна рассказать нам об истоках и о развитии сексуальности, Фрейд заметил:
«Совсем в другом месте мы все же встречаемся с подобной гипотезой, которая, однако, столь фантастична, что, пожалуй, скорее принадлежит к сфере мифов, чем является научным объяснением. Я не решился бы привести ее, если бы она как раз не удовлетворяла тому условию, к которому мы стремимся. Она выводит влечение из потребности в восстановлении прежнего состояния.
То, что я имею в виду, — теория, которую развивает Платон в «Пире» устами Аристофана и которая рассматривает не только происхождение полового влечения, но и его главнейшие типы поведения в отношении объекта. «Человеческая природа была когда-то совсем другой. Сначала было три пола, а не два, как теперь.
Рядом с мужчинами и женщинами существовали люди третьего пола, соединявшие в себе черты каждого из полов...» Все у этих людей было двойным: они имели по четыре руки, четыре ноги, два лица, двойные половые органы и т. д. Тогда Зевс разделил каждого человека на две части, «как разрезают пополам груши, чтобы они лучше сварились». Когда, таким образом, все живущие разделилось пополам, у каждого человека появилось влечение к его второй половине, «обе половины снова обвили руками одна другую, соединили свои тела и захотели снова срастись».
Должны ли мы вслед за поэтом-философом принять смелую гипотезу, что живая субстанция была разорвана при возникновении жизни на маленькие частицы, которые стремятся снова соединиться посредством сексуального влечения? Что это влечение, в котором находит свое продолжение химическое единство неодушевленной материи, постепенно преодолевает трудности, ибо этому единству противостоят условия среды, наполненной опасными для жизни раздражителями, понуждающими защищаться от внешнего воздействия? Что эти разделенные частицы живой материи достигают, таким образом, уровня многоклеточного организма и передают, наконец, зародышевым клеткам влечение к новому воссоединению уже на более высоком уровне?»