Окончательный разрыв
Именно эта летняя встреча привела к их окончательному разрыву.
Примерно в это время Фрейд впервые пришел к выводу, что «бесконечная» продолжительность анализа может отражать феномен перенесения. 16 апреля 1900 г. он написал Флиссу об окончании анализа одного из своих пациентов:
«Я начинаю понимать, что крайняя длительность лечения типична и связана с перенесением... Я мог бы продолжать лечение, но вдруг меня осенило, что такое затягивание — компромисс между болезнью и здоровьем, весьма желанный для самих пациентов, а потому врач должен не попадаться в эту ловушку».
Неопубликованное письмо от 28 апреля 1900 г. начинается следующими строками:
«Теперь-то ты согласен, что судьба Рима предрешена? Я часто наблюдаю у себя такого рода фаталистическую убежденность, которая весьма способствует моей инертности».
Через двадцать три года этому «фатализму» предстояло сыграть особую роль при первой раковой операции Фрейда. У нас еще будет возможность оценить множество факторов, ставших основой такого поведения (см. главы 5, Ни 13).
Письмо от 7 мая 1900 г., написанное Фрейдом через день после своего 44-го дня рождения, было своего рода продолжением того, которое появилось 23 марта:
«Очень благодарен за теплые слова. Они столь приятны, что, если бы мы были вместе, в некоторые из них я бы почти поверил. Однако лично я смотрю на все это несколько иначе. Я бы не возражал против величественного одиночества, если бы оно не было столь продолжительным и не распространялось бы и на наши с тобой отношения. Однако я сомневаюсь, что может быть найдена полноценная замена близкой дружбе, в которой так нуждается часть — можно сказать, женская часть — моего «Я»1. Что же касается моей работы, то внутренний голос, к которому я привык прислушиваться, оценивает ее гораздо более скромно, чем ты... Никакой критик... не может точнее меня увидеть несоразмерность существующих проблем и моих решений, и я буду справедливо наказан тем, что потаенные уголки психики, куда до меня не проникал еще ни один смертный, никогда не будут носить моего имени и следовать сформулированным мною законам. Когда в ходе борьбы мое дыхание готово было остановиться, я заклинал ангела о пощаде, и мои молитвы оказались услышаны. Но я не стал сильнее, хотя еще с того времени заметно прихрамывал. Теперь мне уже сорок четыре года и, как ты сможешь убедиться этим летом или осенью, теперь я просто старый и измученный еврей. Моя семья настояла на необходимости отпраздновать мой день рождения. Своим величайшим утешением я считаю то, что я не лишил их надежд на безоблачное будущее. Они смогут достичь благополучия, если приложат к тому усилия. Я создал для них лишь некую основу его; я не смог возвести их на горную вершину, откуда они уже бы не могли двинуться выше».